От СПБ до ЕКБ один поход к психиатру(Попаданки в ПВЛ)

ו<{|POW:Alexandra Romanova (Volkova)|}>•×

Маркус ушёл сам. Без крика, без сцены, без драматичного "я тебя всё равно запомню навсегда".(хотя ладно, намеки на это были) Просто тихо, сдержанно, как будто его здесь и не было. Я даже не посмотрела ему вслед, хотя, конечно, слышала, как щёлкнула дверь, как снаружи чьи-то шаги растянулись в гулкой тишине коридора. Он всё понял. И ушёл. А я осталась. В этой комнате, где потолок такой высокий, что кажется — облака скоро начнут капать на ковры. Где мебель дороже, чем вся моя жизнь в прошлом. Где зеркало в золочёной раме смотрит на меня с видом "ну и что ты теперь будешь делать, дура?" Я плюхнулась на кровать, уткнулась лицом в подушку, из которой пахло чем-то пряным и холодным, как будто туда кто-то рассыпал перец и мяту, — и пролежала так несколько минут, даже не моргая. Просто слушая, как в голове звенит пустота. Потом перевернулась на спину, уставилась в потолок и сказала: — Ну и пошёл ты, Маркус. Без пера и блокнота не возвращайся. Тишина промолчала. А я хмыкнула, потянулась за пледом, но не укрылась. Просто замоталась в него, как в кокон, оставив одну ногу наружу. Вечно я так делаю — даже когда злюсь. Особенно когда злюсь. Или когда чувствую, что вот-вот расплачусь, а делать этого нельзя. Именно в такие моменты у меня всплывает прошлое. Мой — чёрт бы его побрал — двадцать первый век. Я не знаю, что там у других людей: может, у кого-то в голове проносится бабушка, запах борща, запах подъезда, автобус на четвёртке. У меня — гипермаркет. Вот прям сразу: гипермаркет. Я вижу, как автоматические двери распахиваются, как мы с Катей заходим внутрь, толкая тележку, которая предательски пищит на каждом повороте. Она — в своей зелёной куртке с белым мехом, я — в тёплом худи и каких-то дурацких джинсах, которые ей казались суперстильными, а мне — очередным злом моды. — Саш, смотри! — она ржёт и тычет пальцем. — Это же как у нас было! Помнишь? И она суёт мне коробку с пластиковыми солдатиками. Маленькие зелёные, с нелепыми лицами. Я смеюсь. — Помню. Ты проигрывала в каждой битве. Даже когда у тебя было три полка, а у меня — двенадцать бойцов и один танк без колёс. — Потому что у тебя фантазия, — говорит она с серьёзным видом. — А у меня просто здравый смысл. Она тогда взяла себе киндер, а я — маленькую игрушку в виде крокодила. Потом мы пошли к прилавкам с печеньем, где устраивали дегустации, и ели по три штучки, делая вид, что выбираем между "овсяными" и "шоколадно-банановыми". В конце я украла коробку с теми самыми солдатиками. Катя не знала. Она подумала, что я их просто купила, потому что "заслужила, как победительница детской войны". — И зачем ты это сделала? — спросила она позже, уже дома. — Деньги у нас были. — Потому что могу, — ответила я. — И потому что скучно. Скучно — это ключевое слово. Жизнь тогда была скучной. Вот правда. Телефоны, новости, контрольные, бессмысленные разговоры, родители в вечной усталости, обеды из полуфабрикатов. Мы не жили — мы выживали. Как те самые пластиковые солдатики, которых расставляют на полу, а потом засылают в небытие, когда заканчивается игра. И тогда — на фоне всей этой унылой серости — мы начали играть по-крупному. Катя была мозгом, я — хаосом. Я придумывала планы, как подменить оценки в дневнике, как сбежать с контрольной, как вломиться на закрытую вечеринку. Катя сначала смеялась, потом начинала участвовать. А потом однажды сказала: — Знаешь, Саш… если бы у нас была машина времени — ты бы обязательно нажала на кнопку, даже не зная, куда она тебя отправит. — Конечно, — ответила я. — Потому что, в отличие от всех, я хотя бы не боюсь жить. Иронично, да? Теперь вот живу. В восемнадцатом веке. С императорскими интригами, балахонами, лакеями, сквозняками, Маркусами и дворцами, где из окон видно неон будущего, если достаточно долго всматриваться. Иногда я думаю, что именно я и нажала на ту кнопку. И увезла нас обеих в какую-то альтернативную ветку. Только Катя теперь Екатерина, а я — её старшая сестра с вечно грязными мыслями и пустыми карманами. Смешно. Я села на кровати, откинула плед, пошарила ногой в поисках туфель — и нашла только одну. Ну и пусть. Кто сказал, что прогулки по Зимнему должны быть в обуви? В конце концов, я родилась по приколу. Похоже, и умру — по той же причине.

