ו<{|POW:Alexandra Romanova (Volkova)|}>•×
Каким бы хорошим отцом Пётр l не был, в конце концов, у него нашлась «работа». Очень важная. Очень срочная. А называется она видимо: «Пётр Великий, глава государства, собирающий империю по щепотке».
– Саша, милая, я бы с удовольствием, – сказал он на прощание, застёгивая камзол. – Но у меня заседание. А потом бумаги. Потом доклад от голландского инженера. Потом опять бумаги. А потом... ещё бумаги.
– Понятно, – хмыкнула я. – Не отвлекаю.
Он провёл рукой по моим волосам – небрежно, но в этом было что-то почти отцовское.
– Попроси Дарью проводить тебя обратно. И, Саша... – он вдруг повернулся, задержался взглядом. – Спасибо за вечер.
– Это вам спасибо, – ответила я.
Он ушёл быстро — как умеют только очень занятые люди. Камзол мелькнул за дверью, шаги стихли, и я осталась одна в странно затянувшейся тишине. Только свеча коптила у двери, а из соседней комнаты доносился тоненький, едва различимый писк — кто-то, возможно, снова расплакался. Я вздохнула и пошла звать Дарью.
Дарья оказалась служанкой с очень уставшим лицом. В тусклом свете коридоров её фигура была почти бесшумной, как привидение. И такая же разговорчивая.
Мы шли молча. Она шла впереди, я – следом. Только скрип половиц да слабый скрежет ветра за окнами. Интересно, сколько здесь этих коридоров? Сколько дверей? Сколько вот таких Дарий, по которым в конце дня просто хочется лечь и отключиться, а их зовут, чтобы проводить кого-то там из «высших»?
Я подумала, не стоит ли всё-таки сказать ей спасибо, но она не оборачивалась. Не замедляла шаг. Не показывала вообще никакой реакции, кроме терпеливого «ещё немного, и мы там».
Парадоксально, но именно в эту минуту я поняла, как сильно мне вдруг не хватает... обыденного. Того, что было когда-то до всего этого.
Когда, если ты шла вечером домой, кто-то обязательно спрашивал:
– Как день? Ты не замёрзла?
Когда тебе могли подогреть чай, если ты вдруг залипла за компьютером.
Когда на ночь тебя целовали в щёку. Или, если было совсем плохо — обнимали.
И даже если ты уже давно взрослая — всё равно.
Сейчас же я шла в тишине. И это был не уютный вечерний коридор с включённой гирляндой и котом на подоконнике. Это было что-то другое. Бесконечно далёкое от привычной жизни.
Когда мы подошли к двери, Дарья молча остановилась. Кивнула — и тут же пошла обратно, не сказав ни «доброй ночи», ни вообще ни звука. Как будто меня вообще не было. Как будто я не человек, а... приложение к истории.
Я осталась стоять. За дверью — покои. За плечами — день. Точнее, вечер. Насчёт «покой» — это, конечно, спорно, но в любом случае других у меня нет. Я толкнула дверь и вошла.
***
Комната встретила меня тусклым светом лампы, которую кто-то всё-таки оставил зажжённой. Плед на кресле, занавески чуть колыхаются от сквозняка, и на столике — чай с липой(откула он тут?), уже холодный. Пахнет воском и деревом.
Я села на кровать и только тогда позволила себе сделать то, что держала в себе всю дорогу:
– С ума сойти...
Сначала шёпотом. Потом чуть громче:
– Ну правда, с ума сойти. У меня. Есть. Сестра.
Я опустила лицо в ладони и рассмеялась — не весело, а от абсурда.
– У меня есть сестра! Маленькая, с крошечными пальцами, с этими глазками, похожими на... даже не знаю. На весну, что ли? На начало.
Я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.
– У Саши, которой семнадцать с небольшим. У Саши, которая до сих пор иногда путается, какой сегодня день. У Саши, которая не умеет плести косы и делает вид, что разбирается в политике. У неё — сестра.
Я усмехнулась.
– Всё, что мне в этом мире не хватало, – пробормотала я. – Это ещё одной маленькой ответственности.
Но ведь это была не просто ответственность. Это было... тепло. Что-то, что возникло внезапно и заняло в груди место, которое давно пустовало. Потому что в своём времени — в том, старом, прошлом, настоящем — сестры у меня не было. Не было и не должно было быть. А теперь есть.
