Притворство

***

      Уэнсдей затянула пояс пальто, протиснулась через бронированную дверь в задней части полицейского участка и бросила пакет с сосисками на пассажирское сиденье джипа.       Она покинула штаб-квартиру и поехала на восток по Уотертаун-стрит под небом цвета серой бронзы. Викторианские и георгианские дома Западного Ньютона вскоре сменились пастельными бунгало и трехэтажными домами, все они были стеснены на узких участках. Вот как вы понимали, что находитесь в Силвер-Лейк       Лейк был рабочим районом Ньютона, пятью квадратными кварталами, окаймляющими северную окраину города. На картах он назывался Нонантум, но для людей, которые жили здесь, он навсегда остался Лейком.       В районах города главными были лужайки. В Лейке они назывались дворы. Дворы с качелями и столами для пикника, где большие семьи старого мира с орущими младенцами ели летние ужины. Тети, дяди, родители, бабушки и дедушки, все жили в пределах слышимости друг друга. Поговорка гласила: если вы открыли окно своей столовой на Лейк, вы оказались в чьей-то чужой столовой.       Летние помидоры буйно разрастались в каждом озерном саду, символ итальянской гордости. Пожарные гидранты были окрашены в красный, белый и зеленый цвета — цвета итальянского флага — для ежегодного фестиваля Святой Марии Карменской в ​​июле. Гипсовые статуи Пресвятой Девы были повсюду.       И, хотя большинство в Ньютоне отдавали предпочтение машинам с европейским колоритом — Saab, BMW, Mercedes — здесь, в Лейке, вы все равно покупали американские. Ржавые седаны и грузовики Ford неопределенного возраста стояли бок о бок, превращая простую навигацию по узким улочкам в игру «кто первый струсит».       Уэнсдей направила джип к сердцу делового района, перекрестку Уотертаун и Адамс. Черные часы над пабом Kildare's на юго-восточном углу показывали девять тридцать. Четыре часа прошло с тех пор, как ее разбудили и подняли с постели. Попрыгав по лужам из Нантакета в аэропорт Хайаннис, чтобы забрать свою машину для поездки на север, в Бостон. Без завтрака, только несколько таблеток и немного кофе.       Постоянный поток клиентов из Dunkin' Donuts заполонил улицу припаркованными в два ряда машинами и пешеходами во всех направлениях. Уэнсдей проползла через перекресток и повернула направо мимо ресторана Carmine's на захудалый участок. Она припарковалась рядом с заброшенной масляной бочкой и пересекла участок с пакетом сосисок в руке.       Донован, владелец и шеф-повар, курил на заднем крыльце.       — Ciao, bella! — Донован помахал ей рукой в ​​сторону заднего входа ресторана. Донован Галпин был лишь немного выше Уэнсдей, с копной серебристых волос и лицом, похожим на дорожную карту. Уэнсдей знала, что он был там с пяти утра, выпекал булочки, делал бекон для BLT, начинал готовить итальянский свадебный суп.       Донован проводил Уэнсдей в ресторан, мимо дымящегося гриля к стойке. Клиенты толпились вокруг столов, пили кофе, читали Boston Herald, спорили о местной политике.       Уэнсдей заказала двойной эспрессо и тост из пшеницы без масла. Донован закрыл крышку на кофе и положил тост в бумажный пакет с двумя маленькими пластиковыми баночками апельсинового мармелада.       — Улыбнись, красавица! Ты выглядишь такой грустной. — Донован протянул белый пакет Уэнсдей. — Прекрасная, но такая печальная.       Уэнсдей поблагодарила его, обошла столы и вышла через парадную дверь на улицу.       Она отпила кофе и поискала глазами черный «Мустанг» Ксавье.       Ксавьер Торп родился и вырос в Лейке, любимый сын в итальянском клане значительного размера. Уэнсдей посмотрела налево, мимо химчисток, китайского ресторана и паба Kildare's на углу. Справа, прямо через переулок, Salvi's Barber и крошечный антикварный магазинчик с плетеным креслом-качалкой, выставленным на тротуаре рядом со старинной медной лампой.       Ни одного черного «Мустанга» не было видно.       Она вошла в стеклянную дверь сразу за закусочной, просматривая список арендаторов бизнеса, указанный на стене фойе. Она была рада видеть, что ее соседи по офису все еще работают. Тяжело сейчас было для строительных компаний, не говоря уже о небольшом агентстве талантов и студии йоги.       