***

Я вышла в коридор босиком. Это не было каким-то вызовом обществу или протестом против монархии. Просто вторая туфля куда-то укатилась, а я не захотела терять импульс. Если уж решила идти — значит, идти. Хоть в пижаме, хоть в короне, хоть с одной ногой в двадцать первом веке. В коридоре было прохладно, сквозняки шныряли, как шпионы: незаметные, цепкие, хлестали по плечам невидимыми пальцами. Слева — двери покоев, справа — зеркала, золото, лепнина, бра. Огромные окна, затянутые тяжёлыми шторами, будто кто-то специально решил: "давайте-ка сделаем всё красиво, но так, чтобы никто ничего не видел". Я зашагала вперёд, обнимая себя за плечи. Зимний дворец — он как живое существо. Он дышит. Он бурчит где-то внутри, как желудок, он скрипит костями лестниц и позвякивает люстрами при каждом шаге. В нём всё неправдоподобно — потолки слишком высокие, колонны слишком гладкие, запахи слишком плотные, как будто можно укусить воздух и почувствовать вкус муската, свечной копоти и старой бумаги. Прошла мимо одной из боковых лестниц, где всегда холоднее, чем везде — потому что окна туда не выходят, а стена граничит с улицей. Там пахнет железом и прошлым. Там лакеи шепчутся между собой, пока думают, что никто не слышит. Там иногда можно найти засохший листок, который каким-то чудом занесло сюда с набережной. В этом дворце даже ветер — дипломат. А я шла всё дальше. Полы здесь паркетные, вензеля — резные, ковры — как из сказки. Всё скользит между реальностью и грёзами. На стенах — портреты таких серьёзных людей, что мне хочется подмигнуть каждому. Мол, расслабьтесь, батеньки. Вас всё равно потом в музей повесят. Или забудут. Мимо меня промелькнула горничная — юркая, как ласточка. За ней — ещё одна, чуть постарше. Они явно куда-то спешили, перешёптываясь. Из их диалога я выхватила: — …а я ей говорю: ты попробуй с графом-то так заговори… — Да ты что! Сама слышала? — Ага. Да у них там, говорят… Я не успела расслышать конец. Они свернули в боковой коридор и исчезли, будто их придумала моя голова ради антуража. Впрочем, в этом дворце очень много того, что будто бы придумано. Стены шепчутся. Полы вздыхают. Время скользит по ним босыми ногами, как я. Я свернула направо, на галерею. Это одно из моих любимых мест — окна там высокие, свет падает полосами, и если идти по ним, то чувствуешь себя словно на сцене. Как будто ты — актриса, и на тебя направлен прожектор. А публика — это портреты, слуги, призраки, и один-единственный случайный зритель в будущем, которому ты зачем-то передаёшь эмоции через века. И вот в этот момент я их и увидела. Михаил и Мальвина. Стояли у окна. Близко друг к другу. Лица у обоих были мягкими, чуть смеющимися. Мальвина смотрела на него снизу вверх, а он — на неё сверху вниз, чуть наклоняясь, как будто прислушивался к её дыханию, к сердцебиению, к самой сути. Она что-то тихо говорила, он отвечал, кивнул, взял её руку. Я застыла. На этом расстоянии меня не видно. Тень, угол, да и они так поглощены собой, что хоть царь Пётр восстань из мрамора — не заметят. Я замерла за колонной, словно какое-то древнеримское привидение. Но мне не было неловко. Наоборот — как будто всё стало правильно. Михаил — дворецкий. Мальвина… ну, она вообще как из другого романа. И всё же они вместе выглядели так, словно это судьба. Без лишнего пафоса, без трагедии. Просто тихо и правильно. Я вдруг поняла, что улыбаюсь. Не язвительно, не криво. Просто… по-человечески. И это даже немного пугало. Потому что обычно я всё пропускаю через фильтр иронии. А тут — нет. Просто тепло и чуть щемяще. Он погладил её ладонь. Она прижалась щекой к его плечу. Всё. Я отошла. Тихо, на цыпочках, стараясь не скрипнуть полом, не задеть взглядом. Пусть будут. Пусть это случится. В этом дворце не так уж много настоящего. А у них — настоящее.

