Притворство

***

      — Напомни мне, сладкая. Почему ты не вышла за меня замуж?       Сразу после агрессивного исполнения Hey Joe, последней песни своего первого сета, Джуда Льюис стоял в подвальном офисе Genuine John's Tavern на Гарвард-авеню, одетый в черную кожу, с бокалом виски сауэр и глядя на Уэнсдей с нескрываемым восторгом.       Несмотря на прошедшее десятилетие, Льюис казался удивительно сохранившимся. Тот же стиль игры на гитаре, волшебно резкий, витиеватый и гладкий одновременно, Нечто среднее между Джонни Уинтером, Эриком Клэптоном и Стиви Рэем Воно. Может быть, Льюис стал немного полнее лицом. Единственным реальным изменением, решила Уэнсдей, были его волосы. Конский хвост Льюиса исчез, его голова теперь была полностью выбрита. Одна мочка уха была обведена золотым кольцом, что придавало ему экзотический вид пирата. На Джуде это смотрелось хорошо.       Парень, со своей стороны, изучал Уэнсдей так, как художник мог бы изучать свою модель. — Я думаю, ты одна из тех женщин, которые с возрастом становятся только красивее. — он нахмурился, как будто не совсем одобрял такое положение дел. — Слышал, ты все еще встречаешься с тем копом.       Уэнсдей уклончиво пожала плечами.       — И ты все еще любишь шампанское? — спросил Льюис.       — Все еще да.       — Ты все еще обожаешь Баха и Beastie Boys?       — Да.       — У тебя все еще есть та фея на лопатке?       Уэнсдей кивнула.       Льюис лениво рассмеялся и вытащил из кармана кожаной рубашки новую пачку Camel. Он постучал коробкой по ладони, пять резких ударов. Это была старая привычка, которую Уэнсдей хорошо помнила.       — И ты все еще любишь того копа, — ухмыльнулся Льюис.       — Да, — подумала Уэнсдей, — Льюис действительно тот же самый. Те же дерзкие гитарные фразы, те же поразительные голубые глаза, та же улыбка суперзвезды.       Она решила обойтись без пустых разговоров. — Тело Лизы Лоринг было найдено шестнадцать часов назад.       Краска отхлынула от лица Льюиса, и он бросил на Уэнсдей беспомощный, тонувший в тревоге взгляд. Его голубые глаза, казалось, внезапно обрели бесконечную глубину, как будто Уэнсдей смотрела в другое измерение. Она видела эти глаза раньше, на других лицах, других расследованиях. Смертельный шок, как называла это Уэнсдей, этот сокрушительный эффект, который смерть наносила живым.       — Поговори со мной, Льюис.       Он рухнул в кресло за столом: — Я видел Лизу в субботу вечером. Здесь. В Genuine John's.       Осушил свой напиток и позвонил наверх по телефону на столе, чтобы ему принесли еще один виски сауэр: — Сделайте двойной.       Льюис вытащил сигарету из пачки Camel.       — Лиза пришла на концерт поздно ночью, может, в час пятнадцать. Обычно она успевала на два-три сета, но в субботу она появилась только перед самым закрытием.       Он сделал паузу, словно пытаясь уловить детали.       — Я видел ее со сцены — эти рыжие волосы облегчали задачу — она стояла у бара, ожидая, пока я закончу последний сет. — Льюис закурил сигарету и затянулся, держа ее между большим и указательным пальцами, как будто курил косяк. Дым струился из одной стороны его рта. — Я собрал вещи, несколько минут поговорил с владельцем о бронировании на День независимости.       Раздался стук в дверь, и в комнату влетела брюнетка делового вида с ярко-оранжевыми губами, неся хайбол и коктейльную салфетку. Она наклонилась через Уэнсдей и вручила Льюису его напиток.       — Ты — куколка, — убежденно сказал он ей.       — С удовольствием, Льюис, — оранжевые губы произнесли эти слова с хищным мурлыканьем. — Мой номер на салфетке.       Флирт висел в воздухе, но Льюис сосредоточился на своем напитке. Виски сауэр был выпит за три глотка. Джуда вытер рот тыльной стороной ладони.       Поджав оранжевые губы, барменша бросила на Уэнсдей полный неприязни взгляд и, хлопнув дверью, вышла.       