И от этого становилось как-то... по-домашнему. Даже несмотря на каменные стены, служанок-призраков и слишком серьёзных царей.
Я скинула туфли — промучилась в них весь вечер, дурацкий каблук и шнуровка, кто это вообще придумал — и села на подоконник. Открыла окно.
Ветер был сырой, с реки. Где-то вдалеке светились огни. Может, у порта. Может, просто факелы на стенах. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка. Где-то...
– Где-то, в другом мире, меня уже бы обняли. Уже бы сказали: «Саша, ты молодец». Или хотя бы: «Ты не забыла зарядку на завтра?»
Я втянула воздух.
– А сейчас — ни доброй ночи. Ни сказки. Ни поцелуя. Ничего.
Вдруг стало до слёз обидно. От этой взрослости, которая пришла слишком быстро. От того, что в семнадцать с лишним ты вроде как уже не имеешь права хотеть, чтобы тебя кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо. Что ты не одна.
Я закрыла окно, вернулась к кровати, села. Одеяло было прохладным, но это даже приятно. Я улеглась, уставилась в потолок.
– Я — Саша. И у меня есть сестра.
Словно чтобы убедиться.
– Маленькая. Новенькая. Настоящая.
И пускай это звучит как из плохого фильма. Пускай в этом больше сюрреализма, чем в череде питерских пробок. Но факт остаётся фактом.
Мир изменился. Я изменилась. Всё изменилось.
Я перевернулась на бок. Вздохнула. Закрыла глаза.
Где-то там, в огромном, гулком дворце, среди дел, докладов и карт с красными линиями, кто-то продолжает чертить будущее. Кто-то шепчет у колыбели. Кто-то считает, что я — часть их мира.
А я просто... хочу немного поспать. Потому что завтра опять быть Сашей. И столицей. И кем-то, кого не целуют на ночь, но который уже научился справляться.
***
Проснулась я с первым пением птиц. Ну хотя бы не с криком «РОТА, ПОДЪЁМ!», как бывало раньше. Спасибо Кате.
Проснувшись я приняла решение...лежать.
Ну, а что? Хули я вообще должна вставать? Здесь же н кто не заботится о том, сделала ли Сашенька зарядку с утра? А зубки почистила?
Здесь все более суровое..к сожалению.
Ну не сказать, что мне здесь не нравится. Хоть в другом мире я родилась с золотой ложкой во рту.
Родилась, чтобы стать столицей. Мне кажется, или я выиграла в лотерею? Это просто лютый Джекпот!
Действительно, у столиц открывается множество дополнительных функций. Разве не круто?
У них больше возможностей.
Больше денег.
Больше власти.
Мы выше всех.
И да, я действительно так думаю. Поэтому место столицы никому не отдам, прости Миша!
Вот тут-то до меня и дошло о чем я думаю.
«Пиздец, ещё вроде только начало восемнадцатого века, а я уже думаю так, будто я в двадцатом..»
Вдох-выдох, Саш. Ты ещё даже не столица, блин!
Но скоро ей буду!
Если все только пойдёт по плану...
А ведь действительно. Вся история может перевернутся с ног на голову, и я не стану столицей.
Нельзя этого допустить!
Ладно..если я не стану столицей, то конечно пообижаюсь и перебьюсь, но что если произойдёт нечто более крупное. Не будет какой нибудь войны, или сражения. Это ведь тоже в корне изменит ситуацию.
А за всё такие "повороты событий" обычно отвечают столицы государств и из правители.
Значит мне нельзя будет использовать все свои плюшки на максимал, так ещё и правителей держать в узде прийдётся.
Чё так сложно, а?
Дали бы просто задание сидеть ровно на заднице, не шевелится и нихрена не делать...
Окей, это тоже я бы не смогла сделать. Зная то меня.
Ну если я всего лишь навсего создам несколько крутых штук из будущего, чисто для себя любимой, то все будет норм? Думаю что да, но.. КАКИМ ТАКИМ ОБРАЗОМ Я ЭТО СДЕЛАЮ!?
Сложно, очень сложно. И именно поэтому воспользуюсь своей самой любимой фразой, которая используются мной постоянно. Будем разбираться с решением проблем, по мере их наступления.
