Притворство

***

      — Уэнсдей Фрайдэй Аддамс! — Франсуа Дюкетт произнес ее имя особенно нежно и одарил Уэнсдей скромной улыбкой из-за стойки парикмахерской в Ньютон-центре. — Единственная внучка Изабель Фрамп Уинтроп. Ты, наверное, меня не помнишь, mon petit. Но я тебя, конечно, не забыл.       — Извините. — Уэнсдей вежливо улыбнулась пожилому мужчине и задумалась, всегда ли он пользовался подводкой для глаз и румянами.       — Не волнуйся. Это было так давно. — Франсуа потрогал ребристый воротник своей бежевой рубашки-поло Burberry и немного выпрямился. — Иногда, когда твоей бабушке было слишком плохо, чтобы прийти в мой салон на Ньюбери, я шел в ее прекрасный дом на Бэк-Бэй. — мужчина по-патрициански фыркнул. — В те дни она просто никому не позволяла прикасаться к ее волосам. Я мог сделать все, что угодно. Вечерняя прическа, простая прямая стрижка, это не имело значения. Ее волосы были такими густыми, такими податливыми… — его водянистые глаза сосредоточились на Уэнсдей. — Я вижу, ты унаследовала от бабушки свою гриву волос. Везучая девочка.       Его манеры резко изменились. — Но ты здесь из-за Лизы, конечно. Бедняжка была такой ликующей, такой живой. Всего пару раз тут подстриглась и немного подкрасилась, но я помню ее довольно отчетливо. — его голос понизился. — Я не люблю хвастаться собой, но рыжеволосым действительно нужен этот особый подход.       — Лиза доверяла Вам, Франсуа?       — Эта девушка держала свои секреты при себе, но иногда она мне что-то рассказывала… — Франсуа захлопал ресницами, встряхнул и проверил два скромных золотых браслета на запястье и пошевелил рубиновое ожерелье в золотой оправе, пока оно не выглянуло из-под клетчатой ​​планки рубашки Burberry. Это был отработанный жест, рассчитанный, как догадалась Уэнсдей, на то, чтобы привлечь внимание аудитории и вызвать комплимент.       — Какое красивое ожерелье, — сказала Уэнсдей, кладя в карман визитку салона.       — Ох, — Франсуа закатил глаза, будто лишился чувств, — Я не могу передать, что значит слышать эти слова от наследницы Уинтроп.       Он наклонил голову к Аддамс и прошептал: — Драгоценности твоей бабушки. Ну, у меня нет слов.       Медленное движение его руки открыло изящное бриллиантовое кольцо на мизинце, оправленное в золото.       — Иногда мне снится это сапфировое и бриллиантовое ожерелье.       Уэнсдей мало интересовалась драгоценностями бабушки и не могла вспомнить это украшение. Она пожала плечами.       — Возможно, она оставит это тебе, ma chère. — парикмахер слегка покачал головой. — Уэнсдей — ты не против, если я буду называть тебя Уэнсдей? Твои глаза идеально подходят к этим звездно-черным сапфирам.       Улыбнувшись собственному замечанию, Франсуа погладил свои иссиня-черные волосы, слегка поправляя парик, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Его молчаливый зрительный контакт с сотрудницей, щеголяющей асимметричной стрижкой, побудил нарядно одетого молодого человека юркнуть за золотую занавеску и вернуться с подносом горячего чая и дольками лимона на фарфоровой тарелке.       — Пойдем со мной, доктор Аддамс, — Франсуа произнес ее имя, очевидно, для всей комнаты, и провел Уэнсдей мимо ряда парикмахеров, обслуживающих женщин на разных стадиях мытья, стрижки и укладки феном. — Я краду тебя. Я хочу, чтобы ты была вся моя.       Франсуа наклонился к ней и прижался губами к ее уху.       — NOKD, — прошептал он, указывая на комнату в целом.       Уэнсдей покачала головой, она не поняла аббревиатуру.       — Не наш тип, дорогая, — прошептал Франсуа, семеняя впереди нее. Он придержал дверь, и Уэнсдей вошла в комнату, покрытую флокированными обоями, которые волнообразно изгибались черными и белыми волнами в форме сердца. Это напомнило Уэнсдей оп-арт шестидесятых.       — Mon sanctuaire , — сказал Франсуа, закрывая дверь. — Ты не представляешь, как это изнурительно — иметь дело с каждой «отчаянной домохозяйкой», которая вальсирует в мою дверь в поисках собственного переосмысления.       Он положил руку высоко на лоб. — И les femmes d'un certain age , не заставляйте меня начинать.       Поднял ярко-розовую подушку с кресла с откидной спинкой и плюхнулся на нее. — Если еще одна менопаузальная тварь с «Chanel Reissue 2.55» расскажет подробности своего последнего прилива, мне, возможно, придется покончить с собой.       Он слегка поправил розовый абажур и захлопал ресницами, глядя на Уэнсдей: — А теперь дай мне взглянуть на тебя.       Франсуа так долго смотрел на нее, что Уэнсдей задалась вопросом, о чем этот мужчина мог думать.       — Твоя бабушка, должно быть, так гордится тобой. У тебя глаза Иззи, ты знаешь. — он использовал прозвище ее бабушки. — И у тебя ее прекрасная длинная шея. — Франсуа приложил руку с кольцами к груди и поднял подбородок, — Признак настоящего аристократа.       — Я нечасто вижу свою бабушку.       — О? — Франсуа отхлебнул чаю, но Уэнсдей чувствовала, как его разум работает над этим фактом с напряженностью следователя. — У тебя красивые руки, ma chère, — сказал он. — Такие тонкие, нежные пальцы. Я не вижу обручального кольца…       — Потому что его нет, — сказала Уэнсдей. — Расскажите мне о Лизе.       Франсуа поменял положение в кресле и удобнее скрестил ноги. — Она была взволнована во время последнего приема, говорила со скоростью мили в минуту. Как это вы, психологи, используете слово? Маниакальная. Да, Лиза была маниакальной. Она все время говорила о том, как изменится ее жизнь, когда она «свяжется», я думаю, именно так она это и сказала, с каким-то джентльменом. У него было необычное имя. — Франсуа уставился в потолок, пытаясь вспомнить. — Вэйпер, вот именно. Мистер Вэйпер. Она, казалось, была безумно влюблена в него, говорила, что он богат и могущественен. И отличный любовник.       Франсуа наклонился к Уэнсдей со странным выражением на лице: — Но у той девушки не было ни единого украшения от него. Я верю, что это истинная мера привязанности, не так ли?       — Лиза упоминала имя мистера Вэйпера?       — Нет.       — Она сказала, где он живет?       — Нет.       — Чем он зарабатывает на жизнь?       — Нет.       — Какую машину он водил?       — Нет.       И тут Франсуа просиял: — Но Лиза сказала, что мистер Вэйпер переживает трудные времена, что все скоро раскроется. Она, по-видимому, поклялась хранить тайну. Я работал над ней больше часа, чтобы вытянуть из нее хоть что-то.       Франсуа встал и подошел к вешалке в форме лыж, где висела шуба длиной до пола. Парикмахер погладил шубу и задумчиво посмотрел на Уэнсдей.       — Дорогая, видя тебя, я вспоминаю так много о твоей бабушке.       Его рука чувственно скользнула вверх и вниз по шкурам. — Было время, когда Иззи Фрамп Уинтроп правила этим городом. Не в политике, конечно. Но в общественной жизни? Иззи, должно быть, возглавляла каждую важную организацию в Бостоне в свое время. Благотворительную или нет.       