Притворство

***

      Кент закурил сигарету, сложенную между пальцев. — Время ужина, дорогая. Давай съедим по бургеру в таверне Уоррена. Это недалеко отсюда.       Таверна Уоррена была, по его собственным словам, старейшим заведением в Америке, построенным в 1780 году. Его часто посещали такие люди, как Джордж Вашингтон и Пол Ревир. А иногда и Уэнсдей Аддамс.       — А как насчет чего-нибудь попроще? — спросил Петрополус. — Разве здесь нет Макдоналдса?       Он все время поглядывал на окна дома Льюиса, вероятно, надеясь еще раз взглянуть на англичанку. Она была такой красивой.       Уэнсдей сказала: — Никто не будет есть, пока я не поговорю с Теодором Кэсседи.       Они вернулись на Пайк и свернули на первом съезде с Ньютона на Уотертаун-сквер, затем двинулись на запад по Мэйн-стрит до Муди-стрит в Уолтеме. Все еще был час пик, все еще шел дождь.       Фармацевтическую компанию было легко заметить, это был синий гигант на западном берегу реки Чарльз.       Кент припарковал патрульную машину в центре заброшенной стоянки.       Уэнсдей вышла из машины. — Я пойду первой, подготовлю его.       — Замечательно. Нет ничего, что я ненавидел бы больше, чем высокомерных генеральных директоров. — Кент закурил еще одну сигарету и начал проверять текстовые сообщения. Петрополус сделал то же самое.       Зона приема была вся из стекла и красного дерева. Уэнсдей подошла к женщине, сидевшей за стойкой регистрации, и предъявила удостоверение личности: — Я бы хотела поговорить с Теодором Кэсседи.       Женщина моргнула, увидев полицейское удостоверение Уэнсдей сквозь очки без оправы. — Подождите здесь. — она извинилась и скрылась за дверью.       Осмотрев стол, Уэнсдей заметила компьютер, портретное фото двух трехцветных кошек, африканскую фиалку с гофрированными листьями, нож для вскрытия писем, лежащий на стопке почты на серебряном подносе, и ежедневник. Вот и все. Никаких фотографий мужа или детей. Вероятно, одна из тех секретарш, которые живут ради работы. Из тех, кто прикрывает задницу босса любой ценой.       Уэнсдей взяла верхний конверт из стопки писем и вытащила из него выгравированное на плотной бумаге приглашение золотом: «Благотворительный бал Diamond Charity Ball, двадцать первое апреля, отель Four Seasons, черный галстук».       Она обошла стол и проверила ежедневник.       «Четыре сезона» — два слова были нацарапаны красными чернилами с восклицательным знаком. «Завтра вечером, в восемь часов».       Уэнсдей заменила приглашение как раз в тот момент, когда администратор возвращалась через дверь.       — Мистер Кэсседи ушел на весь день. Возвращайтесь завтра. — выражение лица женщины ясно дало понять, что она надеется, что Уэнсдей не вернется. Никогда.       На парковке Петрополус сидел на заднем сиденье патрульной машины и монотонно перечислял Кенту опасности пассивного курения.       — Мы все должны умереть от чего-то, Петрополус. — Кент выпустил дым в сторону новичка и посмотрел на Уэнсдей. — Что с тобой?       — Кэсседи стоит из себя недотрогу. — Уэнсдей записала информацию о благотворительном бале в своем журнале. — А секретарь покрывает его.       — Потрясающе. — Кент выбросил свой окурок в окно. — И что теперь?       — Я голодна, вот что. — Уэнсдей не могла вспомнить, когда в последний раз она так хотела есть. — Мне нужна еда. Настоящая еда.       Она достала свой телефон и позвонила Энид. — Ты дома? — спросила она подругу.       — Извини, дорогая. Я на Пайке. Через двадцать минут должна быть в Ревире. Книжный клуб. Мы читаем «Ешь, молись, люби». А что?       — Могу ли я воспользоваться твоей кухней на пару часов? Я хотела бы приготовить ужин для своей команды.       — Абсолютно. Ты же знаешь, где хорошая сковорода, да? Я держу ее в длинном шкафу. Милая, я так рада, что ты начала нормально питаться. Мне нужно заплатить за проезд, я отключаюсь. Люблю тебя. — Энид повесила трубку.       — Поехали к Russo’s, — сказала Уэнсдей. — Это близко. Нам нужно купить продукты на ужин.       Красный Lamborghini выехал из гаража под зданием Wellbiogen и, набирая скорость, пронесся по парковке.       — Это Кэсседи, — быстро указала Уэнсдей. — Следуй за ним.       — Чёрт! — Кент включил зажигание, нажал на газ и выехал со стоянки на Муди-стрит.       Но Lamborghini уже исчез. Скрылся из виду.       — Как я и сказал, дорогая, — пожал плечами Кент. — От нуля до шестидесяти миль менее чем за пять секунд.