А сейчас. Стенд ап! Не, не шутки слушать сейчас будем. Воля не прийдёт, а Комисаренко в розыске. Всего лишь навсего я поднимаю свой ленивый зад с мягкой перины
Встала, потянулась, зевнула. Типичная я по утрам.
«Ну и что теперь мне делать то?»
Кстати, я заметила что мне под кровать подложили нечто, благодаря чему я могу теперь спокойно заползать и слезать с кровати. Типо табуретки что-ли? Непонятно. Но в любом случае удобно. Удобнее чем раньше.
А ещё, кое что такое, на что я должна была обратить внимание намного раньше. Моё зрение. Оно стало намного лучше. Я прямо таки готова от радости прыгать. Оно теперь прямо таки идеальное. Чувствую себя как будто бы я какая нибудь Белла Свон
В самом то деле, хорошее зрение это очень хорошо. Теперь мне не приходится жмурится, чтобы увидеть нечто вдалеке без очков.
Но вдруг, в дверь постучали.
«Кого это там ненасытная принесла?»
Не успела я громко крикнуть
«ЗАНЯТО» «Входите!», как некто вошёл. Без моего царского разрешения. Какое неуважение!
– Александра Петровна, это я – пропищал знакомый голосок. Это оказалась Лидия Ивановна.
– Ох, Лида. Ты что-ли? – спросила я и так заранее зная ответ.
– Да. Да, это я.
– А для чего ты сюда пришла?
– У тебя же, Александра, сегодня встреча.
Я нахмурилась.
– С кем?
– Ну с этим, как его там – Лида тоже нахмурилась видимо вспоминая что-то – Ну с мастером. Из Франции. Про твои покои будет идти речь.
– Ааа – понимающие протянула я.
Но потом до меня дошёл один "маааленький" нюанс.
– Так. То есть про то, что я хочу новые покои я заикнулась вчера, при разговоре с Петром Алексеевичем, правильно?
Лидия кивнула головой.
– Все правильно моя гос..Александра.
– Сам мастер из Франции, так?
– Ну вроде бы оттуда во – неуверенно произнесла Лидия Ивановна – Либо из Италии
– Без разницы – отрезала я – Всё равно для меня непонятно. Как он так быстро добрался оттуда, до нас?
Лида хихикнула и объяснила.
– Он давно уже у нас. Когда царь батюшка ездил на Запад, взял его сюда. А этот "мастер на все руки" и не против то был.
– Теперь уже немного яснее – кивнув головой сказала я.
– Ещё какие то вопросы, Александра? Или мы можем уже собираться?
Да. Вопросы есть. И много их, Лид, много. С чего бы начать?...
– Да. Есть парочку вопросов. Лида, что происходит во дворце и России в целом?
Да. С какой то стороны вопрос глупый, но что поделать?
Я просто хочу сверится, все ли идет как нужно. Ну ладно..насчет дворца я специально спросила. Ну должны же тут быть разные интриги! Как без них то выжить!?
– Ой, Александра Петровна, с этими вопросами вам не ко мне. Я в политике не очень сильно разбираюсь, да и не надобно мне этого!
– Ну а так. Твой взгляд на нынешнюю ситуацию? Просто расскажи про все что знаешь, пожалуйста!
Я сделала умоляющие глазки. Это всегда работает, особенно с такими людьми как Лидочка.
– Ну ладно – сдалась она – Расскажу.
Я победно захлопала в ладоши.
– Спасибо Лида!
– Ну...Говорят, царь Пётр совсем с ума сошёл: то он бреет боярам бороды, то наряжает их в заморские кафтанчики — узкие такие, как у немцев. Кто против — тому топор. А мне-то что? Я девка бедная, с малых лет при дворе посуду мою да пол мету. Но и мне перепало — приказали платок носить по-немецки, чтобы волосы не было видно, да юбки укоротить, чтоб ходить можно было быстрее.
Я заинтересовано слушала. Пока вроде как все совпадает. Петя действительно сошёл с ума со своими бородами. Хотя тут я соглашусь. Вы бы знали как сложно рисовать эту бороду. А усы!?
Лида же тем временем продолжила. Она начала немного размахивать руками, да так, что я даже подумала что у неё есть итальянские корни.
– В палатах шум да запах свечей. Господа готовятся к очередному ассамблее — это такие ихние сборища, где пьют, пляшут, да с заморскими офицерами щебечут. А нам, служанкам, покоя нет: подай то, убери это, сбегай к повару, протрись под печью.