Льюис продолжил: — Я планировал поехать в Нью-Йорк сразу после концерта, но Лиза настояла, чтобы я проводил ее домой. — Хорошо, — сказал я. Это в нескольких кварталах отсюда, в ту ночь была потрясающая полная луна. Было очень холодно. Но можно было почувствовать запах приближающейся весны. Мы стояли перед квартирой Лизы, прямо там, на Комм-авеню, когда она сказала мне, что больше не хочет меня видеть. Вот так просто. Как гром среди ясного неба.       — Она объяснила почему?       — Свалила это на свою диссертацию. Сказала, что ей нужно сосредоточиться, закончить докторскую. — Льюис пожал плечами. — Одна из моих слабостей, я думаю. Образованные женщины.       — Как ты отнесся к разрыву?       Льюис обдумал вопрос несколько мгновений, прежде чем ответить. — С облегчением.       Это был не тот ответ, которого ожидала Аддамс.       Льюис, казалось, отметил ее удивление. — Лиза была требовательной. Все время спрашивала: — «Нравятся ли мне ее волосы? Нравятся ли мне ее туфли?»       Два виски сауэр уже дали свой эффект. Речь Льюис стала запутанной, его движения — преувеличенными.       — Она стала прилипчивой. Это была настоящая приманка и подмена, Уэнсдей. Мы встречались около месяца, когда она начала выдвигать дикие обвинения, устраивать истерики. Обвиняла меня в том, что я сплю с другими женщинами.       — Она ревновала?       Льюис кивнул. — Я считаю себя своего рода знатоком, когда дело касается женщин. Я знал женщин по всей этой планете. — он указал пальцем, унизанным кольцами, на Уэнсдей. — Таких, как ты, не так уж много.       Его голубые глаза скользнули по ее телу. — Уверенная в себе. Комфортно чувствующая себя в своей собственной коже. Боже, как мне этого не хватает.       — Сосредоточься, Льюис.       — Я не убивал Лизу, если ты об этом думаешь, — настаивал Джуда. — Она была милой. Немного измотанной, может быть. Ты же знаешь меня, Уэнсдей. Когда дело касается женщин? Я люблю их всех.       Он смущенно пожал плечами.       — Я мог бы признаться. Я встречался с другой, тайком. С моделью. Я познакомился с ней прошлой зимой в Лондоне, на гастролях. Фиона Тэтчер.       Дым вырывался из его рта, когда он говорил. — Фиона прилетела в город около четырех дней назад, на осенний разворот в Vogue, в Faneuil Hall. Она ночует у меня.       — Фиона? — переспросила Уэнсдей. — Фиона не видела тебя два дня. И велела мне передать тебе, чтобы ты шел на хер. Лучше забудь Фиону.       Льюис поморщился. — Я сказал ей, что еду в Нью-Йорк в субботу вечером после концерта. Она, должно быть, забыла.       Уэнсдей представила себе прекрасную Фиону, стоящую в дверях дома Льюиса в Чарльзтауне, пропахшую травкой.       — Зачем ты поехал в Нью-Йорк?       — Приобрел новую гитару. Fender Strat Sunburst — 57. В комплекте была оригинальная одностраничная инструкция, отпечатанная на мимеографе. Подписана самим Лео Фендером. — он поднял обе руки в жесте недоверия. — С инструкцией!       Льюис потушил сигарету в пустом коктейльном бокале.       — Я заплатил за эту гитару больше, чем за свой «Ти-Бёрд» 57-го года в прошлом году. Слишком дорого, чтобы перевозить её. — он бросил на Уэнсдей задумчивый взгляд. — Помнишь мою коллекцию гитар?       Когда Уэнсдей впервые встретила Льюиса, до туров и контрактов на запись, он учился в Беркли и занимал четвертое этажное здание на площади Кенмор. По вторникам и четвергам, после того как она запускала почтовых голубей на Северо-Востоке в рамках эксперимента по цветовой дискриминации, она шла к нему в квартиру и занималась с ним любовью на бледно-зелёных простынях под триптихом из электрогитар, висевшим на стене над его двуспальной кроватью. После этого Джуда, обнажённый, если не считать толстой племенной татуировки на левом бицепсе, снимал со стены одну из гитар и рассказывал сонной, удовлетворённой Уэнсдей о достоинствах этого конкретного инструмента.       Она помнила его коллекцию гитар.       — Gibson Firebird, три звукоснимателя, значительная площадь поверхности для цельного корпуса, — процитировала она по памяти. В своем мысленном взоре Уэнсдей увидела гитару в форме трапеции в стиле Пикассо.       — Вторая гитара: Les Paul Junior, модель TV, одинарный звукосниматель, блондин. Немного дискант.       Уэнсдей перешла к гитаре номер три: — Gibson ES 335, полуакустический корпус, теплый звук. По форме напоминает женщину.       Льюис ухмыльнулся. — Это моя девочка.       — Нью-Йорк. Это оттуда у тебя засосы? — Уэнсдей смотрела на две овальные отметины, испещренные темно-рыжими пятнами, на шее Льюиса, чуть ниже его челюсти.       — Потому что они выглядят свежими, — добавила она. -Только что отсосанные.       — Ты снова меня поймала, сладкая. — Льюис покраснел. — Пошли на тартар из говядины с парнем, который продал мне «Страт». Мы встретили девушек в «Пастис», на Манхэттене…       Уэнсдей достала свой журнал и открыла чистую страницу. — Как зовут этого продавца гитар? Адрес? У тебя есть номер телефона? Электронная почта? Что-то, что мы можем проверить?       Льюис покачал головой. — Чувак уехал в Амстердам в тот день, когда я вернулся обратно в Бостон. Я отвез его в аэропорт по пути из города. У меня где-то есть его адрес электронной почты.       Он вытащил бумажник из заднего кармана.       Сверху, этажом выше, доносились звуки бас-гитары, отдельные ноты. Кто-то настраивал инструмент.       — Пора за работу. Я перешлю тебе этот адрес позже. — Льюис встал. — Что мне делать дальше, милая?       — Найди адвоката, — сказала Уэнсдей. Она нашла ручку на столе и написала имя на коктейльной салфетке Льюиса. — Позвони ему. Сегодня вечером.       Льюис засунул салфетку в задний карман. Он проводил Уэнсдей вверх по лестнице и через зал к выходу, где ждал Кент, хмурясь, как отвергнутый жених. Петрополус стоял рядом с Кентом, поглаживая свой вихор и глядя на гитариста.       У Уэнсдей был еще один вопрос к Льюису: — Какую песню ты играл перед Hey Joe?       — Новая пьеса, — сказал он. — Что-то, что я написал. Довольно просто. Трезвучие соль на фоне ноты ля бас.       — Это прекрасно, — улыбнулась Уэнсдей.       — Тебе все еще нравится напряжение, сладкая, — Льюис одарил ее душераздирающей улыбкой. — Никакого расслабления до конца игры. Ты ничуть не изменилась.

***

      — Всего один бокал на ночь, дорогая, что в этом плохого? — Кент припарковал патрульную машину перед пабом Kildare's и резко нажал на ручной тормоз.       — Кстати, — он ткнул в нее костлявым пальцем. — Брать интервью у этого гитариста в одиночку было глупо.       — Льюис увлечен тобой, — будничным тоном сказал Петрополус с заднего сиденья.       — Новичок прав, на этот раз. — Кент нахмурился. — Льюис пялился на тебя, будто ты была его десертом. Дай мне этот пистолет, Петрополус. — Кент взял маленький «глок» из руки новичка и сунул его в кобуру под левой рукой.       — Джуда Льюис не убивал Лизу, — сказала Уэнсдей, проведя по губам блеском. Она была уставшей. И трезвой. И ее губы потрескались.       Она предложила детективам краткую историю своих отношений с музыкантом.       — Реакция Льюис, когда я рассказала ему об убийстве, — ее невозможно подделать.       — Дорогая, обычно я доверяю твоим инстинктам. Но ты слишком близка к этому парню. Пока Льюис не предоставит нам алиби, он — главный подозреваемый.       Уэнсдей захлопнула крышку блеска для губ. — Кент, за нами кто-то следит.       — Вряд ли. — Кент рассмеялся и толкнул дверцу машины. — Кто будет следить за полицейской машиной?       Уэнсдей не стала спорить. Она не то чтобы увидела что-то подозрительное, скорее почувствовала это. Она огляделась, вылезая из Crown Vic. Dunkin' Donuts и банк через дорогу были темными, на перекрестке не было машин. Ничего не происходило на Адамсе или Уотертауне, насколько хватало глаз.       — Забудь об этом, дорогая. — Кент держал дверь паба открытой. — Позволь мне угостить тебя бокалом вина.       