Притворство

***

      Уэнсдей проснулась от утреннего солнца. Оно хлынуло сквозь жалюзи и создало ослепительный силуэт полос на персидском ковре. Аддамс потянулась, как кошка, и, в сонном довольстве, плотнее запахнулась в плащ. Паря, словно в дреме, она отдалась памяти тела и позволила отпечаткам губ и рук Торпа гореть на коже глубже. Как она могла так долго оставаться вдали от него?       Уэнсдей дремала под гул компьютера, тиканье часов, шум утреннего уличного движения.       Через несколько минут одна мысль пришла ей в голову. Уэнсдей села и огляделась.       Где сейчас был Ксавье?       Аддамс встала и подошла к столу, ища записку. Дверь была закрыта на ключ. Никаких пропущенных звонков, никаких сообщений на ее мобильном телефоне не было.       Она налила воды в маленькую кофеварку и добавила несколько ложек свежего французского обжаренного кофе в корзину. Пока кофе варился, быстро приняла душ, окруженная розовой плиткой женского туалета в конце коридора, надела джинсы и темно-синий свитер, взятый из желтой спортивной сумки. Затем налила себе кружку кофе и села за стол.       Перед ней были разложены визитные карточки тату-салона Рафаэллы да Винчи и лаборатории Бостонского университета, а также графики, которые она сняла со стены лаборатории профессора Фиска.       Сначала Уэнсдей позвонила в Wellbiogen. Голос секретарши стал враждебным, когда Аддамс попросила о встрече с Теодором Кэсседи. Женщина сообщила, что генеральный директор будет недоступен до пятницы следующей недели. Нет, у личного секретаря не было домашнего номера телефона босса, — резко закончила женщина, и Уэнсдей повесила трубку, затем набрала на компьютере веб-адрес «Artistic Tattoos». На домашней странице была изображена замысловатая золотая рыбка на руке мужчины, обвитая морем бирюзовых волн.       Аддамс набрала написанный номер телефона.       Рафаэлла ответила со второго гудка: — Да, Лиза была нашей клиенткой. Пришла сделать татуировку на пояснице. Я впала в жуткий ступор, когда услышала о ее убийстве. Это же жесть, да? — голос Рафаэллы звучал с нотками грубой самоуверенности. — Она была отличной рекламой для моего бизнеса. Благодаря этой конкретной татуировке я получила довольно много новых клиентов.       Уэнсдей спросила о датах визитов Лизы и когда татуировщик видел ее в последний раз?       — Позвольте мне проверить мой журнал. — наступила небольшая пауза. — Лиза Лоринг, третьего января. У нас много первоклассных иллюстраций, но она пришла со своим собственным рисунком, точно зная, чего хочет. Я немного подправила эскиз, не сильно. У Лизы был хороший глазомер. Седьмого числа она снова пробыла здесь три часа.       Уэнсдей было грустно думать о Лизе, предвкушающей новую тату и работающей над ее эскизом.       — Татуировка была довольно маленькой, — сказала Рафаэлла. — Может быть, два на четыре дюйма. Много тонких линий и деталей. Благородные тона. Получилось очень мило. Мы сделали ее так, чтобы она просто выглядывала из-под ее джинсов с низкой посадкой. Провокационно.       — У вас есть рисунок, который Вы использовали в качестве шаблона?       — Конечно. И снимки татуировки Лизы. Я фотографирую все свои работы. Дайте мне свой адрес электронной почты, я отправлю Вам все, что у меня есть.       Уэнсдей дала Рафаэлле информацию и похвалила ее работы. Сама она сделала себе татуировку одноцветной феи на левой лопатке в честь своего двадцать первого дня рождения. Несколько лет спустя — тату крошечного голубого полумесяца прямо внутри ее правого бедра. В честь получения докторской степени.       — Заходите в студию в следующий раз, когда будете на Гарвардской площади, — сказала Рафаэлла. — Я приготовлю Вам что-нибудь потрясающее.       