***

Отойдя от любовной сцены Михаила и Мальвины, я сначала хотела повернуть назад. Ну знаете — драматично развернуться, кинуть взгляд через плечо, прошептать: «ах, любовь...» и вернуться к себе в покои, где можно спокойно поныть под подушку, вспоминая собственные катастрофы. Но вместо этого пошла в сторону противоположного крыла. Где детские. К Ксюше. Она, как ни странно, была единственным человеком в этом огромном дворце, который не пытался меня оценить, не судил за фамильярность, не просчитывал, как использовать. Она просто визжала, когда видела меня, тянула руки, хватала за волосы и болтала что-то неразборчивое. В этом была святая, абсолютная любовь. Без интриг, без титулов, без золота. Ну, может, с соплями. Но сопли — это простительно. Пока шла, наблюдала. Жизнь во дворце — штука очень живая. Как тараканы в кухне или мыши в стенах, она вечно шевелится, вечно шумит. И если ты не идёшь громко и пафосно по парадному коридору, а выбираешь путь немного в обход — то обязательно услышишь что-нибудь интересное. Так и вышло. За одной из дверей — не самых парадных, но вполне себе рабочих — услышала крик. — Я тебе говорю, ты это нарочно сделала! — визг, гневный, срывающийся. — Да не трогала я твоё платье! Оно и так было как тряпка, — отвечала другая, с хрипотцой и, я бы сказала, знатным самомнением. Я не удержалась. Чуть приоткрыла дверь. Две служанки — молоденькие обе, одна рыжая, другая темноволосая. У рыжей — лицо в слезах, в руках скомканное, испорченное платье. Ткань разодрана, оборка сорвана. Вторая — стоит, скрестив руки на груди, явно довольная собой. — Что тут у нас? — протянула я с самой сладкой интонацией, заходя внутрь. Рыжая всхлипнула, вторая резко выпрямилась, как будто её током ударило. Обе уставились на меня с видом «а нас сейчас уволят, да?». — Ваше… ваше высочество… — пролепетала одна. — Не высочество, а кара небесная. Продолжайте, я просто послушаю, — я села на ближайшую скамью. — Ну же, кто из вас злая мачеха, а кто золушка? Они переглянулись. Рыжая вздрогнула. — Она разорвала моё парадное. Я его два месяца копила! Оно мне нужно было на праздник у мадам де Ланж… — Она просто вечно заигрывает со всеми. Особенно с Василием. А он же... — Я не виновата, что он тебя не замечает! — Замолчи! Я подняла руку, изображая судейский молоточек. — Всё, стоп. Суд объявляет перерыв. Язык на полку. И теперь слушаем важную информацию. Обе снова замерли. — Знаете, что я думаю? — я встала. — Я думаю, что вы обе вели себя как дурочки. Одна — потому что злится и мстит. Другая — потому что плачет и жалуется. Это всё очень по-женски, конечно, и страшно драматично. Но, девочки, знаете, как надо решать конфликты? Они неуверенно качнули головами. — Танцем. Или кулаками. Но если у вас нет ни одного, ни второго — придётся просить прощения. Я подошла к той, что разодрала платье. — Так, имя? — Анфиса… — Анфиса, чудесно. Анфиса, ты можешь сказать: «Извини, я повела себя отвратительно»? Она замялась. Я приподняла бровь. Анфиса сдалась: — Извини. Я… повела себя… плохо. Рыжая — зовут её, как оказалось, Полина — просияла и тут же разревелась снова. Только на этот раз от облегчения. И бросилась обнимать обидчицу. Я еле сдержалась, чтобы не заржать. — Вот и славно. А теперь — мир. И ещё: следите за Ксюшей, а то у нас тут дети как-то без надзора гуляют. Договорились? Обе закивали. Я ушла, не дожидаясь реверансов. Вот что забавно. Я вроде бы хотела повеселиться. Потроллить. Пощекотать нервы. А в итоге — устроила маленький суд доброты и помирила двух девчонок. Всё это без вина. Потрясающе.