– Бедняжки – прокомментировала я, а Лидочка лишь махнула рукой и ответила.
– Зато хоть тепло в доме — в сени жутко, и подолы к валенкам примерзают.
Я кивнула, якобы что-то поняла.
– А на улице… на улице мороз такой, – я посмотреоа в окно. Там была лютая метель – Что скулы сводит. Лошади в инее стоят, люди торопятся, носы красные, бороды в снегу. Кричит кто-то у ворот — крестьяне опять просят впустить к царю с челобитной. А им — пинок да вон.
Я горько улыбнулась. Века идут, Россия матушка не меняется.
– Говорят, налогов новых ввели — и на бани, и на бороды, и на печи. Народ ропщет, но молча: знают, не по их это части — царя обсуждать.
Да. Ничего не меняется. Как я и говорила.
– А у нас, служанок, свои заботы: в корыто тёплой воды налить, чтобы господа могли ручки помыть, да бельё высушить у печки, чтоб не затхло. И всё по расписанию, не то окрик, не то розга. – я вздрогнула. Бедненькие. За что же их так? А Лида заметив моё изменившееся выражение лица утешительно погладила меня по голове и произнесла – Да и ладно. Все хорошо, Саш. Я своё дело знаю.
Я ей не поверила. Впервые.
Ведь, я польностью понимаоа, что все ненормально. Все не хоршо. Так нельзя. Надо что-то с этим делать. Лида продолдила свой рассказ.
– Но всё равно странно: весь мир будто вверх дном. Мужики идут в солдаты по указу — теперь всех записывают в полки, даже крестьян. Говорят, война будет — со шведами, да и с османами что-то назревает. А у нас в доме две госпожи плакали: их братьев призвали. Я подала им уксусу понюхать — только бы не в обморок.
Войн с Турцией действительно булет много. Даже наверное больше чем с Польшей.
– Живём, как можем. Близкие девки шепчутся на кухне: говорят, царь скоро прикажет всех женщин в платьях танцевать с чужими мужиками на балах. Вот смех! Да кто ж это вытерпит, чтоб с чужим рядом, да ещё и музыку слушать? Срамота, а не жизнь! А нам, служанкам, остаётся только шептаться и ждать — что ещё придумает этот наш Пётр?
М-да, много чего придумает. И не факт, что вам понравится. Но героически обещаю, что постараюсь придержать его коней
– А пока... зима. Длинная, лютая. Снег скрипит под ногами. Я уже жду, не дождусь весны, когда все оттает.
Образовалась тишина. Лида окончила свой рассказ.
Я робко обняла её. Как же мне было её жаль. Да и других прислуг тоже.
– Я обязательно это исправлю – пообещала я ей.
Лила встревоженно вырвалась из моих объятий и запротестовала.
– Не стоит, Александра Петровна. Правда не стоит.
– Нет, Лида. У тебя все наладится. Я обещаю.
– Александра...
– Я все сказала – отрезала я мотнув головой.
На минуту, в моих покоя воцарилась тишина.
– Лид, – тихонько позвала я её – Если ты не против, то расскажи мне ещё, пожалуйста, про сам Зимний Дворец и слуг.
– Зимний Дворец? – приподняв бровь спросила она.
– Ну или как вы называете этот дворец?
– Просто «Дворец»
– И все?
– Ну да, а что?
– А где же оригинальность?
– А зачем она нужна?
– А как же иначе? Как без неё то?
– Ну как то справляемся...
Я улыбнулась. Вроде бы, Лидия разговорилась. Значит теперь можно снова задать вопрос.
– Так расскажешь?
– А про что именно?
– Сплетни! – мгновенно произнесла я. Ну а что? Почему бы и нет?
– Ну ладно – Лидия хитро улыбнулась – Расскажу я тебе сейчас про одну парочку...
– Я заинтригована!
– Расскажу тебе, как оно есть — не по слухам, а по тем взглядам, что прячутся за шторами и вздохам у самовара. Мальвина Сергеевна — служанка не простая, хотя и пол моет, и чай подаёт, как все мы.
Тут я прервала её.
– Та самая Мальвина Сергеевна, которая упала без чувств у меня в покоях, узнав что я умею и говорить и ходить?
