Притворство

***

      Пока они стояли в пробке на Мемориал Драйв, Уэнсдей рассказала детективам свои наблюдения о Заке Росарио.       — Он низшее существо в иерархии лаборатории. Выполняет черновую работу, пока профессор раздает Лизе все плюшки. Включая первое авторство на их следующую публикацию. О чем профессор объявил на пятничном собрании лаборатории. — Уэнсдей наблюдала, как две команды экипажей гоняют на лодках по белым волнам реки Чарльз, весла рассекали плавные волны в тандеме.       — Зак — один большой комок зависти и обиды. Он ненавидит Лизу. Но он испытывает к ней сексуальное влечение.       — Вот почему мы любим доктора Аддамс. Она всегда получает то, что нужно. — Кент взглянул на Петрополуса в зеркало заднего вида. — Думаешь, мастер Росарио доверил бы мне свое дерьмо? Черт возьми, вряд ли. — он пожал плечами. — Доктор заставляет их расслабиться. Убаюкивает их, чтобы они выложили на стол все свои кишки.       — У него нет алиби. — Уэнсдей представила себе мясистое лицо и пухлые руки Зака. — Но интересно, хватит ли у него сил задушить кого-то до смерти.       — Не позволяй внешности обманывать тебя, дорогая, — Кент одной рукой схватил руль Crown Vic, а другой сунул в рот и жадно затянулся сигаретой. — Зак Росарио похож на каждого борца, которого я знал в старшей школе. Эти упитанные создания могут засадить тебя в любую секунду. Ты когда-нибудь видела борца сумо?       Уэнсдей подумала о странной смеси ненависти и сексуального влечения Зака. Дело было в чисто мужской психологии?       Много лет назад она прочитала о бойцовой собаке, чау-чау по имени Бобби, выведенной и обученной нападать на любую собаку, которую увидит, независимо от пола. Однажды Бобби бросился нападать на самку в течке, но превратился в другое животное, когда приблизился к ней. Вместо того чтобы напасть, он успешно совокупился в первый раз. После этого Бобби больше не нападал ни на одну сучку, была ли у нее течка или нет.       Взаимодействие между насилием и сексом было простым как яйцо, когда дело касалось собак. Насколько все сложнее было для мужчин, кто мог ответить на это вопрос?!       — Расскажи ей о профессоре, — сказал Петрополус.       — Еще один случай отсутствия алиби. — Кент указал на исследовательский пакет, лежащий на сиденье. — Он записал свой адрес. Живет один в квартире в Бруклине на улице Сент-Мэри. В нескольких минутах ходьбы от лаборатории.       Кент взглянул на реку: — Вчера вечером он забрал ужин из Taco Bell — того, что на Содружестве, за углом от его офиса — и пошел домой один. Смотрел «Шедевр». После семи алиби нет.       Кент направил патрульную машину на улицу Джона Ф. Кеннеди.       — Мне нужно позвонить жене. Но сначала мне нужно пиво! — не дожидаясь консенсуса, он припарковался вторым рядом на улице Кеннеди.       Они направились в Grendel's Den, паб в глубине улицы. Логотип паба, мрачный тролль в костюме дракона, возвещал о входе. Спустились по лестнице в чрево зверя. Уэнсдей оценила уместность: Грендель, чудовище из «Беовульфа», которое пировало человеческой плотью, произошел от библейского Каина. Первый убийца.       Детективы выпили в баре, пока Уэнсдей выбрала столик в глубине зала. Она заказала черный кофе у официантки в брюках-карго и подумала о странных обходных путях Кента. Вкус детектива в отношении женщин был взвинченным, ему везло на таких, у кого телефон был прикреплён к уху 24/7. Таких, кому нравилось знать, где находится их муж в любое время. Бедный Кент.       Уэнсдей отпила кофе и огляделась. Кирпичные стены, низкий потолок, огонь в очаге — все это создавало атмосферу Средневековья и уединения. Гарвард был всего в квартале отсюда.       