***

До комнаты Ксюши я добралась минут через пять. Вся дорога сопровождалась легким хрустом паркета, капающим где-то вдали звуком воды (не иначе — труба протекает), и пением. Да-да, пением. Где-то на другом этаже кто-то репетировал арию, и звук тонко пронзал пространство, как игла. Это был дворец, полный звуков. И чувств. Я уже собиралась заглянуть внутрь — и тут поняла. Тишина. Ни гула нянек, ни цоканья подошв, ни песенок. Я толкнула дверь. Ксюша сидела на ковре. Вокруг — куклы, одна кукла с головой медведя, другая — явно француз, судя по наряду. Она что-то лепетала себе под нос, качала куклу — Это я, — сказала я. Она обернулась. В глазах — восторг. Улыбка до ушей. Что то прмычпв она потянулась ручками ко мне. Я тихонько посмеялась и подошла к ней. Присела возле неё я спросила: — Ты опять одна? Где твои стражи, телохранители и пять нянек? Я замолчала. Лишь сецчас я осощнала чтотон мне ничего не ответит. Слишком маленькая ещё. Надо бы поставить себе цель, научить разговаривать Ксюшу. Я вздохнула и начала разбирать её кукол, делала вид, что разбираюсь в модах, говорила ней о том, кому что идёт. И в какой-то момент заметила — я больше не иронизирую. Не подкалываю. Не прячусь за словами. Я просто с ней. Сестра с сестрой. И мне вдруг стало очень важно, чтобы её никто не обидел. Чтобы она была в тепле. Чтобы она не знала, как иногда больно быть взрослой. Чтобы она осталась вот такой — с лохматой косичкой, с куклой-французом, с верой в розовую воду. Я как раз собиралась взять Ксюшу на руки — осторожно, будто фарфоровую куколку, хоть знала: она куда прочнее, чем кажется. Ладошка — тёплая, крошечная, лежит в моей. Щёчки слегка порозовели от сна, а реснички дрожат, будто ей снится что-то особенно важное. Ну как тут не умилишься? И в этот момент — голос. Женский. Чужой. Но не грубый, нет. Напротив, мягкий, с легким акцентом, как будто речь катится по языку, скатываясь с него, будто капли меда с ложки: — Не тяжело ли тебе будет, деточка, держать её на руках? Я чуть не выронила Ксюшу. Сердце подпрыгнуло до самых ключиц, и, подавив ругательство, я резко обернулась. И увидела её. Она стояла у самого проёма, прямо под пятном зимнего света, пробившегося сквозь занавески. Женщина невысокая, но… монументальная. Как статуя, как что-то, что не должно двигаться, но движется — грациозно, плавно, с достоинством. На ней был тяжёлый тёмный кафтан, по-царски роскошный, но не кричащий. Лицо — серьёзное. Глаза — пронизывающие. Тот редкий случай, когда взгляд старше самой женщины. Екатерина. Первая. Жена Петра. Вот уж кого я не ожидала тут увидеть. — Ваше величество, — я, не особо задумываясь, сделала книксен. Была в домашнем платье, без пудры, с небрежно заплетённой косой — выглядела не как княжна или будущая столица, а как девушка, сбежавшая с танцев и засидевшаяся с плюшевым медведем. Неловко. Очень. — Не стоит, — она чуть улыбнулась, уголками губ. — Мы с тобой, как я понимаю… родственницы? Она подошла ближе. Я почувствовала, как пахнет её платье — немного корицей, немного ветивером и ещё чем-то