Лида хмыкнула.
– Да, это она. Я продолжу?
Я кивнула.
– Ей лет двадцать, не больше, но держит себя с таким достоинством, будто барыня недоучившаяся. Говорят, у неё в роду были дьячки или что-то там умное — это по глазам видно: глядит не просто так, а будто в душу заглядывает.
Действительно. Мальвина это, так раз таки умеет, так смотреть.
– Ходит она, юбку чуть поправляя, тихо, скользя по коридорам. Волосы русые, заплетены аккуратно, под платком только локон выскочит, а уж тогда у Михаила Одихмановича глаза загораются. Он у нас дворецкий, думаю ты его помнишь. Строгий, вежливый, лет двадцать шесть, бороду по царскому указу сбрил, но усы оставил. Строен, как кипарис, и всегда в порядке — ни пятнышка на кафтане, ни лишнего слова.
Да. Тот дворецкий действительно был с иголочки, но тем не менее я видела озорной огонёк в его глазах.
– Так вот, Михаил ухаживает. Не нахрапом, как иной грубиян, а аккуратно: то леденец принесёт, будто случайно, «для усталости снять», то заступится перед старшей горничной, Надьей – тут я поморчиоась. Не люблю я Надьку – Если та ворчит, что Мальвина якобы задержалась на кухне.
– А Мальвина? – спросила я с неподельным интересом.
– Мальвина всё это замечает, – ответила Лида – Но делает вид, будто нет. Щеки у неё розовеют, когда он в комнату входит, но смотрит строго вперёд, и слова — только по делу: «Да, Михаил Одихманович», «Нет, Михаил Одихманович».
Я улыбнулась. Независимая женщина. Всё как мы любим. Феменистическое общество принимает её!
– А мы, девки, шепчемся, когда стирку полощем или полку метём: «А ведь пара из них вышла бы ладная!» Только она всё как-то остерегается. Говорят, боится быть замеченной — при дворе всё под оком, всё под слухом.
– А может, сердце её не знает, можно ли верить в ласку, когда кругом столько суровости и перемен? – предполодила я – Может, ждёт чего-то настоящего, не дворцового.
– Возможно – согласилась Ивановна – Но вчера... вчера я видела, как он ей варежки подал — простые, шерстяные, но вязаные руками. И сказал тихо: «Зима долгая, Мальвина Сергеевна, берегите пальцы». А она взяла и не отказалась. Просто кивнула, но я видела, как губы у неё дрогнули.
– Кто знает... Может, к весне и не только снег растает – тихонько хихикнув произнесла я.
– Совет им, да любовь.
– Именно так. А что насчёт Надьи?
– Ах, Надья… Та самая, что щёлкает языком, если ты опоздала на два вздоха, и хмурится так, будто всю жизнь носила на плечах корону ледяную. – я кивнула головой. Именно про эту Надьку то я и спрашивала – Старшая горничная, повелительница ведра и венчика, – я хихикнула. Мойдодыр ей в пару! – Она знает, где что лежит, кто где проштрафился, и кому надо подлить вино с улыбкой, а кому — с холодком. Мальвина вздрагивает от её взгляда, мы все — тоже. Но старые служанки говорят: «Не будь спешна осуждать — сердце её уже один раз сожгли».
Я нахмурилась. Что же это означает?
– Ещё до того, как стать горничной при дворе, Надья была девушкой из старообрядческой семьи. Отец у неё был мастер-кузнец, почитаемый в их селе под Ярославлем, а мать шептала молитвы так, будто сама Богородица стояла рядом.
И чего же она тогда в Петербурге забыла то?
– Надью готовили к спокойной, праведной жизни, но случилось, как в сказке, только не доброй: в их село прислали молодого писаря — ловкого, красноглазого, с голосом мягким, как масло. Надье было шестнадцать, и она — строгая, правильная — впервые сбилась с пути. Он шептал ей о Петербурге, о свободе, о том, что «ты у меня одна, Надюша».
Ох, к сожалению это слишком знакомый мне сценарий. Он ее киданул?
– Они бежали – сказала я, зная об этом наперёд.
Лида утвердительно кивнула.
– Бежали. Он увёз её на подводе — ночью, как в балладах, только без песен. А в Петербурге всё пошло не так. Он продал её — не совсем как в трактир, но почти: приставил в дом к богатой вдове, где Надью учили «служить по-дворянски». А потом исчез. Просто исчез, не оставив даже слова.