Аддамс поднялась по ковровым ступеням на второй этаж. Запах жареного риса и лука пропитал коридор. Уэнсдей остановилась, вспоминая последний раз, когда она была здесь. На восьмом месяце беременности помолвленная ​​с Ксавье Торпом.       Она отперла дверь и вошла в свой кабинет.       Книжные полки от пола до потолка занимали большую часть пространства на стенах, забитые текстами, периодическими изданиями и журналами в произвольном порядке. Дюжина синих и белых керамических горшков из Китая — подарок на выпускной от бабушки — стояли на книжных полках, а персидский ковер покрывал пол узором из выцветших розовых и зеленых геометрических фигур. Маленький телевизор со встроенным DVD-плеером стоял на подставке рядом с дверью.       Все было так же, как она оставила.       Заброшенный журнал лежал раскрытым на подлокотнике дивана под дальним окном, а коричневые останки мертвой лилии свисали с глиняного горшка на подоконнике.       Уэнсдей бросила пакет с сосисками в маленький холодильник и села за стол. Казалось, промозглый холод лесного места преступления застрял в ее костях. Она стянула красные ковбойские сапоги и сняла мокрые носки. Пальцы ее ног были окрашены — в какой цвет? Кроваво-оранжевый, как сочащаяся из кожи сукровица.       Аддамс включила компьютер и съела несколько кусочков сухого тоста. Знакомое жужжание и тихие щелчки при загрузке заставили ее осознать, насколько она была оторвана от мира в этом году.       Почему она вернулась?       Прошел почти год с тех пор, как она потеряла ребенка, и Уэнсдей все еще чувствовала, что тонет в горе. Ранний утренний звонок Алекса с места убийства был словно рука, протянутая к ней в темноте. Она покинула летний дом отдыха своей семьи в Нантакете и села в самолет в течение двадцати минут после этого звонка, была на материке и вернулась в Ньютон чуть больше чем за час.       Поразмыслив, Аддамс поняла, что это была совершенно бездумная серия действий. Она просто вела себя, реагировала на стимул, как крыса, бегущая по лабиринту.       Ее взгляд упал на небольшую фотографию в овальной ажурной рамке.       Уэнсдей подняла её и протерла стекло манжетой своего свитера. На нем были изображены ее родители во время медового месяца в Блэк-Хиллс, за год до рождения Уэнсдей. Ее мать, в белых шортах и ​​желтом топе на бретелях, довольная улыбалась в камеру. Рука Гомеса обнимала талию ее матери, и он выглядел загорелым и расслабленным.       — Это было чудо, что мы встретились, — сказала ей мать как-то. — Дитя цветов и агент ФБР.       Ее мать любила отца, когда была сделана эта фотография. Уэнсдей видела это в ее глазах.       Когда родители развелись, Уэнсдей обвиняла в их разрыве серийного убийцу по имени Уолтер Хилли. Красавец блондин из студенческого братства с взъерошенными волосами, Хилли прошел свой кровавый путь от кампуса Айовы в сонном городке Эймс до Лоуренса, Канзас, затем до Боулдера, Колорадо, и на юг до Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.       Непоколебимый в своем modus operandi , Хилли приглашал привлекательную студентку на прогулку или ужин, не прилагая больших усилий, чтобы заманить ее в свой красный VW под этим предлогом. Он парковался в укромном месте и нападал на свою жертву, размахивая десятидюймовым охотничьим ножом, жестоко нанося ей удары, снова и снова вонзая лезвие в ее тело. Он завершал каждое осквернение ножовкой, его собственным богохульным приемом: у каждой из убитых им девушек были аккуратно отпилены головы.       Кровавая бойня, устроенная Хилли, была главной темой новостей на протяжении нескольких недель.       Однажды утром Уэнсдей, вернувшись из университета домой на длинные выходные, проверяла стол Гомеса на предмет грязной посуды и наткнулась на фотографии с места преступления.       На крупном плане была видна рана примерно с четвертак на животе первой жертвы Хилли. Уэнсдей едва могла различить край предсмертной гримасы на том, что должно было быть отрубленной головой жертвы, рядом с туловищем. На фотографии черным маркером была нацарапана фраза «пенильное проникновение», а стрелка указывала на рану.       