Кент был прав. Кто стал бы рисковать и следить за копом?       Уэнсдей взглянула на статуи, установленные по обе стороны от входа в паб, — две одинаковые каменные скульптуры женщин с обнаженной грудью, руки которых подняты над головами в жесте искушения «иди сюда».       — Бокал вина — это звучит идеально, — сказала Уэнсдей.       — За Лейк! — Кент чокнулся своей кружкой с кружкой Петрополуса. — Пусть он процветает.       Уэнсдей сидела напротив детективов в задней кабинке Kildare's с бокалом домашнего бургундского, размышляя о спальне Лизы Лоринг. Где был ее мобильный телефон? Неужели она что-то упустила? Документы в рюкзаке Лизы, ей следовало бы получше их рассмотреть. А что насчет куска кожи, вырезанного со спины? Уэнсдей забыла спросить Льюиса о возможной татуировке.       — Я не помню, чтобы видел озеро, — сказал Петрополус. — Если мы в Лейке, то где озеро?       Уэнсдей указала на окно паба: — Раньше Серебрянное озеро было через дорогу, за банком. Оно занимало почти десять акров. Хотела бы я его снова увидеть. Старые жители помнят, как катались на коньках по озеру зимой, плавали летом.       — Придурки завалили его строительным мусором, когда копали Сторроу Драйв в 30-х. Или так гласит история. — в голосе Кента послышался оттенок сожаления. — Потом они построили над ним.       Он положил руку на грудь, прямо над сердцем. — Серебряное озеро теперь с нами только в памяти.       — Душка, кто этот оборванец? — помятый мужчина в клетчатой фланелевой рубашке наклонился над столиком и обратился к Кенту пьяным голосом. — Привет, приятель, — сказал он, подмигнув.       — Отвали, — Кент отмахнулся от пьяного.       — О, душка под прикрытием ствола, — сказал пьяница с притворным страхом. — Теста ди каццо , — пробормотал он, спотыкаясь.       — Бастардо, — окликнул Кент мужчину. Он допил свое пиво и встал из-за столика. — Начинается второй раунд, — сказал он, направляясь к бару.       Петрополус повернулся к Аддамс. — Что это был язык?       — Диалект Лейка, — сказала Уэнсдей. — Итальянский и цыганский диалект с добавлением уличного сленга времен Великой депрессии. Думаю, там есть и немного карнавального жаргона. Не волнуйся, Петрополус. Единственное место, где ты когда-либо услышишь этот язык, — это здесь. В Силвер-Лейк.       — Что этот пьяный сказал детективу О’Тулу?       — Он спрашивал Кента, кто ты, — примерно перевела Уэнсдей. — А потом они обругали друг друга.       — Этот парень что-то сказал тебе, — настаивал Петрополус. — Что это было?       — Он назвал меня красивой девушкой.       Петрополус, казалось, обдумывал эту информацию, осматривая паб.       Kildare's был заведением на Лейк-стрит, которое посещали в основном местные жители — городские рабочие, строители, полицейские. Там была длинная барная стойка, несколько столиков, четыре кабинки и древний музыкальный автомат «Сиберг», в котором звучали песни 60-х и 70-х годов. Кент был фанатом «Бич Бойз» и «Мотауна». Ксавье предпочитал «Стоунз». В пабе подавали «Сэм Адамс», и детективы были разборчивы в выборе пива. Они могли сидеть, прислонившись спиной к задней стене паба, и наблюдать за всеми входящими и выходящими, как во время дежурства, так и вне его.       Уэнсдей знала, что это было свойственно копам — почти патологическая осведомлённость об окружающей обстановке. Как и их потребность в большом личном пространстве. Или привычка держать руку на оружии. Даже чувствительный Кент иногда курил левой рукой, чтобы держать пистолет в правой.       — Петрополус, этот спортивный пиджак выглядит как дерьмо. — Кент сел, потянув свежий глоток воздуха, и достал из кармана пачку «Мальборо». — Твой пистолет выпирает, как опухоль.       Кент размотал красную целлофановую ленту с сигарет. — Я отведу тебя к своему портному, милому человеку по имени Ники Губа. Работает допоздна.