***

      — Это больше похоже на завтрак, чем на ужин. — Петрополус стоял в отделе овощей и фруктов на рынке Russo's Market и хмуро смотрел на содержимое их тележки.       — Почему бы нам просто не сделать заказы на вынос? — он нервно погладил свой вихор.       — Перестань демонстрировать свое невежество и возьми немного этого молодого шпината. И поторопись, нас время поджимает. — Кент бросил в тележку банку феты.       — Ты новичок, Петрополус, так что я дам тебе передышку и расскажу, как это работает. Иногда убийство наполняет нашего доктора Адамс нервной энергией. — Кент подмигнул Уэнсдей поверх своих очков с проволочными дисками. — Готовка успокаивает ее.       Кент был прав в одном: Уэнсдей чувствовала беспокойство.       Побег Кэсседи подействовал на нее, как укол адреналина. Она схватила тележку у Петрополуса и повела ее через лабиринт фруктов и овощей, бросив в корзину головку слоновьего чеснока, несколько сливовидных помидоров, упаковку сушеных ягод клюквы, пакет засахаренных пеканов и еще горячий багет из духовки. По пути на кассу она выдернула стебель голубого дельфиниума из ведра свежесрезанных цветов.       — Четыре минуты и тридцать три секунды, — сказал Кент, глядя на часы. — Ты побила свой собственный рекорд, дорогая.       Петрополус и Уэнсдей несли продукты в патрульную машину под дождем, пока Кент отвечал на звонок по мобильному телефону.       — Торп встретится с нами у Энид через час. — Кент одарил Уэнсдей щербатой улыбкой. — Боже мой, это так похоже на старые добрые времена.       Он посмотрел на новичка в зеркало заднего вида: — Не сомневайся в наших методах, Петрополус. Смотри и учись.       Остановка в Marty's Liquors на Вашингтон-стрит принесла им магнум мерло Blackbird, упаковку из шести бутылок пива Dogfish Head и немного итальянского эспрессо.       Маслянистый аромат свежемолотого кофе заставил желудок Уэнсдей заурчать.       Пять минут спустя они были на месте старого дома Уэнсдей.       Кент припарковал патрульную машину перед пряничным двухквартирным домом, а Уэнсдей отперла входную дверь Энид, оставив ее открытой для Торпа.       Петрополус потащил продукты на кухню, пока Уэнсдей рылась в ящиках в поисках штопора.       — Мы занимаемся салатами, Петрополус. — Кент отхлебнул пива и протянул новичку нож для чистки овощей. — И еще одно. Не разговаривай с доктором, пока она готовит. Советую это по собственному опыту.       Уэнсдей налила себе немного вина и выложила на стол ингредиенты для карбонары: упаковку вермишели, шесть яиц, полкило бекона, кусочек выдержанного пармезана и пучок итальянской петрушки. Она потягивала мерло из бокала, пока готовила по рецепту. В карбонаре важно было соблюдать время.       Бекон она нарезала тонкими полосками и обжарила на горячей сковороде. Разбила яйца в небольшую миску для смешивания, взбила до лимонно-жёлтого цвета и посыпала свежемолотым чёрным перцем. После натёрла кусочек пармезана, чтобы получилась белая горка, и добавила неполную чашку нарезанной петрушки.       Когда бекон почти приготовился, Аддамс отварила вермишель, откинула её на дуршлаг и переложила в стеклянную миску. Она добавила в дымящуюся пасту бекон, яйца, тёртый сыр и петрушку, позволив теплу от вермишели довести яйца и сыр до консистенции крема. В последний раз посыпала карбонару чёрным перцем и пригласила мужчин за стол.       — Петрополус, ты счастливчик, тебе стоит ценить то, что у тебя есть. — Кент поставил на стол миску с блестящей зеленью и отодвинул стул для Уэнсдей. — Я попробовал стряпню доктора только во время нашего пятого расследования.       Все навалили себе полные тарелки. Детективы перешли с пива на вино, и по очереди отламывали кусочки багета, обмакивая их в смесь оливкового масла и тёртого чеснока.       — Дорогая, — Кент подцепил вилочкой ягоду клюквы. — Пожалуйста, выходи за меня замуж и спаси меня от моей стервозной жены. Только посмотри на нас: допрашиваем подозреваемых, гоняемся за Lamborghinis, прекрасно проводим время. — он достал из кармана пиджака коробку крекеров и бросил её на стол. — Мы могли бы усыновить Аякса, стать счастливой маленькой семьёй.       Уэнсдей рассмеялась. Кент делал ей предложение по крайней мере дважды во время каждого расследования убийства, но усыновление новичка было восхитительным украшением. И разве Петрополус хоть немного не напоминал морячка с коробки «КрэкерДжек»?       Уэнсдей все еще смеялась, когда Торп вошёл на кухню с таким видом, будто только что пристрелил свою любимую лошадь.       Несколько мгновений он изучал стол, разглядывая остатки пасты, наполовину наполненные бокалы для вина, бутылки из-под пива и хлебные крошки. Голубой дельфиниум испуганно дрожал в жёлтой вазе.       — Карбонара моей бабушки. — это было похоже на обвинение. Торп казался сбитым с толку, как будто он стал свидетелем действия, выходящего за рамки понимания.       Уэнсдей попыталась избавиться от чувства вины, которое она испытывала.       Реакция Торпа могла бы быть понятной, если бы он застал ее в постели с мужчиной. Но рецепт, ради Бога?       Она подумала о странном сочетании отвращения и влечения, которое Зак Росарио питал к Лизе.       Уэнсдей ожидала такого иррационального мышления от подозреваемого в убийстве. Но вот перед ней стоял детектив, путающий еду с любовью.       Она попыталась взглянуть на ситуацию глазами Торпа: Петрополус хрустит крекерами, Кент ест орехи пекан из салатницы, зачерпывая их пальцами. Шутка О'Тула о счастливой семье теперь не казалась такой уж смешной. И это все же был семейный рецепт Торпа.       — Настоящая карбонара, — настаивала бабушка Ксавье, — Такая, какую мы ели в Тоскане, когда я была девочкой. Не та фальшивая дрянь, которую подают в ресторанах.       — Угощайся, — мягко пожала плечами Уэнсдей.       Торп сел.       — Стоматологические записи совпали. Мать и сестра жертвы вылетают в Бостон сегодня вечером. Из Лос-Анджелеса.       Ксавье соскреб несколько кусочков бекона со дна миски с макаронами краешком багета и отправил хлеб в рот. — Спасибо за крошки с барского стола, — усмехнулся он, пристально глядя на Уэнсдей.       Аддамс не знала, действуют ли еще бета-блокаторы или, может быть, дело в вине, но она чувствовала себя спокойно. Чувства были под контролем. Не было той паники, которую она испытывала на месте преступления.       Спокойствие — это было хорошо.       Она ответила Торпу внимательным взглядом и увидела, как расширились его зрачки.       Петрополус сложил грязную посуду в раковину и поставил на стол три кружки кофе, пока Уэнсдей рассуждала о стратегических преимуществах интервьюирования Джуда Льюиса в Genuine John's.       — Я хочу увидеть его за работой, — настаивала она.       Это было больше похоже на игру.       Гитаристы казались такими примадоннами. Старая песня Dire Straits, Money For Nothing, крутилась у нее в голове. Не такое уж большое преувеличение, на самом деле.       Но Уэнсдей нравился Льюис. Она задавалась вопросом, носит ли он все еще длинные волосы, завязанные в конский хвост.       После того, как Уэнсдей порвала с ним, она перестала ходить на его выступления, но он всегда оставлся талантливым гитаристом. Разве он виноват в том, что все любят музыкантов?       — Возьми с собой О’Тула и Петрополуса, — приказал Торп. — Мне пора в морг.       — Передай Ванессе мои наилучшие пожелания. — Уэнсдей не могла сдержаться, дама-коронер давно действовала ей на нервы. Она подумывала упомянуть, что Джуда был ее бывшим парнем, но тут же отказалась от этой идеи. Нет смысла размахивать красной тряпкой перед Торпом. Достаточно того, как этот человек отреагировал на невинный ужин.       — Я просто пойду припудрю носик. — Уэнсдей извинилась и направилась в ванную. Ей нравилась эта фраза, она позаимствовала ее из старого фильма «Худой человек». Мирна Лой и Уильям Пауэлл играли Ника и Нору Чарльз, отставного частного детектива и его богатую светскую жену.       