тёплым, домашним, почти материнским, но тревожным. Она склонилась над Ксюшей, долго всматривалась в лицо девочки. — Ты ведь та, о ком теперь весь двор шепчется. Александра… — Она немного помолчала. — Петербург? — Да. — Я прямо так и сказала. Без обиняков. Пусть знает. Она выпрямилась и медленно обошла меня, как бы разглядывая. Я стояла как на иголках. — Ты не похожа на то, что я себе представляла. Ни грации Версаля, ни суровости Руси. Ты — как новенький сапог: блестишь, но ещё не обкатан. И всё же — все смотрят на тебя. Даже Пётр. Особенно Пётр. Я чуть прищурилась. — Он мне как отец. По крайней мере, так он себя ведёт. Я стараюсь… быть полезной. Она остановилась напротив меня, глаза её сузились. — Полезной? Ты слишком умна, чтобы мечтать быть просто полезной. Ты хочешь власти. Тебя кормят вниманием, а ты уже глотаешь его как воздух. Признай. — А если так? — я вскинула подбородок. — Разве в этом есть преступление? Я — город. Я не могу быть просто украшением. Я строюсь, развиваюсь. У меня есть воля. — Но воля без меры — это гордыня, — отрезала она. — Я знаю. Я тоже… не родилась с короной. Мне пришлось выстрадать каждую улыбку, каждую каплю уважения. Думаешь, было легко? Не все принимают жену Петра. Я всё ещё для многих «та, что вышла из шинели». — А я — «та, что вышла из болота». — Я усмехнулась. — И что? Мы обе не из золота. Но, может, в этом и наша сила? Она на секунду замолчала. Смотрела в окно, на снег, что валил за стеклом тихо и равномерно, словно кто-то стряхивал муку с облаков. — Твоя сестра, — вдруг сказала она, снова посмотрев на Ксюшу. — Она слишком нежна для этого двора. Её будут рвать, перетягивать, пытаться сделать из неё символ. Её нужно защищать. Вопрос в том — ты ли для этого годна. — А кто, если не я? — тихо ответила я. — Кто, если не я? — Слишком много эмоций, Александра, — она качнула головой. — Умей держать лицо. Даже перед зеркалом. Особенно — перед зеркалом. Я сжала губы. Но промолчала. Это был… не укор, нет. Это был совет. Горький. Прожитый. Как будто она уже знала, что ждёт меня дальше. — Я не пришла указывать, — продолжила она. — Я пришла… посмотреть. Понять. Поговорить с тобой без толпы, без ушей. — И что поняли? — Что ты ещё не знаешь, кем хочешь быть. И это опасно. Но в этом и надежда. — Она выпрямилась, взгляд стал снова строгим. — Я не буду тебе союзником. Но и врагом — пока нет. Смотри, как себя поведёшь. Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась: — Забери сестру. Не оставляй её одну. Ты хочешь быть великой? Начни с того, чтобы быть рядом. Она стояла у двери, почти касаясь порога, но не переходя его. На миг мне показалось, что она растворится в свету, как будто и не было. Но нет — она обернулась. — Ты знаешь, что Пётр доверяет тебе? — спросила она, не глядя в лицо. — Полагаю, догадываюсь. — А ты знаешь, что доверие его — не дар, а нож? — Она медленно повернула ко мне голову. — Острый, двулезвийный. Он может вручить его тебе со словами «держи», а через неделю спросить: «почему ты не разрубила им врагов?» Или, наоборот, «почему ты разрубила