Уэнсдей в то время была на последнем курсе в Университете Айовы, на год раньше срока, и жила за пределами кампуса в Айова-Сити. Ее квартира находилась в двух часах езды на машине от первого места убийства Хилли. Такая близость нервировала Гомеса.       — Никогда не выходи ночью одна. Не разговаривай с незнакомыми мужчинами. И держись подальше от клубов, — наставлял Гомес Уэнсдей своим мягким голосом. — И что бы ты ни делала, никогда не бегай одна, ни днем, ни ночью.       Нелепый список.       Примерно в то же время Гомес показал Уэнсдей шиме ваза — удушающий прием, который она позже применила к несчастному Бенни Джентиле.       — Максимальная безопасность, минимальный риск, — пообещал ей Гомес. Гомес был на голову выше и в два раза тяжелее Уэнсдей, но он заставлял ее практиковать удушающий захват на себе, снова и снова, пока не убедился, что она может делать это в любое время, в любом месте и с кем угодно. Гомес также научил ее обращаться с огнестрельным оружием.       Бедный Гомес. Пытающийся охватить все темные стороны жизни.       Два месяца спустя, когда Уэнсдей получала диплом бакалавра в черной шапочке и мантии, Гомес сражался с Хилли за пределами ранчо, где скрывался убийца, в горах недалеко от Санта-Барбары. Хилли умер, и убийства прекратились. А мать Уэнсдей ушла от ее отца.       — Гомес изменился, — только и сказала Мортиша.       Это было правдой. Расслабленный, улыбающийся мужчина на фотографии с медового месяца был незнакомцем для Уэнсдей. После смерти Хилли Гомес сидел за своим столом, одержимый восемью десятками мертвых и изуродованных. Долгие ночи и выходные были потрачены на общение с пожизненно заключенными в таких местах, как Джолиет, Ливенворт и Ангола.       — Это вся моя жизнь теперь, — говорил Гомес.       Пообещав себе вообще избегать правоохранительных органов, Уэнсдей поступила в аспирантуру по поведенческой нейробиологии в Северо-Восточном университете осенью и скрылась в лаборатории животных. Начав с серии экспериментов по контролю стимулов с голубями-роллерами, она изучала устойчивость к подкреплению, затем пиковый сдвиг, затем влияние кокаина на различение цветов. Затем, с гигантскими белыми голубями Карно, она исследовала параллельные графики с добавленными часами, затем перешла к контрасту и множественным графикам.       Аддамс уже глубоко погрузилась в диссертационное исследование на третьем году обучения, животную модель алкоголизма. Двадцать одна крыса-самец, каждая крыса в своей просторной клетке, каждая клетка с рычагом. Клетки стояли бок о бок, как миниатюрные квартиры, на трех металлических столах высотой по пояс, по семь клеток на столе. Всякий раз, когда крыса нажимала на рычаг, крошечный янтарный свет освещал клетку. Если крыса нажимала на рычаг достаточное количество раз, она могла пить подслащенный алкоголь из тонкой металлической трубки, 8%-ный раствор.       Будучи по своей природе ночными существами, крысы спали днем. Но иногда Уэнсдей пробиралась в лабораторию ночью, около половины одиннадцатого, и наблюдала, как оживает темная комната. Одна за другой крысы просыпались и начинали нажимать на рычаги, пока все двадцать одна не просыпались и не уходили, крошечные янтарные огни превращали лабораторию в маленькую деревню нетерпеливых пьяниц, усердно работающих над следующим ударом. Голуби и крысы, казалось, были совершенно далеки от правоохранительных органов.       Первой своей ошибкой Уэнсдей называла, когда за выпивкой в ​​пабе кампуса согласилась работать с профессором Миллер. Это случилось в тот вечер, когда Уэнсдей пила шампанское с комитетом своего факультета, празднуя успешную устную защиту своей диссертации. Профессор Миллер — Мэгги — четвертый читатель в комитете Уэнсдей, уже была известна своей работой в области показаний очевидцев. Мэгги также праздновала получение крупного федерального гранта на проведение исследований в области методов интервьюирования. Проще говоря, Мэгги нужен был координатор исследований, а Уэнсдей, с ее свежей докторской степенью, нужна была работа. Результатом сотрудничества стал шквал опубликованных статей в течение года.       