Мы подберем вам приличную одежду. Костюм, галстук, мокасины, все такое. Он посмотрел на вихор на голове Петрополуса. — Приятный цвет власти, может быть, черный.       Аякс задумался, выслушав предложение Кента.       — Позвольте мне задать Вам вопрос, Петрополус.Если бы вы не знали, что я детектив, как бы вы описали мою внешность в этом костюме?       — Банкир, я полагаю.       — Спасибо, Джозеф Аббуд. — Кент нараспев произнес имя дизайнера и расстегнул левый лацкан своего серого шерстяного пиджака. — Дополнительный материал вокруг талии, вот в чем секрет. Место для пистолета, наручников, радио. Снаряжение современного самурая.       Уэнсдей улыбнулась. Язык Кента становился декоративным, когда он выпивал. Она извинилась и пошла в дамскую комнату. Вышла и чуть не врезалась в Лукаса Уокера.       — Доктор Аддамс. — губы Уокера растянулись в мрачной улыбке. — Сегодня утром меня выставили на помойку. Десять дней на кражу со взломом. Ты возвращаешься, а я отстранен. Забавно, как это работает. — его улыбка померкла. — Думаешь, ты у нас золотая девочка?       — Нет.       — Тебе здесь не место. — его глаза сузились. — И лучше будь осторожна.       Уэнсдей протолкнулась мимо Уокера и заказала еще один бокал вина в баре. Она ждала свой напиток, наблюдая, как Лукас вальяжно проходит через зал и выходит за дверь.       Раздраженная тирадой детектива, она присоединилась к Кенту и Аяксу в дальней кабинке и залпом выпила бордовый напиток.       — Урок номер три, Петрополус, — продолжал Кент. — Держи свой значок в заднем кармане, если только ты не на месте преступления. Если тебе приходится доставать свой значок, чтобы показать, кто ты такой, значит, ты плохо выполняешь свою работу.       Кент поднял свою кружку Сэма Адамса. — Кстати, ты знаешь, что Томас Джефферсон тоже варил пиво? — он сделал еще один глоток и выразительно рыгнул. — Нация, основанная на пиве, — это действительно крепкая республика.       — Иди домой к своей жене, Кент. — Уэнсдей поднялась из кабинки. Она устала, собиралась спать.       — Я бы хотел застрелить человека, который первым придумал запретить курение в помещении, — сказал Кент, ни к кому конкретно не обращаясь. Он понюхал пачку «Мальборо» и засунул сигарету за ухо.       — Кстати, дорогая. Забыл упомянуть, у меня есть зацепка. — он порылся в кармане куртки. — Предполагаемая татуировка нашей девушки? Пока ты была с Льюисом, я взял интервью у пары барменш. Одна утверждала, что у них с Лизой был один и тот же татуировщик.       Кент протянул Уэнсдей искусно расписанную визитку.       На ней был адрес в Кембридже, на JFK. «Рафаэлла да Винчи, художественные татуировки», — прочитала Уэнсдей. — Очень забавно.       — Боже, как же я рад, что ты вернулась, — сказал Кент.       Интенсивность в его голосе застала Уэнсдей врасплох. Она поняла, что приятно снова ощущать свою значимость. Приятно ощущать себя частью команды. Частью чего-то большего, чем она сама. Она согласилась на встречу с детективами в десять часов утра следующего дня и вышла из паба.       Пока шла, Уэнсдей изучала визитку. На лицевой стороне была изображена татуировка Моны Лизы с ее фирменной улыбкой таинственности. Уэнсдей задавалась вопросом, какой дизайн могла бы выбрать такая женщина, как Лиза. Венера Боттичелли? Может быть, подсолнух Ван Гога?       Она доставала ключи из кармана пальто, когда раздался хриплый женский голос: — Сука!       Уэнсдей обернулась, увидела очертания кого-то, стоящего за Мерседесом цвета металлик. Уличный фонарь освещал фигуру сзади, не давая Аддамс ясно рассмотреть женское лицо.       Обойдя машину, фигура двинулась вперед модельной походкой человека на каблуках. Обтягивающие джинсы и приталенная кожаная куртка цвета бычьей крови. Меховой воротник. Уэнсдей узнала жесткий блеск норки. Прямые темные волосы обрамляли маску подведенных глаз над малиновым ртом.       Женщина, похоже, тоже присматривалась к Аддамс.       — Ты такая мелкая, — голос был с акцентом пригорода Лейк. — Я представляла тебя выше. Более гламурной.       