не тех?» Я молчала. У меня внутри всё зазвенело. Точно описала. — Он сделал меня императрицей, — продолжила она. — Но ты думаешь, что это было счастье? В его глазах я всё ещё должна была каждый день доказывать, что достойна этого. Его любовь — она как костёр: греет, но стоит отойти на шаг — и ты уже дрожишь от холода. А ты — ты не жена, не дочь, не любовница. Ты — идея. Новый город, новая надежда. И всё равно — та же петля. — А вы ревнуете? — спросила я тихо. Молчание. Долгое, как зима. Потом — короткий смешок. — Конечно. Я — живая. Я женщина. И даже если бы была только камнем на его пути — я бы всё равно ревновала. — Я не хочу отнять его у вас. — Ты не хочешь, — кивнула она. — Но ты не понимаешь, что уже это делаешь. Не по воле. По факту. Он думает о тебе. Он мечтает. Он говорит о будущем, и ты — его синоним. А я — прошлое. Мать, которая вскармливает, но потом должна отойти в сторону. — Простите… — Я почувствовала, как горло сжалось. Честно, я не думала, что разговор свернёт туда. — Не извиняйся, — качнула она головой. — Ты здесь, потому что должна быть. И я здесь — чтобы понять тебя. Я не люблю тебя, Александра. Но я тебя вижу. Она подошла ко мне совсем близко. Почти лицом к лицу. Я чувствовала её дыхание. Оно пахло пряностями и горечью. — В этом дворце все играют. Я — играю в добрую мать. Ты — в легкомысленную шутницу. Пётр — в царя-великана. Игра — наш единственный способ выжить. — А если перестать играть? — Тогда либо погибнешь, либо победишь. Но чаще — первое. — Я… — Я посмотрела на Ксюшу. Она зашевелилась, посапывая, и на мгновение ухватилась пальцами за край моего платья. — Я не хочу, чтобы она играла. — Тогда не выпускай её отсюда. Или научи играть первой. Мир не будет ждать, пока она вырастет. Его уже тошнит от нежности. Я опустила взгляд. Екатерина говорила ужасные вещи. Но они были правдой. Горькой. Как холодный рассол после похмелья. — Вы ведь… — я подняла на неё глаза, — не любите Ксюшу? — Я не могу себе позволить любить её. Она — не моя. Она — чужая линия, не от Петра. Она — не моя плоть. Как и ты. Если я начну любить вас, меня разорвёт. Лучше держаться на расстоянии. — Но она же… ребёнок. — А я — не мать. — Вы носили корону. — А она тяжёлая, Александра. — Она сжала губы. — Очень. Даже когда она не на голове. Она вновь посмотрела на Ксюшу, потом на меня. Медленно, с почти упрёком. — Если ты возьмёшь её в руки — ты должна нести её всю. Всю жизнь. Не как сестру. Как ответственность. — Я готова. — Посмотрим. — Она отошла к двери, положила руку на косяк. — Я увижу, на что ты способна. Потому что ты станешь великой не тогда, когда Пётр так скажет, а тогда, когда я поверю в тебя. Я стояла, не двигаясь. Смотрела на неё, как на грозовое облако, уходящее вглубь горизонта. Вроде ушло, но тень — осталась. — Что вы хотите, чтобы я сделала? — Забудь обо мне. Но не забывай, что я рядом. И она ушла. Я подошла к Ксюше и прижала её к себе. Тёплая. Родная. Беззащитная. — Не бойся, — прошептала я ей в макушку. — Я вытащу нас из этой игры. Или… научу тебя играть лучше всех.