Он задумчиво вздохнул. — Но это было гораздо больше, чем просто noblesse oblige . Человек рождается с le sens de style или нет. Его нельзя купить. Чувство стиля Изабель Фрамп Уинтроп, ее практически неограниченные средства… — он сделал паузу. — Твоя бабушка и Бостон никогда не подходили друг другу. Ее городами были Нью-Йорк, Париж. — он усмехнулся. — Бостонские голубокровые — ужасно неряшливые люди. Твоя бабушка была как алмаз среди кусков угля. Когда Изабель Фрамп Уинтроп входила в комнату, другие женщины просто исчезали.       Он пожал плечами.       — Такова синергия изысканной красоты и сказочного богатства.       Уэнсдей слушала воспоминания стареющего парикмахера с ошеломленным интересом. Она знала, что ее бабушка была великой красавицей, она видела фотографии, картины. Но стиль и власть?       К тому времени, когда Уэнсдей достаточно повзрослела, чтобы иметь хоть какое-то представление об этом, ее бабушка казалась невозможно старой, ошеломляюще устаревшей.       Тем не менее, это подсказало идею о том, как лучше всего справиться с проблемой, что надеть на быстро приближающийся сбор средств Four Seasons.       Как давно она не видела Иззи? Год или больше. Может быть, пришло время навестить бабушку.       Франсуа потрогал свое рубиновое ожерелье: — Если хочешь вылить грязь на кого-то, просто спроси старую королеву. Мы знаем, где захоронены все тела.       Любопытное замечание застало Уэнсдей врасплох: — Ты все еще видишься с моей бабушкой, Франсуа?       — Нет. — он отвернулся. — Мы поссорились много лет назад.       Уэнсдей ждала.       — Это было примерно в то время, когда умер твой дедушка. — голос Франсуа стал напряженным, а глаза заметались по комнате.       Изабель Фрамп Уинтроп — Иззи для друзей — сделала все возможное, чтобы привить Уэнсдей свою фанатичную уверенность относительно превосходства браминской крови. Иззи приняла близко к сердцу свою самоназначенную роль исторического стержня истеблишмента Восточного побережья и каждое лето действовала Уэнсдей на нервы своими претензиями на генетическое преимущество.       Тем временем на ранчо, как любила говорить Уэнсдей — так она называла сравнительно скромную пятикомнатную квартиру родителей Гомеса в Айова-Сити, — бабушка Уэнсдей по отцовской линии, Мэри Маргарет О’Хара Аддамс, родившаяся и выросшая в Меридане, штат Канзас, пыталась привить Уэнсдей относительное превосходство ее собственных предков, которые происходили из рода пионеров.       — Этот слабо подбородочный, инбридинговый генофонд восточного побережья? Ради бога, когда кузены вступают в брак, есть последствия. Что они и делали почти триста лет. Может быть, и сейчас делают? — бабушка Уэнсдей из Канзаса с отвращением поднимала брови. — Любые рецессивные черты, оставшиеся после полутора тысяч миль в крытой повозке, были устранены во время поселения.       Она сверлила Уэнсдей стальным взглядом: — Лучшее, что когда-либо сделала твоя мать, — это вышла замуж за твоего отца. Гибридная энергия.       Уэнсдей улыбнулась, вспомнив об этом: обе женщины были настолько убеждены в своих генетических преимуществах.       Уэнсдей была знакома с жестокостью Изабель Фрамп Уинтроп и ее привычкой вычеркивать из своей жизни людей, которые ее разочаровывали или злили. Было ясно, что Франсуа пострадал от гнева Иззи.       Уэнсдей решила оказать мужчине исповедальную поддержку: — С моей бабушкой может быть непросто.       Франсуа нервно хихикнул и потеребил воротник рубашки: — Разве это не правда, mon petit? Твой дедушка был так болен.       Уэнсдей вспомнила лето, когда ее дедушка, Дадли Уиппл Уинтроп — Уип — заболел. Он был добрым, игривым человеком, который носил потертые хаки и любил ездить на древнем зеленом Кадиллаке с помятыми крыльями.       