Уэнсдей поняла, что женщина не ждет ответа. Она вела разговор сама с собой, монолог, как будто Аддамс была просто объектом анализа.       — Я тебя не узнаю, — Уэнсдей сделала несколько быстрых шагов в сторону женщины. Движение возымело желаемый эффект, и незнакомка попятилась, спотыкаясь на пятках.       Приблизившись, Уэнсдей увидела аккуратно выщипанные брови, острые скулы, губы, очерченные, чтобы казаться полнее. Лицо могло быть красивым, но в глазах читалась ядовитая злоба.       — Меня зовут Бьянка Барклай. — женщина произнесла свое имя с итальянским акцентом, она, казалось, ждала какого-то знака признания от Уэнсдей.       Бьянка Барклай? Уэнсдей провела так много занятий, что вспомнить имена всех студентов не представлялось возможным. Да и не похожа была эта женщина на обиженную студентку? Ее имя было незнакомым. И лицо тоже.       — Нет. Конечно, ты меня не знаешь. А почему ты должна знать? Ты не с округа Лейк. Ты чужачка. — багровый женский рот скривился. — Ушла год назад, и скатертью дорога. — Бьянка Барклай отвратительно рассмеялась. — Вот что я сказала, когда ты уехала из города.       След пряности плыл во влажном воздухе, и Уэнсдей узнала запах дорогих духов. Это был запах, который впитался в куртку Торпа и разносился на месте преступления тем утром. Внезапно Уэнсдей все поняла. Эта женщина оставила пятно от помады на смокинге Торпа.       — Ты — знакомая Торпа, — сказала Уэнсдей.       Настала ее очередь всматриваться, представлять, кем были друг для друга Ксавье Торп и эта Бьянка Барклай. Уэнсдей посмотрела свежим взглядом, пытаясь представить своего бывшего, обнимающего эту женщину, целующего ее багровый рот.       — Знакомая? — голос был насмешливым. — Торп и я были любовниками в юности, еще в старшей школе. — красные ногти царапали норковый воротник. — Мы были почти помолвлены. Потом появилась ты. — женский голос дрогнул от эмоций. — Ты для него как наркотик. Ты не можешь оставить его в покое?       Это откровенное проявление любви заставило Уэнсдей похолодеть. Боль женщины была настолько сильной, что Аддамс почувствовала проблеск сочувствия. — Мы не вместе, — объяснила она. — Я работаю над делом. У нас профессиональные отношения, ничего более.       — Я потратила год на то, чтобы поставить Ксавье на ноги. — в голосе Барклай слышалось презрение, которое говорило о том, что Уэнсдей невероятно невежественна. — И вот ты вернулась. Тебе никогда не приходило в голову, что Ксавье может хотеть чего-то, чего ты ему не можешь дать? Например, ребёнка? Ты действительно стерва, не так ли?       Уэнсдей внезапно почувствовала себя опустошенной.       Ключи оттягивали ей руку, и она с ужасом осознала, что до дома ещё далеко. Она подошла к двери своего офиса и вставила ключ в замок.       — Тебе нужен Торп? — бросила Уэнсдей через плечо. — Забирай его. Он твой. Я отдаю его тебе.       Барклай сделала непристойный жест рукой и забралась в Mercedes. Двигатель завелся, и седан отъехал от обочины, пролетел через перекресток и скрылся за банком.       Уэнсдей поднялась по лестнице на второй этаж и отперла дверь своего кабинета. Не потрудившись включить лампу, она бросила сумочку на стол, разделась в темноте и завернулась в плащ, словно в одеяло.       Она рухнула на диван и погрузилась прямо в сон, и ей привиделась фигура мужчины, выходящего из глубокого, тихого леса, приближающегося к ней, его лицо было наполовину черным, наполовину белым, целующим ее губы, со вкусом крови и пульсирующего сердца.       Уэнсдей вздрогнула и проснулась как раз в тот момент, когда дверь ее кабинета открылась, и темная фигура подошла к ней, оказалась на ней сверху. Она крепко обхватила его голыми ногами.       — Я знал что ты здесь, малыш. А теперь скажи что ты меня больше не любишь, — прошептал Торп, входя в нее, окружая ее, погружая ее в свой запах апельсинов и табака.