Молодая пара с рюкзаками заняла столик напротив Уэнсдей, решив сесть рядом. Влюбленные, — подумала она. Девушка, долговязая брюнетка с блестящей челкой, что-то прошептала своему молодому человеку, и они оба рассмеялись. Интимность этого акта ужалила Уэнсдей. Как давно она так не смеялась? Кто она такая, чтобы жалеть Кента?       — Вы двое жуете это, пока жена жрет меня. — Кент бросил миску с крендельками на стол и рухнул на стул. Он осушил свое пиво в два глотка, громко рыгнул и набрал номер на своем мобильном. Уэнсдей услышала женское маниакальное приветствие, за которым последовал шквал неразборчивой болтовни. Кент просто слушал.       Петрополус сел за стол напротив Уэнсдей и уставился на нее совиными глазами: — Вы не очень похожи на своего отца.       — Да, — согласилась Уэнсдей. — Я отдаю предпочтение своей матери.       — Она тоже работает в правоохранительных органах?       — Нет. Она археолог. Раскапывает древности в Турции. — Уэнсдей попыталась представить, что делает ее мать в этот самый момент. Наверное, сгорбилась над какой-нибудь древней мозаикой с акварельной кисточкой в ​​одной руке и зубочисткой в ​​другой.       — Археолог и агент ФБР? Необычное сочетание, — Петрополус моргнул с искренним любопытством. — Вы не против, если я спрошу, как они познакомились?       Обычно Уэнсдей избегала подобных разговоров. Может, сработала изоляция, которую она почувствовала, наблюдая за любовниками за соседним столиком. Любой контакт, даже если это были просто ответы на любопытные вопросы этого новичка, был лучше, чем ничего.       — Мои родители встретились в Южной Дакоте. Резервация Пайн-Ридж. Отец прилетел на вертолете во время стычки с Движением американских индейцев. Моя мать случайно оказалась там, проводя полевые исследования. Современные стили керамики племени оглала-сиу.       — Вы выросли в Южной Дакоте? — Петрополус, казалось, был сбит с толку.       — Вроде того. Я жила в резервации с мамой, пока она занималась исследованиями. Родители Гомеса жили в Айова-Сити, у моих предков тоже был там дом. Так что я жила там часть времени. Лето и Рождество мы всегда проводили в Бостоне. С бабушкой по материнской линии.       Уэнсдей наблюдала, как Петрополус впитывал эту информацию. Она практически могла видеть, как крутятся шестеренки в его голове.       — Кочевое детство. — парень кивнул, словно пополняя какое-то внутреннее досье. — У Вас есть братья и сестры?       — Да. Я провела много времени с братом на Пайн-Ридж. Пагсли Ти-Доггс. Он и я… ну, мы были очень близки.       Уэнсдей подумала о Пагсли. Они вместе выросли, вместе научились курить сигареты, даже однажды весенней ночью завели брошенную машину, чтобы погонять по грунтовым дорогам резервации. — Пагсли — это моя семья, — добавила она.       — Влияние коренных американцев. — Петрополус кивнул. — Интересно.       Уэнсдей нашла интенсивность новичка немного нервирующей.       — Съешь лучше крендель, Петрополус.       Она пододвинула к нему миску и заметила, что он не притронулся к пиву. Аякс действительно был бойскаутом. Может быть, это объясняло, почему она рассказала ему о своем детстве. Обычно она не была столь откровенна с виртуальными незнакомцами.       Разговор о Пагсли вызвал такое внезапное и сильное чувство тоски, что Уэнсдей удивилась самой себе и встала.       — Мне нужно кое с кем увидеться и поболтать, — заявила она.       Детективы просто смотрели на нее.       — Встретимся у Мадлен Фиск через час. Не опаздывайте. — Уэнсдей оставила ошеломленных мужчин позади и вышла из «Grendel's Den».