***

Я ещё долго сидела на полу, прислонившись к стене, прижимая к себе Ксюшу. Она дышала размеренно, носиком в моё плечо, как будто весь этот дворцовый холод не имел к ней никакого отношения. Я гладила её волосы — они были мягкие и немного вились, как у меня в детстве. Удивительно, но во всей этой дворцовой лжи, среди тяжёлых парч, восковых лиц и слов, что звучат как приговоры, только она была настоящей. Тёплой. Простой. Без маски. И это — самое страшное. Она не знает, в каком мире родилась. Она не знает, кто её окружает. Она даже не знает, что это место — ловушка. А я — знаю. И знала с самого начала. Просто притворялась. Что играю. Что пришла сюда по приколу. Что могу уйти в любой момент, если станет скучно. Что у меня — запасной парашют, целая жизнь из будущего, воспоминания, друзья, бетонные улицы, метро, шпиль Петропавловки за окном и кофе с карамелью в пластиковом стаканчике, когда всё надоело. Но сейчас — никакого парашюта. Я — здесь. Я — с ней. И если я уйду — она останется. Одна. В этом чертовом театре. В голове всплыли слова Екатерины: *«Ты идея. Новый город. Надежда».* А я ведь не просила. Я просто... родилась. По приколу. Моя жизнь всегда была шуткой. Я врала учителям и родителям, прокатывалась на электричке до самого Финляндского вокзала просто так. Смеялась на похоронах бабушки. Падала в лужу на школьном дворе и орала: «Вызовите МЧС!» только чтобы посмотреть, кто побежит. Я жила легко. Я жила ярко. А теперь — я должна стать великой. Я посмотрела на потолок, как будто там, сквозь плафон, меня видит кто-то сверху. Бог? Будущее? Или Пётр, устроивший этот бал из людей и костюмов? Скорее всего — никто. Вот в чём вся соль: тут никто не спасёт тебя. Никакая любовь, никакой род, никакая правда. Только ты. И мне нужно выбрать. Не между добром и злом. Не между любовью и долгом. А между бегством и ответственностью. «Ты должна нести её всю. Всю жизнь.» Ксюша вздохнула и перевернулась, положив руку мне на грудь. У неё были крошечные пальчики и тёплая ладонь. Как будто она доверяла мне без остатка. Как будто я — стена, крепость, её единственный фронт в этом ледяном городе. Я поцеловала её в висок. — Я с тобой. До конца.

***

Я вышла из комнаты позже. Ксюша осталась спать, наконец-то по-настоящему, глубоко, не вздрагивая от каждого шороха. Я приказала привести к ней нянек, но выбрать лично. И только после этого — разрешила себе уйти. Коридоры дворца были уже пустынны. Солнце почти ушло за горизонт, оставив позолоту на оконных рамах, словно дворец сам плавился от роскоши. Миновала анфиладу, дошла до галереи, где висели портреты: Екатерина, Пётр, какой-то молчаливый князь с угрюмыми усами. И тут меня накрыло. Я вспомнила. Не дворец. Не парчовый холод. Не Екатерину. А себя. Ту — настоящую.

***

Это был февраль. Я сидела на подоконнике общаги, в обнимку с ноутом и чашкой растворимого кофе. За окном была промозглая петербургская серость, внизу — снежная каша, а у меня в голове — мысль, что я провалю сессию. Катя лежала на кровати, накрывшись до носа, в наушниках, и мурлыкала себе под нос «Валентинов день». — Саша, — сказала она, — а если бы ты могла всё начать сначала? — Как? Сначала сессии? — Нет. Сначала-сначала. С нуля. Вот прям родиться заново. Где хочешь, кем хочешь. Я отхлебнула кофе. Он был мерзкий. — Я бы стала принцессой. В каком-нибудь дворце. Чтобы все меня боялись и восхищались. Чтобы я говорила «а подайте мне вон то» — и всё подавали. Катя рассмеялась. — Ага. И чтоб по приколу. — Конечно! А как иначе? — И чтобы был один кто-нибудь — очень важный. Ну, чтоб прямо из-за тебя принимались законы, войны затевались и истории писались? — Ну… — Я пожала плечами. — Было бы неплохо. Главное — чтобы я сама при этом всё это воспринимала в шутку. Катя засмеялась. — Ты невозможная. Но знаешь… ты бы справилась. — С чем? — С важностью. Ты всё время делаешь вид, что тебе всё равно. А ты — самая ответственная из всех, кого я знаю. Просто скрываешь. Я помню, тогда я отмахнулась. Сказала: «Да ну тебя». Но внутри стало тепло. Теперь — её нет. Теперь — я во дворце. И Катя оказалась права.

***

Я стояла посреди галереи. Солнце ушло совсем. Я стояла одна — но в первый раз в жизни чувствовала, что я кому-то нужна. Не как шутка, не как «девочка по приколу», а как… женщина. Город. Сила. Да, Пётр выбрал меня. Да, Екатерина ревнует. Да, всё это — политическая арена. Но я… я уже здесь. И я выберу свою роль сама. Я вернусь к Петру. Не как баловница. А как равная. Я начну смотреть шире. Видеть глубже. Отвечать — за Ксюшу, за себя, за всех, кто поверит в меня. Я стану столицей. По приколу. Или нет.