Однажды друг Уэнсдей зашел как раз в тот момент, когда ее дедушка уезжал, и заметил: — Он выглядит бездомным. Хорошо, что у него есть деньги.       Когда Уип слег, в доме в Бэк-Бэй воцарилась мрачная тишина больничной палаты.       Франсуа продолжил: — Иззи сама ухаживала за твоим дедушкой. Эта женщина была святой. Я приходил к ним домой каждый четверг, чтобы подстричь ее, как я делал это годами. Однажды днем ​​я пришел немного раньше. Я застал твою бабушку на летней кухне… — его голос затих, и он встал спиной к Уэнсдей. — Иззи готовила поднос с обедом для Уипа, — он замолчал.       — Она что-то насыпала ложкой в ​​миску с супом. Я наблюдал за ней с порога. Она подняла глаза и увидела меня… — голос Франсуа дрогнул. — Иззи только улыбнулась и приложила палец к губам, как будто говоря: «Это только между нами». — его узкие плечи поникли. — А твой дедушка умер несколько дней спустя. Иззи сменила салон. Я больше никогда не занимался ею.       Он повернулся на туфлях Gucci и посмотрел на Уэнсдей.       — Я знаю, что она поступила правильно, избавив бедного Уипа от страданий. Но зачем так меня оборвала? После всех наших лет вместе? — Франсуа придвинулся ближе к креслу.       Уэнсдей и украдкой бросила на него взгляд, словно ребенок, ждущий отпущения грехов. У нее возникло чувство нереальности происходящего. Неужели этот незнакомец только что предположил, что Иззи отравила мужа, дедушку Аддамс?       Франсуа, казалось, не осознавал последствий; парикмахера, похоже, волновало только его несправедливое изгнание из вселенной Изабель Фрамп Уинтроп.       Уэнсдей обдумала свои варианты. Допросить Франсуа и выяснить, что именно Иззи положила в суп? Это может быть сложным делом, отвлечением от убийства Лизы.       — Сначала самое главное, — подумала она. — Дедушке Уипу придется подождать.       — Сегодня вечером я иду на благотворительный вечер в Four Seasons, Франсуа. — Уэнсдей указала на свои волосы. — Не мог бы ты меня подготовить?       — Бриллиант? Mais oui! Это было бы привилегией. Прямо как в старые времена. — казалось, он забыл о теме Изабель Фрамп Уинтроп и дерзко положил руку на бедро. — У Boston Globe там будет светский фотограф, без вопросов. Не бойся. Франсуа позаботится о том, чтобы ты стала принцессой этого бала.       Он окинул Уэнсдей опытным взглядом. — Мне нужно время, чтобы сделать это правильно. Мытье, стрижка, полная фольга. Массаж горячими камнями, просто чтобы тебе было хорошо. Воск для бровей, конечно. Маникюр, педикюр. — он всмотрелся в лицо Уэнсдей. — Цвет лица как у персика из Джорджии, не беспокойся.       Для Уэнсдей этот список показался пугающим. Ее режим ухода за собой в течение года на Нантакете включал быстрый душ и, возможно, маникюр раз в месяц.       Но Франсуа был в предвкушении и заставил Уэнсдей пообещать вернуться к четырем часам.       — Действительно было бы лучше, если бы ты могла принести с собой вечерние наряды, ma chère.

***

      Портрет маслом дребезжал за водительским сиденьем, когда Уэнсдей вела джип в сторону Бостона. Она связалась с Кентом по телефону и дала ему указания, как добраться до салона.       — Забери меня ровно в девять.       — Где ты, черт возьми? — Кент звучал сварливо. — И что это за стук?       — Я на Бикон-стрит, направляюсь в Бэк-Бэй. Этот стук — мое прошлое, оно вернулось, чтобы преследовать меня.       — Как загадочно с твоей стороны, дорогая. — Кент помолчал. — Почему Бэк-Бэй?       Уэнсдей направила джип в час пик. — Потому что Золушке нужно что-то надеть на бал.