Во время помолвки Уэнсдей с Торпом, он шутил, что они будут Ником и Норой из «Лейка». Ксавье любил старые фильмы. Такая очаровательная эксцентричность в ком-то настолько мужественном. Но это было давно, в далекой-далекой галактике.       Уэнсдей нахмурилась, глядя на свое отражение в зеркале в ванной, и плеснула себе в лицо холодной водой.       — Больше никакого вина, — приказала она себе вслух.       Аддамс потягивала кофе за кухонным столом и наблюдала, как Петрополус вытирает последние тарелки, пока Торп расхаживал взад-вперёд с раздражённым видом.       Новичок бросил мокрое кухонное полотенце на стол и присоединилсяк Уэнсдей и Кенту за столом.       — Как раз вовремя. — Торп сел и повернулся к Уэнсдей: — И кто же была наша жертва? Назови мне Лизу Лоринг в десяти словах или меньше.       — Яркая. Амбициозная, — начала Уэнсдей. — Красивая. Умеет манипулировать.       Уэнсдей вспомнила интервью с Дженной и профессором Фиском. — Любимица учителей. Имеет проблемы с деньгами. Girly girl       — И плюшевый далматинец с кожаным носом, — подумала она. — Как бы ты это описал?       — Ух ты! — Петрополус считал на пальцах. — Ты действительно сделала это в десяти словах. — он покосился на Уэнсдей. — Что значит «girly-girl»?       Аддамс быстро перечислила предметы из спальни жертвы: — Лак для ногтей, помада, духи, розовые трусики.       Торп странно на нее посмотрел.       — Что? — спросила Уэнсдей.       — Помада. Духи. Розовые трусики, — голос Торпа упал до хриплого шепота. — Напоминает мне о тебе, вот и все.       — Сексуально, — сказал Кент. — Лиза была сексуальной. Не забывайте об этом.       — Дело было не только в сексе, — настаивала Уэнсдей. — Она была романтиком.       Она задавалась вопросом, сколько раз Лиза смотрела этот фильм «Титаник». Около двухсот, судя по виду потрепанного DVD. Уэнсдей даже могла представить, как Лиза смотрит фильм при свечах. Плачет в конце. Может быть, рыдает на протяжении всего фильма.       — И вот это. — Уэнсдей взяла клочок бумаги, вырванный из книги магических заклинаний Лизы, и расстелила его на середине кухонного стола: «А) СКАЖИ МИСТЕРУ ВЭЙПЕР, ЧТО ГАЗОКИСЛОРОДНОЕ ОКИСЛЕНИЕ В НОРМЕ».       — Кто такой мистер Вэйпер? — спросил Торп.       — Я не знаю.       — Газокислородное окисление — что это? Это то, над чем она работала в той лаборатории?       Уэнсдей покачала головой: — Лиза работала с флоцетазином.       — Препарат для лечения депрессии, — сказал Кент. — Торговое название — Primil.       — Вот некоторая информация от профессора Фиска, — сказала Уэнсдей, бросая Торпу пачку документов.       Он вытащил статью из конверта и прочитал заголовок. «Антидепрессивная активность флоцетазина в тесте принудительного плавания на крысах.       Детективы обменялись ошеломленными взглядами.       — Тест на принудительное плавание? — Торп повернулся к Уэнсдей. — Переведи, пожалуйста.       — Поместите крысу в ванну с водой. Она будет усердно плавать десять минут, прежде чем сдастся и начнет тонуть, — сказала Уэнсдей. — Теперь вынимаете ее из ванны. На следующий день снова помещаете ее в воду, она усердно плавает, только на этот раз она быстро сдается, примерно через две минуты.       — Это, — сказала она, подчеркивая момент, — Критический вопрос во всех подобных исследованиях — количество времени, которое наша крыса проводит неподвижно на второй день.       Уэнсдей сунула руку в карман и нащупала детский свитер между пальцами. — Это называется поведенческим отчаянием. Если говорить технически, это модель формирования депрессии на животных.       — Как это работает? — спросил Кент, поправляя очки.       — Все просто. Дайте крысе немного флоцетазина, и она продолжит плавать на второй день. Поведенческое отчаяние исчезнет.       — И это все? Крыса в ванне с водой? — Торп, казалось, был настроен скептически. — Какое, черт возьми, это имеет отношение к людям?       — Законный вопрос, — согласилась Уэнсдей. — Тест принудительного плавания как раз и является избирательным для выявления депрессии.       — А? — Петрополус моргнул на Уэнсдей своими совиными глазами.       — Все известные методы лечения депрессии — все лекарства, электрошок, транскраниальная магнитная стимуляция — все они оказывают немедленное воздействие на тест принудительного плавания. Крыса всегда плавает дольше.       — Почему? — спросил Петрополус.       — Флоцетазин изменяет химию нашего мозга. Он повышает уровень серотонина. Позвольте мне нарисовать вам картинку. — Уэнсдей вытащила зеленый карандаш для гольфа и нарисовала фигуру на обороте статьи профессора Фиска.       — Похоже на молоток для крокета, — сказал Петрополус.       Уэнсдей поправила его. — Это нервная клетка в вашем мозге. Когда вы принимаете флоцетазин, весь серотонин в этой нервной клетке высвобождается.       Уэнсдей нацарапала дюжину крошечных шариков вдоль внешнего обода головки молотка.       — Флоцетазин увеличивает активность серотонина, блокируя обратный захват. Эти шарики остаются здесь, в синаптической щели, — указала она на область вокруг головки молотка, — Вместо того, чтобы всасываться обратно в нервную клетку.       Кент изучал примитивный рисунок. — Недостаточно серотонина? Вот почему мы впадаем в депрессию?       — Эта теория устарела. Но все еще популярна. — Уэнсдей пожала плечами. — Очень в духе двадцатого века.       — Да? — Кент бросил на нее страдальческий взгляд. — Так что же говорят о депрессии в двадцать первом веке?       — Существует связь между депрессией и нейрогенезом гиппокампа. — Уэнсдей потянулась и коснулась головы Кента, прямо за его левым ухом. — Эта часть нашего мозга. Критически важна для формирования новых воспоминаний. Некоторые исследователи изучают класс белков, которые помогают нейронам расти и выживать. Их называют трофическими факторами. Хронический стресс подавляет их высвобождение. Короче говоря, депрессия может быть функцией атрофированных мозговых клеток.       — Депрессия — это увядший мозг? — Кент, казалось, сомневался.       — Это теория. Флоэтазин может работать, потому что он помогает этим клеткам восстановить свою энергию, сформировать новые связи. — Уэнсдей указала на шарики серотонина на своем рисунке. — Флоэтазин повышает уровень серотонина, как только вы начинаете его принимать, но проходит от четырех до шести недель, прежде чем ваша депрессия начинает отступать. Теория увядшего мозга объясняет эту задержку.       Уэнсдей посмотрела на каждого детектива по очереди.       — Другими словами, никто на самом деле не знает. Любой, кто говорит вам, что понимает природу депрессии, — несет полный бред. Будьте уверены.       Торп равнодушно махнул рукой рисунку. — Дай мне что-нибудь, что я смогу использовать. Например, описание убийцы.       Все три детектива едва заметно наклонились к Уэнсдей.       — Гетеросексуал. Мужчина. Белый. Физически сильный. Образованный. Легко идет на контакт. — Уэнсдей сложила записку, которую нашла в книге магических заклинаний. — Планирующий все и вся. Даже помешанный на контроле.       Она закрепила записку Лизы в своем журнале скрепкой.       — Он коллекционер, — добавила она, вспомнив лоскут кожи, вырезанный из поясницы Лизы. — Вероятно, с ним что-то случилось, как раз перед тем, как он убил Лизу. Финансовые проблемы, может быть, проблемы на работе. Какой-то стрессор.       Уэнсдей слушала тиканье часов на стене.       — Еще кое-что, — сказала она. — Буллоу-Понд, утро Бостонского марафона? Это был осознанный выбор. Это его чувство юмора. Он считает, что оставить труп посреди города — это умно.       Детективы уставились на нее.       — Он смеется над нами, — объяснила она, — Как будто мы деревенские дураки.       Мужчины заметно ощетинились от этого анализа. И Уэнсдей сразу ощутила запах тестостерона в этой милой, чистой, украшенной цветами комнате.

***