Уэнсдей поблагодарила, повесила трубку и набрала веб-адрес, указанный на визитной карточке Зака. На баннере на главной странице крупным шрифтом была надпись: «Лаборатория поведенческой нейробиологии», обрамленная полосой компьютерных схем и логотипом школы.       Она нажала на значок «Фотографии» и выбрала снимок профессора Фиска за его столом, а также снимок Лизы и Зака ​​за оборудованием. Она нашла сайт Genuine John's и нашла фотографию Льюиса с гитарой. Поиск в Google выдал изображение улыбающегося Теодора Кэсседи, одного из многих в групповом снимке сотрудников Wellbiogen. Уэнсдей скопировала его, изменила размер и распечатала все фотографии — на отдельной странице для каждой — и вложила их в исследовательский пакет.       Она изучала лабораторные графики и ждала электронное письмо от Рафаэллы, когда в кабинет вошел Кент с Петрополусом.       Новичок держал в одной руке пакет Dunkin' Donuts и свой блокнот, а в другой — поднос с высокими чашками кофе.       — Привет, доктор Эй, — сказал он, застенчиво кивнув Уэнсдей.       — Работа ждет, дорогая. — Кент достал кофе с подноса и открыл крышку. — Торп назначил встречу на одиннадцать часов, и нам нужно поторопиться, если ты хочешь еще раз осмотреть будуар жертвы, прежде чем мы приедем в участок.       Упоминание о Торпе заставило Уэнсдей заёрзать на стуле.       — Сначала мы остановимся в Wellbiogen, — добавил Кент. — Все еще не договорились об интервью с Кэсседи. Мы только что приехали от него в Уэстоне. Никто не ответил на звонок в дверь. Хороший район.       Уэстон был богатым пригородом, отделенным от Ньютона трассой 128. Каждый дом в Уэстоне имел пару акров лесного массива, очень дорого. Уэнсдей подумала о выгравированном приглашении на столе враждебной секретарши Кэсседи. Благотворительное мероприятие могло бы предоставить Уэнсдей самый быстрый доступ к Теодору Кэсседи.       — Кент, у тебя есть смокинг?       — Ты меня оскорбляешь. — Кент поправил плечи своего спортивного пиджака. — Конечно, у меня есть смокинг. У меня есть специально сшитый Hugo Boss. Прямо как у Джеймса Бонда.       Он повернулся к новичку с застенчивым выражением лица. — Моей жене нравятся оперные вступления. Мы только что смотрели «Тоску». Тебе бы понравилось, Петрополус. В последней сцене Тоска прыгает со стены замка и разбивается насмерть.       — Просто не строй никаких планов на сегодняшний вечер, — сказала Уэнсдей. — Ты — моя пара. «Четыре сезона». Дресс-код: «Черный галстук».       — С удовольствием. — Кент подошел ближе и пристально посмотрел на нее. — Ты выглядишь особенно прекрасно сегодня утром. Хорошо выспалась?       Уэнсдей пожала плечами.       — Ты краснеешь, дорогая. Кажется, я никогда раньше не видела, чтобы ты краснела. Очень идет.       — Я голодна. — Уэнсдей знала, что это звучит нелепо.       Ее встреча с Торпом была такой неожиданной. Такой лихорадочной. Она не понимала, что именно произошло вчера вечером, и у нее не было настроения для анализа. Она заставила себя перестать думать о теле Ксавье. Ей нужно было сосредоточиться на этих исследовательских данных.       — Что это? — Кент указал на графики.       — Результаты теста принудительного плавания, — сказала она. — Датированы Лизой на пятнадцатое марта лабораторного заседания. Которое также оказалось последним лабораторным заседанием, на котором присутствовал Теодор Кэсседи. Я пытаюсь найти в этих графиках то, что сделало Лизу и Зака ​​такими несчастными.       — Смотри, Петрополус, это великолепие. Доктор трудится, чтобы мы могли понять. — Кент вытащил из пакета шоколадный пончик и откусил большой кусок.       Петрополус зачитал свои заметки. — Лабораторное собрание, мартовские иды, эксперимент не дал ожидаемых результатов. Генеральный директор Wellbiogen пригласил сотрудников лаборатории на ужин в Papa Razzi. Чтобы подбодрить войска. Конец цитаты. — Петрополус закрыл блокнот и моргнул на Уэнсдей совиными глазами.       — Мы знаем, что Wellbiogen — это фармацевтическая компания, которая финансирует исследования профессора, — сказал Кент. — И что?       — Ты что, шутишь? — Уэнсдей не поверила своим ушам. — За все годы моей учебы ни разу генеральный директор не присутствовал на лабораторном совещании.       Она заглянула в пакет с Dunkin' Donuts. Два круассана с яйцом и три шоколадных пончика с посыпкой. Она не любила есть по утрам, но ей нужно было чем-то подкрепиться.       — Мальчики, — сказала она, откусывая круассан, — Вы знакомы с первым принципом исследования?       — Нет, — хором ответили мужчины.       Уэнсдей процитировала: — «Экспериментатор не должен иметь личной заинтересованности в результате эксперимента».       — Что ты имеешь в виду? — спросил Кент.       — Вся эта лабораторная обстановка кажется странной. Это серьезный конфликт интересов между Кэсседи и работниками лаборатории. — Уэнсдей перевела взгляд с Кента на Петрополуса. — Кэсседи вообще не должен иметь никаких контактов с экспериментаторами, учитывая, что он собирается получать прибыль от продажи этого препарата. И он посещает лабораторные собрания?       Уэнсдей отхлебнула кофе и подумала об описании профессором Фиском Теодора Кэсседи. — «Смесь предпринимателя и ученого», — сказал он. Что-то в пылком рассказе профессора заставило Уэнсдей насторожиться, как будто она услышала рычание волка, спрятанное среди блеяния ягнят.       Кент взял один из графиков и повернул его так и эдак, словно пытался найти правильный угол понимания. — Я сдаюсь. О чем это нам говорит?       Уэнсдей указала на числа, расположенные вдоль вертикальной оси каждой диаграммы: — Весь тест занимает около трех минут на животное, от начала до конца. Лиза и Зак использовали два типа белых крыс. Один из них — штамм Wistar, выведенный путем инбридинга, чтобы быть очень тревожным.       Уэнсдей подошла к окну и осмотрела движение в Уотертаун на предмет появления черного «Мустанга» Торпа. Образ Бьянки Барклай промелькнул в ее голове, и она вспомнила вчерашний разговор у кафе. Барклай явно была одержима Торпом, это было очевидно.       Странно, как быстро могла измениться жизнь. Как быстро могла измениться она сама. Было ли этому какое-то объяснение? Ее приступ паники на месте преступления, ее отказ даже говорить с Ксавье о чем-либо, кроме дела. И вот прошлой ночью, в темноте, без взаимных обвинений и споров, в порыве телесного голода, они часами поглощали друг друга.       — Не совсем похоже на поведение стабильной женщины, — решила она.       — Вторая группа называется Спрег-Доули , — продолжила она. — Настоящие плюшевые мишки. Я работала с десятками из них, это милые крысы. Популярны в студенческих лабораториях, потому что с ними очень легко обращаться.       Она села за стол и отпила кофе. — Я думаю, это были Спрег-Доулина тележке Зака ​​вчера. У них были очень длинные хвосты, на самом деле длиннее их тел. И пулевидные головы.       — Отлично. У нас есть несколько по-настоящему нервных крыс и несколько спокойных, похожих на плюшевых мишек крыс с круглыми головами. — Кент откусил еще один кусок пончика. — Наука — это весело. Что еще?       Уэнсдей указала на белые полосы на каждом графике: — Это контрольные группы для каждого штамма, протестированные без препарата. Группы «До».       Кент указал на соседние черные полосы: — А эти?       — Группы «После». Эти ребята пили флоцетазин в питьевой воде каждый день в течение двадцати четырех дней до тестирования. Другими словами, они пили препарат почти месяц, прежде чем их бросили в бассейн с водой.       — Ну? Каков вердикт? — Кент начинал беспокоиться. Уэнсдей знала, что он не любит долго сидеть на одном месте без сигареты или пива в руке. Лучше иметь под рукой и то, и другое.       — Дай мне минутку. Мне нужно это выяснить. — Уэнсдей оценила значения для каждой группы по ординатам и нацарапала несколько расчетов на настольном бланке.       — Высоко тревожные крысы выглядят хорошо. — она указала на первый график. — Контрольное среднее время плавания составляет 50 секунд, что удваивается до 100 секунд после месяца приема флоцетазин.       Она указала на второй график: — Их показатель подвижности составляет 135 секунд контрольного значения против среднего значения 90 секунд после хронического приема препарата.       — И почему ты хмуришься? — спросил Кент.       — Потому что Лизе и Заку понравились бы эти результаты. — Уэнсдей обратила внимание на тест по плаванию Спрег-Доули и сразу поняла, что так расстроило научных сотрудников.       — Без препарата плюшевые мишки плавали в среднем 145 секунд. После хронического приема флоцетазина эти ребята фактически сократили время плавания на 20 секунд. — Уэнсдей изучила график подвижности. — Он показывает тот же эффект. Исходная неподвижность составляла 45 секунд, а лечение увеличило ее до 65 секунд.       — Переведи на английский, — сказал Кент.       Уэнсдей улыбнулась: — Флоцетазин усугубил депрессию в группе Спрег-Доули.       — Что ж, — подумала она. — Это уже что-то.       — Кент, мы сэкономим время, если ты пойдешь в Wellbiogen без меня. — Уэнсдей зашла в свою учетную запись электронной почты и нашла сообщение Рафаэллы вместе с тремя вложениями. Она нажала на файлы jpeg и распечатала двойные копии.       — Татуировка Лизы, — сказала она, снимая изображение с принтера. — Это был недостающий участок кожи, который убийца вырезал у нее со спины.       Кент изучил фотографию. — Похоже на японский иероглиф.       Петрополус казался озадаченным. — Это аллигатор?       — Карликовый кайман. — Уэнсдей рассказала детективам о LALQ и ванне с крошечными крокодилами. — Лиза сама нарисовала дизайн. Единственный в своем роде.       Уэнсдей положила копии татуировки в исследовательский пакет вместе с лабораторными графиками.       — Мне нужно кое-что проверить в лаборатории профессора Фиска. И я хочу пойти в квартиру Лизы, поискать ее мобильный телефон. Я догоню вас, ребята, в участке.       Она вышла через выезд на Уотертаун-стрит и пошла на заднюю стоянку, где был припаркован ее джип. Вытащив из кармана пальто компакт-диски, которые она взяла из спальни Лизы, Уэнсдей включила зажигание и вставила в него «No Angel» Дайдо.       Окруженная сочными аккордами Here With Me, Уэнсдей выехала из переулка и повернула налево на Адамс. Она не была полностью честна с детективами.       Да, она собиралась пойти в лабораторию профессора Фиска. И в квартиру Лизы.       Но у нее были вопросы о Торпе, и она знала, у кого могли быть ответы.

***

      — Кто такая Бьянка Барклай?       На лице Энид появилось выражение презрения: — Она сицилийская шлюха, путана.       — И Торп любит ее?       — Выпей чаю. Съешь что-нибудь. Ты такая худенькая, милая, — Энид поставила дымящуюся кружку и тарелку с тостами с маслом на кухонный стол и по-матерински похлопала Уэнсдей по щеке. — Так, ты и Торп, вы разговариваете? Это хорошо.       — Мы не так уж много разговаривали. — Уэнсдей почувствовала, как ее щеки стали пылать. — Он ее любит?       — О, пожалуйста. Она годами гонялась за Торпом. — Энид села и выбрала тост. — Бьянка ​​— одна из отродий Рокко Барклай. У этого проныры, должно быть, десять детей ползают по всему Лейку Я точно знаю, что у него в Ревире спрятана целая семья. — губы Энид неодобрительно скривились, когда она жевала.       Рокко Барклай был местным гангстером, который управлял номерами со своего углового места в пиццерии «Мама Лакона» в Уотертауне, в трех кварталах от офиса Уэнсдей. Ресторан представлял собой всего лишь прилавок с большой духовкой и двумя дешевыми кабинками, но был открыт восемнадцать часов в сутки. Выцветшая зелено-бело-красная вывеска в витрине гласила: «Купи Четыре Пиццы, Получи Одну Пиццу Бесплатно». На вкус Уэнсдей в их соусе было недостаточно базилика.       — Она ездит на Мерседесе, Энид. Последняя модель. Не совсем типичные для Лейк колеса.       — Бьянка ​​была замужем некоторое время. — Энид пожала плечами. — Какой-то бандит из Нью-Йорка. Много денег при разводе, детей нет. Любит побрякивать наличкой. Она порочная шлюха с лейблами. Клянусь, эта женщина надела бы мешок для мусора, если бы на нем было написаноPrada.       Уэнсдей была впечатлена. Энид была итальянкой из Ревира, но ее знания о Лейк казались почти энциклопедическими.       — Может быть, ты мне скажешь, почему вчера помада Бьянки Барклай была размазана по всей рубашке Торпа? От него несло ее духами? И зачем она преследует меня?       — Торп — мужчина, дорогая. Пятна от помады? — Энид пренебрежительно махнула рукой. — Это дело не имеет ничего общего с любовью. Только… — она замолчала, устремив свои глубокие синие глаза на Уэнсдей. — Просто будь осторожна с этой стервой, ладно?       — Почему?       — Бьянка ​​порезала девочку в старшей школе, оставила уродливый шрам на ее шее. Школа не хотела, чтобы о ней дурно отзывались в прессе. Бьянка ​​— племянница Лукаса Уокера, так что у нее есть связи в полиции.       Уэнсдей посчитала, что это не обнадеживающее развитие событий.       — Единственная причина, по которой я знаю об инциденте с ранением, заключается в том, что священник в церкви Богоматери был приятелем моего отца по гольфу. — Энид взъерошила пальцами свои длинные до плеч волосы. Она верила в обаяние пышных волос. — Я хочу сказать, что Бьянка Барклай — пиранья, у которой нет других дел, кроме как ходить по магазинам, делать маникюр и гоняться за Торпом на своем нелепом «Мерседесе».       Уэнсдей рассматривала созвездие семей Лейк, связанных узами брака и общим итальянским наследием. Бьянке, вероятно, не пришлось слишком много работать, чтобы оказаться на пути Торпа. И кого Уэнсдей могла винить, на самом деле?       — Торп долго ждал, когда ты вернешься домой, дорогая. Он не знает, как обращаться с такими, как ты, вот и все. Дай ему еще один шанс. Он может научиться.       Уэнсдей сдула крошку тоста со стола. — Откуда ты так много знаешь обо всех, Энид?       — Я держу глаза и уши открытыми. А вот у тебя нет здорового интереса к сплетням. — Энид пожала плечами. — Что я нахожу немного странным, если честно. Но ты милая.       Она отнесла чашку Уэнсдей в раковину. — Слишком милая. Ты меня беспокоишь.       Энид ополоснула чашку и сменила тему. — Не думала ли ты обратиться к психотерапевту?       — Я вчера разговаривал с психиатром из Гарварда, если честно. Доктор Евгений Оттингер.       Энид просияла: — Что он сказал?       — Он хочет меня загипнотизировать. Говорит, может быть, я вспомню аварию.       — Я думаю, это замечательная идея. — Энид одобрительно кивнула Уэнсдей. — Дела идут хорошо. Ты снова разговариваешь с Торпом, и с некоторой помощью ты сможешь принять смерть своего ребенка. Двигайся дальше.       Уэнсдей выглянула из окна кухни как раз в тот момент, когда солнце скрылось за фиолетовым облаком. Сегодня, вероятно, снова пойдет дождь. Она молча перечислила свои неотложные дела: просмотреть лабораторный журнал, прочесать спальню Лизы в поисках ее мобильного телефона, успеть на встречу в одиннадцать часов на станции, подготовиться к благотворительному мероприятию.       — Энид, можно я перееду обратно, наверх?       — Прости, милая. Не вовремя. Я только что сдала квартиру студентке юридического факультета Бостонского колледжа. Она переезжает завтра. — Энид снова взбила волосы. — Мне нужны наличные для одиночного круиза на Багамы в ноябре.       — А как насчет субаренды?       — Невозможно. Какой-то придурок из города сказал мне, что это незаконно. Сказал, что в помещении должно быть два выхода. Поэтому я попросила своего мастера вырезать вторую дверь в гардеробной на третьем этаже, и все, что нужно сделать жильцу, — это пройти через нее и спуститься по лестнице на второй этаж. Вуаля, мы имеем два выхода! — Энид поджала губы. — Когда городской засранец вернулся с проверкой, он сказал мне, что такая планировка по-прежнему незаконна, даже с этой дополнительной дверью. Короче говоря, я не могу арендовать весь дом, и мне не хватает восьмисот в месяц на аренду. — Энид считала разочарование на лице Уэнсдей. — У меня есть вполне законная гостевая спальня. Ты же знаешь, что тебе всегда рады.       — Спасибо. Я подумаю об этом.       — Идем, дорогая. — Энид похлопала Уэнсдей по руке. — Давай заберем твою картину, прежде чем ты уйдешь.       Уэнсдей последовала за подругой наверх по задней лестнице в ее старую квартиру, взвешивая варианты. Предложение Энид было щедрым, но невыполнимым, не во время расследования. Уэнсдей нужно было сосредоточиться, никаких отвлекающих факторов. Ее офиса должно было хватить, пока она не найдет новое место для проживания.       Женщины вошли в пустую гостиную на втором этаже и внимательно осмотрели картину над камином.       Уэнсдей помнила, как утомительно было позировать для портрета, ей было восемь лет тем летом. Ее бабушка заказала портрет известному художнику из Лос-Анджелеса, боливийцу с нежными глазами.       Он держал рядом со своим мольбертом тарелку с крошечными пирожными со вкусом лимона, которые он время от времени выдавал, чтобы Уэнсдей не двигалась. Задача позирования была терпимой, потому что Уэнсдей держала на коленях пожилого спаниеля своей бабушки — Кинг-Чарльза. Собака умерла вскоре после того, как картина была закончена, и бабушка Уэнсдей, которой было слишком больно смотреть на своего любимого питомца, сняла картину со стены.       Уэнсдей нашла портрет одним дождливым летним днем, много лет спустя, когда рылась в шкафу в спальне в поисках зонтика. Она завернула картину в пляжное полотенце и тайком вывезла ее из дома бабушки.       За год на Нантакете Уэнсдей научилась рисовать. Она достигла скромного прогресса, в основном цветы и несколько морских пейзажей.       Теперь она стояла перед портретом как начинающая художница и восхищалась талантом боливийца: смесь медовых телесных тонов Гогена и матиссовского чутья к рисунку, сдержанная формальной чувствительностью Ван Дейка. Необыкновенная техника.       Энид нахмурилась, глядя на картину: — Почему Торпу она не нравится? Ты была совершенно очаровательным ребенком. Портрет действительно захватывает зрителя целиком.       Синклер перевела взгляд с картины на лицо Уэнсдей: — На самом деле, ты совершенно не изменилась, выглядишь так же. Странно, правда.       Портрет был в натуральную величину, это была одна из тех картин, где глаза человека на портрете следили за зрителем; неважно, где вы находились в комнате, Уэнсдей-ребенок наблюдала за вами.       — Торп сказал, что ни один ребенок не должен выглядеть таким умным. — Уэнсдей слабо рассмеялась. — Сказал, что ему кажется, будто девочка на картине знает, о чем он думает.       Уэнсдей хотела бы знать, о чем думал Торп в эту самую минуту. Она сняла портрет со стены, спустила его по лестнице и отнесла в джип, спрятав за водительским сиденьем. Потом проскользнула внутрь и завела двигатель.       Энид встала возле водительской двери и наклонила голову.       — Торп любит тебя, милая. Будь к нему снисходительной. И держись подальше от Бьянки Барклай. От нее одни неприятности. Она из тех женщин, которые хотят того, чего не могут получить. — Энид сжала кулак и зажала большой палец между указательным и средним. — Mal occhio , — предупредила она. — Дурной глаз.

***