«Вот же козёл!» – разярённо думала я.
– С тех пор Надья служит — сперва в одном доме, потом в другом, и наконец попала ко двору. Здесь она возвысилась — но от счастья ли? Она сделала себя холодной, чтобы больше никто не посмел растопить её доверие. Стала идеальной служанкой, чтобы не быть больше наивной девушкой с узелком. Прошлое своё не вспоминает — разве что в тихие ночи, когда никто не видит, ну она думает, что никто не видит, она гладит тот старенький медальон у себя на шее. Говорят, там вышивка — слово «прости» с изнанки.
Я просто обомлела. Такая сложная жизнь у этой женщины. Мне её действительно жаль.
– Вот потому она и строгая. – проищнесоа Лида – Потому и ворчит на Мальвину — боится, как бы девка не пошла той же тропой. Она не подлая по злобе — она подлизывается вверх, потому что это щит. А вниз… вниз она ворчит, чтобы спасти, хоть и сама этого не признаёт.
– Так вот она значит что. Надья не ледяная — обожжённая – с горечью в сердце произнесла я. И почему де я раньше была так к ней строгая. Мне теперь стыдно.
– Так оно и есть – ответила растроенная Лидия Ивановна.
Ну вот... я вновь её расстроила. Ну пиздец. Надо бы перевести тему.
– Ну а что насчёт тебя самой? А Лида?
Ивановна смущённо улыбнулась.
– Ох… как же рассказать так, чтоб не смеялись? Ну да ладно, попробую, коли уж начали вы спрашивать.
Не буду. Не буду смеятся, зачем же мне это?
– Служу я при дворе почти с тех пор, как себя помню. Родом я из белой семьи — я непонятливо посмотреоа на нее. Белая семья? Лила поспешила обьяснить – Не самой знатной, но и не крестьянской.
– Ага, теперь понятно
– Отец мой был писарем у боярина, а когда помер от чахотки, мать отвела меня в Москву — сама без сил осталась, а мне судьбу строить надо. Там я сперва при конюшенном дворе помогала: воду носила, сбрую чистила. А потом случилось чудо — меня взяли к царю в службу, при самой кухне. Я тогда и нож держать боялась, и слово сказать — только делала всё по порядку, чтоб не прогнали.
Ого. Не думала я что Лидочка когла своими нежными руками делала такую работу.
– Переезд в Петербург был, как с сон наяву: всё сыро, всё новое, и как будто весь мир другой стал.
Я неловко улыбнулась. Ну да, я.
– А теперь вот я уже на равных с другими девками, умею чай подавать, свечи не капать, слова держать при себе — чему Надья нас учит с такой строгостью. Всё по порядку. Всё как должно.
Упоминание о Надье кольнуло моё сердце и Лидино видимо тоже, ведь она замолчала.
Кстати, сердце! Что у Лиды в плане чувств?
– А что насчёт любовных дел?
Ивановна зарделась.
– Сердце… сердце по порядку жить не умеет. Есть тут один — Никодим его звать. Дворянин, но, как у нас шепчутся, «самый бедных из богатых». Одежда у него поношенная, но спина прямая. Глаза — будто синие льдинки, только тёплые. Ему едва двадцать, а уже толкует с другими молодыми людьми о кораблях, реформах, и о том, как «Россия встанет с колен» — а я стою сбоку с подносом и глупо улыбаюсь, будто у меня ключица вдруг стала сахарной.
Ах, как это...мило? Не знаю...
– Он иногда смотрит на меня. Не просто так — с тем взглядом, что будто бы говорит: «Я вижу тебя». Не служанку. Не девку с кувшином. А меня. Лидию.
– Так подойди к нему!
– Подойти — не смею. Что скажу-то? «Извините, сударь, вы не хотите чаю, и — может быть — моё сердце в придачу?» Смех же.
Я хихикнула. Действительно смешно звучит.
– Да и Надья косо смотрит — мол, не забывай, где твоё место. А у нас, служанок, места не у сердца, а у порога. Только ночами, когда снег бьётся в ставни, я думаю: а вдруг всё не зря? Вдруг он тоже боится? Ведь в сказках всё же бывает, что принц глядит на деву, а не на её поднос.