***

      Уэнсдей удовлетворенно прислонилась к Ксавье, чувствуя себя необыкновенно сытой. Казалось, что это самая естественная вещь в мире, чтобы он держал ее в своих объятиях таким образом. Она уже чувствовала себя намного лучше, сила возвращалась в ее конечности, ее голова прояснилась. Она чувствовала тепло и уют — и безопасность…       Ее голова покоилась на твердом, как камень, плече, и она повернула лицо так, чтобы посмотреть на Ксавье.       — А я оказывается скучала, — подумала она, с любопытством скользя глазами по лицу Торпа.       С такого близкого расстояния она могла видеть тонкие морщинки, веером расходящиеся от уголков его зеленых глаз, а также глубокие бороздки, обрамляющие его рот. Она увидела, что его кожа была цвета и текстуры выветренной солнцем и ветром, с неровным, побелевшим шрамом, который она помнила, пересекающим его левую щеку. Его волосы были густыми и светлыми, с явной тенденцией к завиванию, и он носил их безжалостно короткими. У него была горбинка на переносице, как будто его когда-то сломали и неправильно соединили, его рот был длинным и твердым с чуть чувственно выглядящей нижней губой, а челюсть была квадратной и густо покрытой серой щетиной, как будто он не брился несколько дней.       Торп выглядел одновременно бескомпромиссно мужественным и совершенно бесчестным.       Уэнсдей была поражена тем, насколько он заставлял ее чувствовать себя в полной безопасности и уязвимой одновременно.       — Проводишь инвентаризацию? — усмехнулся он, весело на нее глядя.       Аддамс лишь мечтательно улыбнулась в ответ, позволив себе роскошь еще плотнее прижаться к нему. Было чудесно иметь кого-то сильного и мужского, кто обнимал ее, кого-то, кто был более чем способен защитить и позаботиться о ней…       — Торп? — пробормотала она, внезапно почувствовав сонливость. После того, как она это сказала, ее глаза виновато метнулись к его. Она не собиралась произносить его имя вслух, а просто хотела проверить его мысленно…       — Да, малыш? — ответил он с оттенком насмешки, хотя его руки крепче сжимали ее тело.       — Я, должно быть, ужасно выгляжу. — слова были сказаны наугад. Она чувствовала себя сонно, словно плыла на облаке. Ее веки были такими тяжелыми… Они опустились, затем снова поднялись.       — Ты выглядишь — отлично, — его голос внезапно стал хриплым. — А теперь я лучше дам тебе немного поспать. Ты совсем измотана.       — Останься со мной, — запротестовала она, выныривая из забвения, грозившего поглотить ее, и хватаясь за руку, все еще сжимавшую ее талию. Но он неумолимо поднялся на ноги, осторожно опуская ее обратно на диван.       — Я буду рядом, если что-то понадобится, — сказал он, и его голос уже звучал издалека.       Прежде чем он повернулся, чтобы встать с кушетки, Уэнсдей уснула.       Где-то глубокой ночью она снова начала видеть сны, яркие, полноцветные сны, которые казались реальнее жизни. Сначала они были приятными, сны о том, что она видела и делала в детстве, но постепенно они превратились в кошмары. Наконец, ей приснился особенно ужасный сон о клыкастом монстре, который преследовал ее. Она знала, что если он поймает ее, то убьет и съест…       Затем из его пасти вырвался огонь — красные языки пламени, которые потянулись к ней, обвились вокруг ее тела, обжигая ее…       Аддамс глухо застонала.       Звук был вибрирующим и вытащил ее, дрожащую, из недавнего кошмара. Она лежала, съежившись под плащем, дрожа, на мгновение не совсем понимая, где она находится. Густая тьма, в которой она потерялась, на мгновение посветлела до угольно-серого цвета, и Уэнсдей смогла различить только очертания широкой мужской фигуры, вырисовывающейся в открытом пологе окна.       Она закрыла глаза, не желая видеть это. Может быть, это был просто еще один призрак из ее кошмара…       — Уэнсдей? — мужской голос был тихим и знакомым.       Аддамс открыла глаза и увидела темную фигуру, нависшую над ней.       — Ксавье? — личность владельца этого голоса взорвалась перед ней, словно откровение. Она слепо потянулась к нему, чувствуя, что будет в безопасности, только если он обнимет ее.       Он наклонился к ней, и ее руки коснулись обнаженных мускулистых плеч, скользнули по его шее и вцепились, потянув его вниз с силой, о которой она и не подозревала, что обладает ею.       — Обними меня, пожалуйста, Торп, — прошептала она надломлено.       — Что случилось, малыш? — странно, как этот голос стал для нее таким знакомым за те четыре года, что она его знала.       Как будто он до сих пор был ее самым близким другом, кем-то известным и надежным, на кого можно было положиться, чтобы он ее обезопасил…       — О, Торп, это было ужасно, — слова были сказаны дрожащим голосом ему в горло, ее руки сжимали его, как будто она никогда не отпустит его.       