Уэнсдей сдула пыль с каждого угла ажурной рамы и вернула фотографию родителей на место на столе.       Второй её ошибкой, — решила она, — было принятие визитки Алекса Дистала на похоронах ее отца. Шеф представился Уэнсдей, когда они стояли перед украшенным хризантемами гробом Гомеса, и сказал, что слышал много хорошего о ее семинаре в BU , сказал, что читал статью Уэнсдей о предвзятости обучения в последнем выпуске Law and Human Behavior, спросил, не рассмотрит ли Уэнсдей возможность использования своих методов интервьюирования в его отделении.       Когда Уэнсдей сказала Шефу, что у нее нет никакого опыта работы в правоохранительных органах, он ответил: — Ты дочь Гомеса Аддамса. Это все, что мне нужно знать, — и вложил свою визитку в руку Уэнсдей. В ее горе это казалось невинной просьбой.       Это было четыре года назад.       Уэнсдей просматривала электронную почту, когда дверь ее кабинета распахнулась.       — Привет, дорогая, — Кент вошел в сопровождении Петрополуса.       Уэнсдей взглянула на новичка и спросила: — А где Уокер?       — Планы немного изменились, дорогая. — Кент плюхнулся на диван, выудил из серой шерстяной куртки мятую пачку «Мальборо» и вытащил сигарету. — Петрополус едет с нами.       Уэнсдей выпрямилась, услышав эту новость.       — Детектив Уокер отстранен от этого дела, — кивнул головой Петрополус, поправляя свой вихор. — Что-то насчет того, что он срочно понадобился в отделе взлома в течение следующих десяти дней.       — Ты просто золото, дорогая, — Кент зажег сигарету и глубоко затянулся. — Алекс хочет, чтобы ты занялась этим делом, и он боится, что поведение Уокера точно отправит тебя обратно в Нантакет. — он выпустил в воздух три толстых кольца дыма. — Я заверил шефа, что ты никогда не подумаешь бросить нас в трудную минуту.       Уэнсдей пришлось улыбнуться. Переназначение Уокера было классическим ходом для Алекса. Он сделает все возможное, чтобы удержать ее в городе, сгладит любые неровности на дороге. Она рисковала потерять доверие полиции, если сейчас вернется в Нантакет. Алекс заставлял ее оставаться в Ньютоне. Давил на нее, чтобы она осталась в расследовании.       Уэнсдей вскочила и выхватила сигарету из костлявых пальцев Кента. Она собиралась выбросить ее, но теперь чувствовала сильное желание затянуться. Дым в легких мог бы улучшить ситуацию. Она отказалась от сигарет и алкоголя, когда узнала, что беременна. Возможно, сейчас самое время возобновить обе привычки.       Пока дымила сигарета, Уэнсдей обдумывала свои варианты.       — Доктор Аддамс, не могли бы Вы рассказать мне о деле Вигглсворта? — Петрополус нервно отмахнулся от струйки дыма.       — Нет. — Уэнсдей потушила сигарету о хрустальную вазу и выбросила окурок. Завтра она начнет курить.       — Доктор Аддамс слишком скромна, чтобы рассказывать о своих победах, Петрополус. Но я с радостью расскажу тебе. — Кент вытащил вторую сигарету и скрутил ее между пальцами. — Да ничего особенного, на самом деле. Уокер был главным, жертвой оказался Бэзил Вигглсворт, совладелец Basil's, четырехзвездочного ресторана в Честнат-Хилл. Вигглсворт был очень популярной собственностью в то время, он только что открыл еще один ресторан на Манхэттене, один в Лос-Анджелесе, даже ходили разговоры о его собственном кулинарном шоу. Следующая Джулия Чайлд, как его назвала газета Globe. Бедняга, отравился стрихнином в собственном заведении. — Кент понюхал незажженную сигарету. — Вигглсворт упал замертво, лицом в тарелку с тирамису, насколько я помню.       Это воспоминание заставило Уэнсдей поежиться.       — Тело было в полном трупном окоченении к тому времени, как мы добрались туда, — сказала она, взяв незажженную сигарету из руки Кента. — Вигглсворт умер в судорогах на полу. Выпученные глаза, искаженное лицо. — она снова поморщилась от воспоминаний. — Стрихнин был плохим способом убийства.       — Видишь это? — Кент ткнул большим пальцем в сторону Уэнсдей. — Доктор держит нас на прямой и узкой дороге. Только факты, мэм. — он просунул зубочистку в щель между передними зубами. — Она дала нам профиль убийцы Вигглсворта на раннем этапе расследования. Уокер проигнорировал профиль, потому что был убежден, что это деловой партнер Вигглсворта.       Петрополус посмотрел на Уэнсдей широко раскрытыми как у совы глазами: — Вы не против, если я спрошу, что содержалось в этом профиле?       — Отравление без контакта с жертвой, — сказала Уэнсдей, вытаскивая носки и пару Doc Martens из желтой спортивной сумки, висящей на двери. — Это популярный выбор убийства среди женщин. На первом месте в списке.       Она села рядом с Кентом на диван и натянула носки на холодные ноги. — Мужчины, конечно, тоже убивают через отравления, и большинство отравителей — мужчины. Но отравители, как правило, кроткие, покорные мужчины. Некомфортно чувствуют себя в конфронтации.       — Хлюпики, — усмехнулся Кент.       — Да, — согласилась Уэнсдей, надевая тяжелые казаки. — Деловым партнером Вигглсворта был Джимми Зотт. Отыграл два сезона за «Брюинз» в конце девяностых.       Петрополус задумчиво кивнул. — А хоккеисты не отравители.       — Так точно. — Уэнсдей сканировала высокие книжные полки в поисках своих текстов по гипнозу. Куда она их положила?       — По-видимому, между Вигглсвортом и Зоттом была некоторая враждебность, так что это не было совсем уж глупой догадкой со стороны Уокера, — признал Кент. — Но миссис Вигглсворт — Лидия — посетила несколько интернет-сайтов, посвященных стрихнину. Доктор Аддамс показала ей список веб-адресов, и она призналась на месте, рассказала нам, как именно она это сделала. До последней детали. — зубочистка между зубами Кента двигалась вверх и вниз, пока он говорил. — Оказывается, Вигглсворт спал с парой своих коллег. Лидия не одобряла этого.       Петрополус пожал плечами: — Я не понимаю. Если бы вы предоставили детективу Уокеру правильный профиль…       Кент закончил предложение за него: — Почему Уокер так враждебно настроен к доктору Аддамс? Откуда такая враждебность?       Кент смахнул невидимый волосок с рукава. — Потому что Лукас Уокер — динозавр. Реликт из более ранней эпохи. Не любит, когда посторонние вмешиваются в его дело.       О,Тул бросил на Уэнсдей косой взгляд. — Особенно когда этот посторонний — женщина.       — Своя территория и сексуальная агрессия, — размышляла Уэнсдей. Мужская психология в двух словах.       Она заметила книгу по гипнозу на высокой полке и схватила серый библиотечный табурет, чтобы достать ее.       — Позволь мне это сделать. — Петрополус подскочил и взял табурет у Уэнсдей.       — Тонкая книга, между «Поведением организмов» и «Кокаиновыми статьями», — Уэнсдей указала на общее местоположение.       Петрополус потянулся без помощи табурета и вытащил маленькую серую книжку в мягкой обложке. Он начал читать вслух название.       — Спасибо, — Уэнсдей выхватила книгу из его рук, прежде чем Петрополус успел закончить.       — Надеюсь, ты не сделаешь того, о чем я думаю, — сказал Кент.       Уэнсдей, не говоря ни слова, сунула книгу по гипнозу в сумку.       — Кстати, — Кент яростно жевал зубочистку. — У нас на теле убитой есть удостоверение личности. Какой-то профессор позвонил в полицию Бостона, когда девушка сегодня утром не явилась в его лабораторию. Его описание включало зеленые глаза и длинные рыжие волосы. Соседка по комнате опознала тело в морге около часа назад. Стоматологические карты должны быть здесь сегодня. — он с надеждой посмотрел на Уэнсдей. — Бостонский университет, дорогая. Твоя родная территория.       Уэнсдей молча надела пальто.       Шестеренки ее разума настраивались, переключались, становились на место. Это случалось в начале каждого расследования убийства, и она удивлялась, насколько это было удобно и знакомо; почти так же хорошо, как первая затяжка сигаретой.       Уэнсдей уже вышла за дверь и спустилась по ступенькам, прежде чем поняла, что не вернется в Нантакет.       Пока еще нет.

***