***

      Уэнсдей припарковалась на углу Бикон и Чарльз и подняла воротник своего плаща, чтобы укрыться от пронизывающего ветра. Она шла по кирпичному тротуару, думая, что уже позабыла, как сильно она любила этот район — газовые фонари и рядные дома в греческом стиле, двери с львиными головами и тайные сады, с рядами древних вязов.       Вскоре она стояла напротив особняка своей бабушки, прислонившись спиной к кованой ограде Бостон-Коммон. Первое, что она почувствовала, был запах серы и мрачная атмосфера. Спроектированный в 1796 году Чарльзом Булфинчем, дом в федеральном стиле излучал смутную злобу.       Уэнсдей попыталась рассмотреть арки, китайские лепные балконы, коринфские пилястры, оглядывая все как незнакомец, потому что знала, что многие считали этот дом редким экземпляром архитектурной красоты. Но Уэнсдей не нашла в здании ни мягкости, ни гостеприимной ауры. Даже купол, под которым она приседала в детстве во время игр в прятки с дедушкой, теперь казался ей подозрительно мрачным.       Уэнсдей поднялась мимо рифленых греческих колонн портика и остановилась перед дверью пудрового цвета. Ей вспомнилась глупая песенка, которую пел ее дедушка много лет назад: — Дитя среды, дитя беды, когда я вижу эту дверь, я думаю о тебе.       Сердце Уэнсдей заныло, когда она увидела что деревянная панель покрылась пузырями и облупилась. Паутина протянулась сквозь железную лепнину перил крыльца, и она вспомнила историю Франсуа Дюкетта, его намек на то, что Иззи отравила Уипа.       Аддамс нажала на звонок, заставляя себя сосредоточиться на основной задаче ее визита. Сегодня вечером она должна попасть на благотворительный бал.       Через минуту дверь открылась, и на нее посмотрел худощавый мужчина с умным лицом и кожей цвета карамели.       — Мадемуазель?       Уэнсдей представилась дворецкому Иззи и вошла в вестибюль с мраморным полом. Она знала, что это дворецкий, потому что дворецкие Иззи всегда носили одну и ту же форму: белую рубашку, черные брюки, черный жилет. Однако она была удивлена, увидев цветного человека. Иззи была неисправимой расисткой. Ее вкус в прислуге обычно лежал к шотландцам или ирландцам.       Дворецкий провел Уэнсдей в официальную гостиную, не изменившуюся с ее детства. Она оглядела стол Людовика Четырнадцатого, резной диван с позолоченной рамой, стулья королевы Анны, старинный французский ковер Обюссон и решила, что единственное, чего не хватает, — это красная бархатная веревка. Это место было настоящим музеем.       — На портике паутина, — указала Уэнсдей дворецкому. — Иззи увольняла персонал и за меньшее.       — О, боюсь, Вы меня поймали, — мужчина криво усмехнулся. — Я наблюдал за этим маленьким паучком с тех пор, как он выполз из яйцевого мешочка прошлой осенью. Argiope aurantia. Кругопряд. — в его голосе послышались лирические нотки, как будто он пропел фразу: — В июне у него будет самое красивое желто-черное полосатое тело.       Дворецкий слегка поклонился. — Зовите меня Ларч.       Он бесшумно исчез в ковровом коридоре и вернулся через несколько мгновений. — Ваша бабушка ждёт в теплице.       Ларч провел Уэнсдей по центральному залу, мимо картин маслом в массивных позолоченных рамах — лошади и гончие, пейзажи с впечатляющими облачными образованиями, трехмачтовая «Арабелла» под всеми парусами, суровые родовые портреты — к застекленной оранжерее.       Ее бабушка сидела в плетеном кресле среди гигантских пальм в горшках с одеялом из Гудзонова залива, накинутым на колени. Маленькая и хрупкая, как Уэнсдей, Изабель Фрамп Уинтроп теперь казалась сморщенной, и эффект усиливался облаком белых волос, собранных в пучок на макушке.       — Ты здесь, — когда-то сильный женский голос ослабел от возраста и болезни. — Подойди ближе.       Старушка царапала воздух артритной рукой: — Мои глаза уже не те, что были раньше.       Уэнсдей шагнула вперед. Запах грязи и гниющих листьев висел в липком воздухе.       — У тебя новый дворецкий, — сказала Уэнсдей.       — Я нашла его на курорте на Мальдивах, он работал охранником. Он непалец. — губы Иззи скривились в усмешке. — Он ворует у меня. И думает, что я не знаю.       Бабушка внимательно посмотрела на Уэнсдей слезящимися глазами. — Он крадет твое наследство.       — Хорошо. Не сомневаюсь, что он это заслужил. Трастового фонда дедушки достаточно.       — Глупый ребенок. Денег никогда не бывает достаточно. — тонкая струйка слюны вырвалась изо рта старухи. — Ты не будешь вечно молодой. Однажды ты захочешь и моих денег.       — Сегодня вечером я иду в Four Seasons. Diamond Ball. Черный галстук. Мне нужно приглашение.       — Бриллиантовый бал? — Иззи, казалось, оживилась. — Я много лет председательствовала на этом мероприятии. Собирала там миллионы. У Ларча где-то есть это приглашение. Эта стерва — организатор, присылает мне одно каждый февраль.       Она нажала кнопку на настенном мониторе рядом со своим креслом и прохрипела имя дворецкого на экране.       — Внучка Агнес Пикман теперь председательствует в Diamond. Таффи. — Иззи презрительно фыркнула и уставилась на Уэнсдей. — Я могла бы преподнести твоей матери этот город на блюдечке. Но нет, она была слишком занята тем, что показывала мне свой нрав. Агнес любит выставлять напоказ свою внучку у меня перед носом, маленькая шлюха. Я случайно узнала, что у Таффи был случай гонореи в Миддлбери. И пара абортов в Уэллсли. Таффи не изменила своих привычек со школы, все еще западает на любой член, торчащий в брюках. Бедная Агнес! — Иззи улыбнулась.       Уэнсдей наблюдала за каплями воды на кончике листов паучьего растения и размышляла о детстве Лизы. Она была серфером? Обычной девочкой из Долины? Лос-Анджелес, город ангелов. Так непохожий на Бостон.       Иззи продолжила: — Конечно, твоя мать достигла совершеннолетия в ужасное время. Убийство Джона Кеннеди, марш студентов на Гарвардской площади, неблагодарные дети, плюющие на свои права по рождению, — дрожь сотрясала ее тело. — Полагаю, я должна быть благодарна, что она не сменила имя, особенно после…       Иззи, казалось, спохватилась. Она махнула узловатой рукой. — Я родилась на тридцать лет позже. Шестидесятые были крахом.       Появился Ларч, и ее бабушка прорычала ему инструкцию: — Найди то приглашение на Diamond Ball. И принеси мою красную чековую книжку.       — Мне понадобится платье, — сказала Уэнсдей. — Что-нибудь простое. Черное.       — Ларч, принеси те коробки из кедрового шкафа. Розовые. И «Баргузин».       Дворецкий кивнул и вышел.       Иззи пожала плечами. — Твой дедушка не одобрял моего вкуса в вечерних нарядах. Показушный стиль, вот как он это называл. — она подергала полоски конфетного цвета на одеяле с изображением залива Гудзона. — Он был идиотом.       Уэнсдей не выдержала. — Кто убил Уипа?       Иззи продолжала теребить одеяло.       — Бабушка, кто убил дедушку? — повторила Уэнсдей.       — Ты прекрасно знаешь. Пневмония убила твоего деда.       — Я думаю, его отравили, — отрезала Уэнсдей.       Иззи втянула голову в плечи, как птица: — Ты так и не вышла замуж за того красивого детектива?       — Нет.       — И потеряла ребенка?       — Да.       — Дитя беды. — седой пучок закачался, когда старуха заговорила. — Все рушится, все, к чему ты прикасаешься.       