***

      Аддамс пересекла JFK и вернулась, чтобы купить «Stoli» в DOMA, прежде чем направиться на восток к Гарвардскому университету. Она сжимала бутылку водки под мышкой, как футбольный мяч, и сгорбилась, чтобы противостоять резкому встречному ветру. Пальто закрутилось и защелкало вокруг ее ног.       Фиолетовые облака плыли по серому небу. Она пересекла Уинтроп-стрит и протиснулась мимо Raven Used Books, мимо лестницы метро Red Line на Гарвард-сквер.       Уэнсдей достала свой телефон и прокрутила до номера Пагсли. Это всегда было броском костей — попытка связаться с братом. После службы в Ираке в составе спецназа он вернулся в некотором роде одиночкой, путешествуя по стране, когда представлялась возможность. Она набрала номер Пагсли. На тринадцатом гудке он ответил.       — Вендис! — теплый голос Пагсли окутал ее, словно нежные объятия. — Что случилось, сестренка?       — Ничего. Мне просто нужно было услышать твой голос. — Уэнсдей врезалась в женщину перед киоском метро, ​​заставив ту сунуть ей в лицо рваную газету и выкрикнуть проклятье.       — Что за крики? Где ты?       — Гарвард-сквер.       — Пуп вселенной, а? — тон Пагсли передал легкое презрение. — Не знаю, как ты терпишь всех этих людей. Похоже, я потерял вкус к человечеству.       — Ты вернулся в Пайн-Ридж?       — Я был там, какое-то время. Унси стареет, знаешь ли. — он произнес это как «ун-чи», имея в виду их бабушку. — Мне пришлось уйти. Мы с приятелями напились однажды ночью и устроили небольшой скандал. Один парень пострадал. Какой-то придурок пытался обвинить меня. Пауни, — добавил он, как будто это все объясняло. — Поэтому я свернул с дороги. Нашел новую работу.       — Где? Что делаешь?       — Смотритель. Пятьсот акров на северо-востоке Вермонта. Девственный лес, Уэнсдей. Не так уж много призраков. Мне это нравится.       — Чем ты занимаешься целый день?       — Там есть хороший пруд. Много сома и щуки. Немного мелкоротого окуня. Неплохая охота, — добавил он. — Арбалет, конечно. Мне нравится честный бой.       — Этот парень нанял тебя, чтобы ты ловил рыбу и охотился? — засомневалась Уэнсдей.       — Не совсем так. Какие-то придурки из Барре и Сент-Олбанса управляли лабораторией по производству метамфетамина на его земле. Он нанял меня, чтобы я управлял ими и следил за всем, — проворчал Пагсли. — Полагаю, ему понравилось мое военное прошлое.       — Как долго ты там пробудешь?       Пагсли сказал что-то, чего она не могла понять. Звук стал статичным, и звонок неожиданно прервался. Уэнсдей попробовала еще раз, но не получилось.       Она сделала мысленную заметку позвонить позже, узнать, где именно в Вермонте он живет. Разговор с Пагсли заставил ее почувствовать себя немного лучше. Было обнадеживающе узнать, что он находится в соседнем штате.       Несмотря на суровые погодные условия, два шахматиста схлестнулись за столом возле Au Bon Pain. Мастер шахмат, щеголяя бородой и белой фетровой шляпой, жевал сигару и ждал, пока его молодой противник сделает ход. В Яме — так местные жители назвали углубление в центре площади — два долговязых парня в черном готическом стиле дрожали, куря сигареты и пытаясь выглядеть опасными.       Повинуясь импульсу, Уэнсдей вошла в «Coop», книжный магазин Гарварда, и купила нелепо длинный шерстяной фланелевый шарф, малиновый, с двумя вертикальными белыми полосами, проходящими через всю длину. Затем она пересекла Массачусетс-авеню и вошла в Гарвард-Ярд на юго-западном углу, срезав диагональный путь.       На массивном мраморном постаменте перед Университетским залом бронзовая фигура Джона Гарварда развалилась в своем бронзовом кресле. Африканская женщина в ярко-желтой повязке на голове стояла, ухмыляясь, перед памятником, пока молодой человек делал снимки. Еще больше туристов толпилось в очереди, которая формировалась прямо за фотографом. Будучи единственной скульптурой во Дворе, Джон Гарвард стал популярным. На его коленях лежала вечно открытая, никогда не читанная книга. Бронзовая голова смотрела на запад с озабоченным видом. Он определенно не собирался учиться. Уэнсдей всегда думала, что он выглядел так, будто усиленно размышлял о следующем напитке. Ну, в конце концов, отец Джона Гарварда был владельцем таверны.       