Он опустился на диван вместе с ней, откинув плащ, чтобы полностью притянуть ее к себе. Его ладони обхватили ее, прижимая к своей широкой, твердой груди. Руки Аддамс остались сомкнутыми вокруг его шеи.       — Расскажи мне об этом, — пробормотал он, успокаивающе поглаживая руками ее спутанные волосы.       Она излила спутанную историю своего кошмара, пока он держал ее, поглаживая ее волосы, плечи, спину. Когда она дошла до части о пожаре, то задрожала, и мужская хватка успокаивающе усилилась.       Закончив, Уэнсдей уткнулась лицом в его шею, глубоко, дрожа, вздохнула и закрыла глаза.       Ксавье ничего не сказал, просто продолжал держать ее, его руки не прекращали своих нежных ласк.       Через несколько мгновений Уэнсдей почувствовала, как волосы на его груди щекочут ей губы. Она протестующе пошевелилась, но ощущение не исчезло. Поэтому она высунула язык, чтобы отодвинуть волоски, но наткнулась на теплую, солоноватую кожу его шеи.       Не думая, она последовала своему инстинкту, позволив своему языку исследовать пульсирующую впадину и найти свой путь вверх по крепкой жиле шеи Торпа. Под ухом она могла слышать, как его сердце начинает биться медленными, ровными ударами. Этот звук возбуждал ее.       Уэнсдей приоткрыла губы на его шее, целуя. Она почувствовала, как его тело напряглось.       — Боже, Аддамс… — хрипло, предостерегающе сказал он.       Она снова поцеловала его в горло, страстно, отказываясь думать о чем-либо, кроме того, как это было правильно…       — Просто обними меня, — прошептала она ему в кожу. — Пожалуйста, Торп, люби меня.       Уэнсдей услышала его резкое втягивание воздуха с легким свечением удовлетворения. Было опьяняюще осознавать, что он тоже хотел ее…       — Малыш… — казалось, он все еще склонен спорить, поэтому Уэнсдей сделала то, что все ее чувства требовали от нее сделать.       Она коснулась его, слепая в кромешной тьме, одна рука скользнула вниз по его волосатой груди, чувственно поглаживая его плоский, мускулистый живот, останавливаясь на поясе его брюк. Там она колебалась мгновение, затем скользнула внутрь, пробираясь по его напряженному животу, чтобы окружить огромный гранитный монолит, который горел и пульсировал от ее прикосновения.       Когда ее пальцы сомкнулись на нем, он застонал, затем снова выдохнул, его руки поднялись, чтобы схватить ее за плечи и перевернуть на спину с такой силой, что Уэнсдей на мгновение лишилась дыхания.       Затем он оказался на ней, его тело было твердым и тяжелым, его дыхание вырывалось быстрыми, громкими вздохами. Его рот прильнул к ее губам с жадной страстью, которая, казалось, хотела поглотить ее.       Губы Уэнсдей открывались ему бесконечно. Их языки соприкасались, боролись, ласкали. Он горячо поцеловал ее, и с яростным пылом она ответила, желая его обладания больше, чем чего-либо еще в своей жизни.       В крошечной части ее разума, которая все еще была способна функционировать, она смутно осознавала, что это было то, что ей было нужно, то, чего она жаждала весь этот год: жесткая, яростная любовь Торпа…       Его руки дрожали, когда он раздевал ее, в спешке распахивая плащ на ее теле.       Уэнсдей застонала, когда его пальцы нашли ее грудь, сомкнувшись на мягких холмиках в хватке, которая должна была причинить боль, но не причинила.       Затем он потянул свои штаны, и она помогала ему, ее рот жадно скользил по его телу, горя для него.       Когда Торп тоже оказался голым, он оттолкнул Уэнсдей, и она охотно пошла, ее ноги раздвинулись, а руки жаждали, когда она вела его к себе.       Ксавье вошел в нее с жесткой настойчивостью, и Уэнсдей ахнула от удовольствия, думая, что умрет от чистого блаженства.       Его ответное рычание воспламенило ее. Она поднималась и опускалась вместе с ним, когда он двигался внутрь, затем наружу, затем снова внутрь, в неумолимом, скачущем ритме.       Ее голова была откинута назад, ее рот широко открыт, когда он брал ее, ее ногти бездумно впивались в его мускулистую спину.       В мыслях Уэнсдей не было места ни для чего, кроме чуда ее собственной потребности.       Затем его руки сомкнулись на ее ягодицах, приподняв их так, чтобы он мог глубже войти в нее, и его рот сжал ее губы с резким стоном.       Уэнсдей не могла больше терпеть.       Удовольствие, которое она отвергала двенадцать месяцев, великолепно вырвалось внутри нее, и она закричала Ксавье в рот.       Он почувствовал ее радость и ответил одним последним, диким толчком, удерживая себя внутри нее, дрожа. Затем все было кончено.       Уэнсдей почувствовала, что засыпает, а его плоть все еще была соединена с ее, а его тело тяжелое и мокрое от пота, когда он растянулся на ней. Затем, как раз перед тем, как она поддалась непреодолимому желанию уснуть, ей показалось, что она услышала, как Торп глухо выругался…

***