– Я устрою вам встречу! Вы поженитесь!
– Эм, Александра..
– Так оно и будет.
– Ну ладно..так что, одеваешся на встречу к тому француза.
– Ну давай.
– Сейчас позову других служанок.
– А можно только ты здесь останешся? Не хочу чтобы тут были другие...
– Ну хорошо. Я только принесу платье.
***
Я стояла на пуфике перед высоким зеркалом и страдала. По-другому это и не назовёшь. Новое платье было красивое, конечно, но ужасно неудобное. Особенно вот эта штука — корсет. Кто придумал его вообще? Наверное, какой-то человек, который не умел дышать, и решил, что никто не должен уметь.
— Лидочка, ну зачем мне это... железное ведро? — простонала я, трогая его с подозрением.
— Это не ведро, Александра. Это корсет. И он подчёркивает осанку, — Лидия Ивановна говорила мягко, как всегда. Она добрая. Но это не значит, что корсет стал приятнее.
— Я и так осанистая, — возразила я и выпрямилась. Но сразу же пожалела — корсет давил в живот. — У меня спина ровная, как у генеральской дочки!
Лидочка только вздохнула и улыбнулась.
— Генеральская дочка ты и есть, только теперь ещё и петербургская госпожа. К тебе дизайнер едет, сам господин Маркус де Салюа! Будешь с ним говорить по-французски? Или по-итальянски?
Вот тут я оживилась. Я уже и забыла про этого француза. А ещё у меня куча идей, которые он точно не сможет воплотить в реальность, ну зато я смогу его побесить.
— Конечно, буду! А можно, я ему скажу, что хочу потолок в звёздах? Чтобы ночью можно было считать звёзды, а утром — прятаться от солнца? И ещё, я хочу, чтобы под кроватью был ящик с секретом. С тайной кнопкой!
Я даже подпрыгнуть хотела от волнения, но платье и корсет сказали мне: "Сиди, девочка". Пришлось снова морщиться.
— Только не называй меня "госпожа Александра" при нём. Ну пожалуйста, Лидочка! Просто Саша. Или Александра.
— Как скажешь, Александра, — сказала она, поправляя мою юбку.
Платье... Ну, оно было красивое, спору нет. Цвет — как у лепестков винной розы. Серебряные ленточки по бокам, широкая юбка на обручах (ненавижу их!), кружевные рукава, аж до самых пальцев. Шнуровка на груди — как паутина. Я так и сказала:
— Паутинка для мух. Или для меня.
— Ты как кукла, — сказала Лидочка, глядя на меня в зеркало.
— Не как фарфоровая. Я как деревянная! Мне жарко. Двигаться нельзя. Чесаться нельзя. Если я упаду, меня не соберут по кускам — я просто застряну в платье и буду лежать, как капуста.
— Какая капуста? — Лидочка смеялась. Я её развеселила. Это приятно.
— Я не хочу быть принцессой. Хочу быть архитектором. Или полководцем.
— Полководцы не носят платья.
— А я буду первая. Все будут говорить: "Вот идёт великая Саша, полководец в кружевах".
Я слышала, как за дверью кто-то остановился. Наверное, слуги. Ещё два дня назад я не говорила вообще. Притворялась. Мне было лень. А теперь — ну, теперь же скучно просто молчать. Столько всего интересного!
Как много кого можно побесить!
Когда платье, наконец, улеглось на мне как надо (ну, почти как надо), я сошла с пуфика.
— Ведите меня к господину дизайнеру. Но медленно. Мне нужно репетировать торжественную походку.
— Он ещё не приехал во дворец, Александра. Через полчаса будет.
Я надула губы. Но быстро придумала кое-что.
— Тогда давай пока выберем, куда я спрячу шкатулку с шифром. И где будет висеть портрет моего врага.
— Врага?
— Конечно. У Наполеона были англичане. У Ньютона — Лейбниц. А у меня... пока нет. Но я найду.
Лидочка непонятливо приподняла бровь, но все же улыбалась, а я шла по коридору. Медленно. С гордо поднятым подбородком. Как будто я уже командир. Или архитектор. Или командир-архитектор в кружевном платье.
И пусть платье тесное. И пусть говорить со взрослыми иногда утомительно. Но сегодня я — героиня.
Потому что я надела это грёбнанное платье!