Уэнсдей добралась до Научного центра и повернула направо на Киркланд, пока не дошла до Уильяма Джеймса Холла, белого небоскреба, в котором располагался факультет психологии Гарварда. Это было, несомненно, самое уродливое здание в кампусе. Никаких дорических колонн, никакого золотистого мрамора, никакого красного кирпича, просто гигантская бетонная плита с окнами. У Lego было больше очарования, чем у этого здания. Велосипедные стойки вдоль фасада добавляли подлинных пролетарских штрихов.       Уэнсдей вошла внутрь и оказалась перед рядом лифтов. Закутав шарф и «Stoli» поближе, она села в первую попавшуюся кабину, доехала на седьмой этаж и пошла по тусклому коридору в комнату 740. Дверь была слегка приоткрыта.       Уэнсдей вытащила из кармана пальто потрепанную книгу и прочитала обложку: «Гипноз» Доктор Е. В. Оттингер». Она долго смотрела на отпечатанный текст, прежде чем крикнуть: — Евгений?       Она заглянула в дверной проем.       — Уэнсдей? — в мужском тоне звучало сомнение. — Это действительно ты? Покажись-ка!       Евгений Валентайн Оттингер — терапевт, врач, поэт, писатель — обошел стол с протянутыми в приветственном жесте руками. Безупречно одетый в фирменный серый шерстяной костюм — включая жилет — Евгений был представителем старой школы. С его кустистыми бровями и густой, коротко подстриженной седой бородой он был удивительно похож на Зигмунда Фрейда.       — Ты вернулась, моя грозовая тучка. Чудесно! — это милое прозвище звучало очень ласково. Евгений бежал из Советского Союза в конце семидесятых, но густой русский диалект оставался с ним.       Уэнсдей протянула мужчине бутылку «Stoli» и купленный недавно полосатый шарф.       — Одариваешь меня дарами. У нас намечается праздник или тебе что-то от меня нужно? — Евгений трижды обмотал шарф вокруг шеи. — Я всегда хотел такой, — признался он, смущенно пожав плечами.       Он вытащил из ящика два стеклянных бокала и поставил их на стол с преувеличенным ритуальным жестом. Открыв бутылку Stoli, он наполнил каждый стакан почти до краев и передал один Уэнсдей.       Высоко подняв свой, Евгений сказал: — Давай выпьем за хорошие вещи в плохие времена, за старых друзей и новых врагов, за большие трагедии и маленькие радости!       Он закрыл глаза и одним глотком осушил половину бокала: — Превосходно!       Аккуратный глоток Уэнсдей вызвал у Евгения новый приступ смеха.       — Это, конечно, не шампанское, девочка! Ты так добра, что разделяешь этот стакан водки со старым русским негодяем. Глядя на тебя, мои глаза радуются!       Он сделал еще один большой глоток и добавил: — Я скучал по нашим обедам.       В какой-то момент обучения в аспирантуре Уэнсдей увлеклась глубинными механизмами гипноза и посетила один из семинаров Евгения. Ее первым занятием было погружение в гипнотический транс под успокаивающий голос Оттингера. Они быстро подружились за дневными обедами, где спорили обо всем на свете, от относительных достоинств радикального бихевиоризма и когнитивной психологии до того, кто из писателей был более великим, Николай Гоголь или Рэймонд Карвер. В редких случаях       Евгений делился одним из своих стихотворений, и Уэнсдей восхищалась его работой.       — Ты единственная, кто меня понимает, — повторял Евгений. — У тебя широкая русская душа!       Но сейчас Уэнсдей не стала терять времени даром: — Я работаю над одним делом. Шестилетняя девочка может оказаться моим единственным свидетелем.       — Убийство в Heartbreak Hill? — Евгений погладил бороду. — Неважно! Мне не нужны подробности.       Уэнсдей вынула из сумки книгу по гипнозу: — Есть ли какие-нибудь советы по гипнозу ребенка, которые ты забыл сюда вставить?       — Ага, — Евгений взял из ее рук книгу. — Я написал это в Москве. Вывез контрабандой и опубликовал в Штатах. — он пожал плечами. — За одно это я мог бы умереть в трудовых лагерях КГБ. Его голос стал отрывистым. — Ты снова сошлась со своим детективом, да?       — Строго профессиональные отношения. И все! — Уэнсдей подчеркнула это слово, рубанув воздух рукой.       — Ты одно время очень заботилась о своем детективе. Кажется, я припоминаю. — Евгений сидел, скрестив в коленях свои толстые ноги.       — Теперь все по-другому, — сказал Уэнсдей. — Я изменилась.       — Согласен. Ты изменилась. Появилось что-то в твоем лице… — его брови сошлись на переносице, нахмурились, как у работающего терапевта. — И, возможно, не к лучшему, я полагаю.       — Это все расследование убийства, — усмехнулась Уэнсдей.       — Я знаком с твоими рабочими привычками, тучка. Упорство — это хорошо, но я вижу в твоих глазах что-то еще.       — Что?       — Я вижу там боль.       Неприятное ощущение прозрачности нахлынуло на Уэнсдей. Она напомнила себе, что Евгений был опытным клиницистом, почему бы ему не увидеть то, чего не видят другие?       Уэнсдей изучала коллекцию египетских древностей, выставленных в стеклянном шкафу на стене за головой Евгения. Дюжина фигурок в форме мумий в оттенках бирюзы, морской волны и терракоты прислонилась в один ряд к черному бархату.       — Я не могу допустить никаких ошибок с этой маленькой девочкой, Евгений.       — Ты не ошибаешься, — настаивал Оттингер. — Почему я это знаю? Потому что я слишком хорошо тебя обучил.       Уэнсдей подумала о крошечных мумиях в витрине, о работе, которую они должны были выполнять: быть рабочими в загробном мире, вместо умерших. Были ли у Лизы помощники в загробном мире?       Мысли о ее ребенке тут же всплыли на поверхность. В голове Уэнсдей прокручивался тот же старый цикл, все возможные сценарии, которые могли бы уберечь ее от автомобильной аварии, разные улицы, по которым она могла бы пойти, вещи, которые она могла бы сделать по-другому тем утром.       Евгений поправил свой жилет: — Честно говоря, дорогая, я не думаю, что твоя способность гипнотизировать ребенка — это проблема. Я думаю, что, может быть, ты пришла сюда совсем по другой причине.       — Утром у меня случилась паническая атака, — призналась Уэнсдей. — Когда я увидела Торпа.       Она описала поведение Ксавье, детектива альфа-самца, с Квентином на месте преступления, его настойчивость в том, чтобы Уэнсдей возобновила их отношения.       — Я сказала Торпу, что все кончено, но он меня не услышал. Этот человек — тупой, Евгений.       — С тобой все было в порядке, пока твой детектив занимался делом. Когда он перешел на личности? И твое тело сразу среагировало. Интересно!       — Это не интересно. Это чертовски раздражает.       Евгений уклончиво хмыкнул. — Я хочу спросить тебя кое о чем, — сказал он. — Тот несчастный случай, когда ты потеряла ребенка. Опиши что произошло, пожалуйста.       Эта простая просьба застала Уэнсдей врасплох. Ей показалось, что авария — это последняя тема, которую кто-либо хотел обсуждать.       Она сосредоточилась на самой маленькой терракотовой мумии в самом конце ряда. Статуэтка была коренастой, с большой головой и крошечным телом, как у гнома.       — Это случилось утром, — сказала она. — В начале мая. Я вышла из дома и поехала в мэрию. Там было так много цветущих красных тюльпанов и желтых нарциссов, больше, чем я когда-либо могла видеть.       — Мэрия? Почему? — спросил Евгений.       — Забрать свидетельство о браке. У клерка была блондинка с ульем на голове, как у Эми Уайнхаус. Она сказала, что Торп — настоящая находка. — собственный голос показался Уэнсдей странным. Как будто кто-то сжимал ей горло. — Дама с ульем сказала, что наш ребенок будет красивым, у таких красивых родителей.       — Я помню, как вышла из мэрии. Села в машину и пристегнула ремень безопасности. Мой живот был большим, и сдавление ремнем вызвало начало схваток.       Уэнсдей вспомнила солнечный свет тем утром. Ослепительный, каким может быть солнечный свет в мае в Массачусетсе после долгой зимы.       — Я спустилась по кольцевой дороге на Гомер-стрит. Свидетельство о браке лежало рядом со мной, на пассажирском сиденье. Последнее, что я помню, — скульптура перед библиотекой.       — Опиши ее, пожалуйста.       Уэнсдей закрыла глаза. — Это была бронзовая статуя девочки, может быть, лет десяти, несущей в одной руке старомодную сумку, а в другой — книгу. Она читает книгу, на ходу.       Аддамс засунула руку в карман своего плаща и потерла детский свитер между пальцами. — Помню, я думала, будет ли ребенок любить читать. Знаешь, такой ребенок, который ходит в библиотеку и получает стопку книг каждую субботу?       Уэнсдей открыла глаза. — Вот и всё.       — А как насчет несчастного случая?       — Никаких воспоминаний, — сказала Уэнсдей.       — Посттравматическая амнезия, — кивнул Евгений. — Часто встречается в таких случаях. Совершенно нормально.       Он сцепил руки за головой и изучал Уэнсдей, словно она была одним из его артефактов. — Твой несчастный случай, — сказал он. — Может быть, над памятью стоит поработать?       — Думаешь, это поможет? — засомневалась Уэнсдей.       — Никаких гарантий, — сказал Евгений. — Но все же, как сказал Бард: «То, что прошло, — это пролог».       Уэнсдей не была настроена так же оптимистично.       Евгений вытащил что-то из ящика и протянул ей. — Я хочу, чтобы ты взяла. Это пустяки, правда. Bibelot.       Уэнсдей держала в ладони подарок: небольшую резную фигурку жука цвета старой слоновой кости со стилизованными ногами и шрамом на животе.       — Очень редкий, очень старый скарабей в форме сердца, алебастр. Верхний Египет, найден около Каира. — Евгений приложил руку к груди. — Древние египтяне верили, что сердце — источник всех чувств и хранилище памяти. Когда я смотрю на тебя, я думаю, что, возможно, египтяне были правы.       Уэнсдей, удивленная тем, что прошел почти час, встала, чтобы уйти.       — У меня назначена встреча, — объяснила она.       — Ты должна еще раз вернуться! — настаивал Евгений. — Поверь мне, тучка, я знаю о подавленной памяти больше, чем ты можешь себе представить.       Уэнсдей с нетерпением ждала, когда Евгения вытащит больше информации, потому что она практически ничего не знала о прошлом терапевта. Но времени не было, детективы ждали ее у Мадлен Фиск.       Она попрощалась со своим старым другом и покинула Уильям Джеймс Холл, направившись к Маунт-Оберн-стрит с египетским скарабеем, засунутым в бюстгальтер. Прямо над сердцем.

***

      — Одна из студенток Горация? Мертва? — Мадлен Фиск с привычным скептицизмом посмотрела на Уэнсдей и детективов, стоявших на крыльце ее узкого викторианского дома на горе Оберн. — Входите. Я как раз завариваю чай.       Она провела их через дом на кухню, где на стальной плите свистел блестящий чайник из нержавеющей стали.       Бывшая жена профессора была одета в черное. Ее стройное тело и серебристые волосы длиной до подбородка придавали ей обтекаемый, шикарный вид. Она двигалась с грацией танцовщицы по кухне босиком, готовя чай — «органический», как она их заверила — принимая заказы на сливки и мед от детективов и выкладывая ассортимент печенья Newman's Own на фиолетовую керамическую тарелку. Она вручила каждому дымящуюся кружку и повела их обратно в гостиную.       — Собственно сам Гораций — его личный злейший враг. — Мадлен Фиск изучила тарелку с печеньем и выбрала инжирный батончик. — Еще прошлым летом одна из его пациенток обвинила его в сексуальных домогательствах.       — О? — Уэнсдей немедленно вытащила свой дневник.       — Что делает Гораций и с кем, лично меня не касается. Мы разведены уже десять лет, и я рада это сказать. Но я ненавижу видеть, как наш сын подвергается слабостям своего отца. — она указала на студийную фотографию подростка в шапочке и мантии в рамке. — Он учится на первом курсе Йельского университета.       Уэнсдей спросила: — Что вышло из обвинения в сексуальном насилии?       — О, государственная медицинская комиссия отклонила обвинения, но я не сомневаюсь, что он спал с ней. Гораций никогда не мог удержаться от того, чтобы не засунуть руку в банку со сладким печеньем, — женщина смущенно улыбнулась. — На самом деле, я была одной из его пациенток. Так мы и познакомились. Вам может быть трудно в это поверить, но двадцать пять лет назад Гораций был красив.       Уэнсдей изо всех сил старалась это представить.       — Он не постарел, это правда. — Мадлен Фиск, казалось, прочитала ее мысли. — Вы психолог, верно? Скажите, как Гораций может допустить мысль, что женщин он привлекает по какой-то причине, кроме власти, которой он обладает? Как бы то ни было. — она стряхнула несколько крошек с колен.       — Это было бы забавно, если бы не было так жалко. — женщина указала на Петрополуса, который энергично жевал шоколадную вафлю. — Это было бы похоже на то, как если бы у меня и этого молодого человека был сексуальный роман.       Глаза Петрополуса выпучились, и он выплюнул кусок печенья.       — Именно так, — кивнула Мадлен Фиск. Она, казалось, была рада, что ее точку зрения поняли.       Кент поправил свои проволочные очки: — У профессора и его студенток случались романтические отношения?       — Гораций причинил мне много боли, когда мы были женаты. Пока я была беременна сыном, его студентки — молодые девушки — звонили нам домой. Представляете? — она скрестила длинные ноги. — Я верю, что недавние санкции университета обуздали грешки Горация. Он до смерти боится заведующего кафедрой. Два штатных профессора были вызваны на ковер за сексуальные домогательства под надзором Беа Аллен. Гораций, безусловно, у нее на радаре, особенно с его последней запутанной клиенткой.       Уэнсдей спросила: — Один из аспирантов профессора Фиска доставил вам конверт на прошлой неделе?       — Да, из Genie Pharmaceutical. У Горациа там есть связи. Через несколько недель я начну новую работу в их отделе медицинских дел. Они, конечно, находятся в Швейцарии, но у них есть местная операционная компания на шоссе 128. — ее голос упал до громкого шепота. — Зарплата там вполне приличная.       — Профессор Фиск работает с Wellbiogen в Уолтеме, — сказал Уэнсдей. — Какая у него связь с Genie Pharmaceutical?       — Не имею ни малейшего представления, — взглянув на фотографию сына, Мадлен Фиск добавила: — Что я знаю, так это то, что четыре года обучения в Йеле заставили Горация почувствовать себя бедным. И мы даже не говорим об аспирантуре, — она улыбнулась. — Моя новая зарплата легко покроет образование нашего сына. Это первый разумный поступок Горация за многие годы.       — Вы знакомы с исследованиями профессора? — спросила Уэнсдей.       — Гораций и его крысы? Мне это нисколько не интересно. Наш сын — единственное общее дело.       Уэнсдей заметила книгу о создании поэзии, лежащую рядом с фиолетовой тарелкой печенья. — Что такого особенного в жизни в Кембридже и написании поэзии, — подумала она. Было ли что-то в этой мутной воде?       — Профессор Фиск любит охотиться? — спросил Кент. — Или рыбачить?       — Боже, нет. Идея Горация отправиться на природу — это прогулка по общественному саду.       Уэнсдей спросила: — Вы знали Лизу Лоринг?       — Нет. Я никогда не могла угнаться за всеми аспирантками Горация, даже когда мы были женаты. Они приходили — уходили. — женщина пожала плечами и протянула тарелку Уэнсдей. — Печенье?       Уэнсдей отказалась, но взяла номер телефона Мадлен Фиск. Она оставила свою карточку на журнальном столике и вывела Кента и Петрополуса за дверь, под проливной дождь.       — Только что получил адрес Льюиса в Чарлстауне, — сказал Кент, когда они садились в Crown Vic.       Они направились в город по Мемориал-драйв сквозь пробки в час пик, которые сделали Бостон знаменитым.       Чарльзтаун был полуостровом к северу от Бостона, граничащим с реками Чарльз и Мистик. Уэнсдей всегда чувствовала, что она вернулась на несколько столетий назад, когда была в Чарльзтауне. Вероятно, это были узкие улочки и кирпичные тротуары. Или колониальная архитектура. Она почти чувствовала приближение духов, может быть, из битвы при Банкер-Хилле, или иммигрантов из-за картофельного голода, или жертв войн ирландских мафиози. Выбирайте. Чарльзтаун был полон призраков.       Адресом Джуда Льюиса был стильный кирпичный таунхаус на Мейн-стрит, на полпути между ресторанами Olives и Figs. Дверь его дома открыла стройная женщина с внешностью модели подиума и британским акцентом.       — Я не видела Джуда два дня. По-моему, он репетирует в Беркли по понедельникам. — от нее слегка пахло травкой и пачули. — Его концерт Genuine John's начинается в десять.       Она внимательно посмотрела на Уэнсдей. — Когда увидишь его, можешь передать сообщение от меня? Скажи ему, чтобы он шел на хрен.       Дверь захлопнулась.       Уэнсдей постояла с детективами на кирпичном тротуаре перед таунхаусом.       — Джуда Льюис живет здесь? — Петрополус, казалось, удивился. — Я думал, он в Лос-Анджелесе.       Он озадаченно посмотрел на Уэнсдей: — Почему бы нам просто не поехать в Беркли?       — Без точного адреса — это пустая трата времени, — рассудила Уэнсдей. Музыкальная школа Беркли находилась на Бойлстон-стрит в Бэк-Бей, примерно в трех милях к югу. — Лучше застать его сегодня вечером в Genuine John's.

***