Она ткнула кривым пальцем в Уэнсдей: — Почему ты не пошла в Гарвард? Ты была моим наследием. Ты разбила мне этим сердце.       — Мне не понравилась их лаборатория для животных.       — Я виню во всем твоего отца. Гомес был таким же. Упрямым.       — Ты помнишь человека по имени Франсуа Дюкетт? — настаивала Уэнсдей.       — Парикмахер?       Уэнсдей следила за реакцией прикрытых глаз, но старушка, казалось, ее не слышала.       — Когда я возглавляла Diamond, люди платили за участие. Теперь Таффи приглашает знаменитостей-отбросов. Актеров, наследниц гостиничных бизнесов с порнографическими видео. Известность — вот что они приносят. Никаких денег при этом. — редкие брови Иззи сошлись вместе в сосредоточении.       — «Знаменитости повышают престиж мероприятия», — вот что Таффи сказал Агнес. — Иззи пожала плечами. — Все меняется. Евреи и итальянцы в совете директоров Diamond. Черный президент в Вашингтоне. Я никогда не думала, что доживу до этого дня… — ее веки закрылись, и старое тело замерло как ото сна.       Уэнсдей пошарила по теплице, опознав несколько растений, которые ее заставляли запоминать в детстве. Там был аморфофаллус, язык дьявола, чья растущая луковица напоминала змею. И плотоядная росянка с розеткой мохнатых листьев, которая ловила и переваривала насекомых. И любимое растение Иззи, Angel's Trumpet, с большими фиолетовыми цветами, которые свисали с веток в конце лета. Латинское название datura. Все части были очень ядовиты. Ее бабушка запретила Уэнсдей прикасаться к растению, и всем домочадцам было приказано не подпускать собак. Спаниель в теплице был основанием для немедленного увольнения.       Частые заражения — в основном паутинные клещи и листовертки — в те дни заставляли ее бабушку заниматься летом маслом ним и столярным клеем. Но Иззи всегда щадила роголистников. Уэнсдей кричала, когда натыкалась на одну из гигантских безволосых личинок, что неизменно заставляло огромную голову роголистника втягиваться, обнажая выступающие глазные пятна. В конце концов червь превращался в моль-сфинкса, большого и сильного летуна. Иногда Уэнсдей забредала в теплицу ночью, и моль пролетала мимо ее головы, чтобы полакомиться нектаром дурмана. Уэнсдей чувствовала ветер от ее крыльев на своей щеке, как будто моль была окружена собственным силовым полем.       Ларч вошел в теплицу и поставил три большие розовые коробки на стол рядом со спящей Иззи.       — Есть еще одна, — прошептал он Уэнсдей и снова вышел.       Уэнсдей изучала коробки. На каждой было написано несколько слов вдоль стороны сильным почерком Иззи. На верхней коробке «Etoile — сутаж — подол рыбий хвост».       Уэнсдей сняла крышку и подняла белую хлопчатобумажную простыню, чтобы показался жесткий лиф с драгоценной вышивкой поверх бронзового атласа. Синие сапфиры и желтые бриллиантовые кабошоны усеивали сетку из тонкого шелка. Эффект был ошеломляющим.       На второй коробке было написано: «Гре — богиня очарования». Внутри, аккуратно сложенное, покоилось нежно-лимонное платье, легкое, как шепот ребенка.       Третья коробка гласила: «Galanos — черный шифон — рюши и сборка».       Это было больше похоже на то что было нужно. Черное, без бретелек, простое. Уэнсдей вытащила платье и прижала его к телу. Оно казалось подходящего размера. Она сложила платье и положила его обратно в коробку как раз в тот момент, когда Ларч вошел в оранжерею.       — Последняя! — он поставил на стол четвертую розовую коробку и повесил черный чехол для одежды на крючок для растений.       Шум разбудил Иззи, и она продолжила свой монолог. — Бриллиантовый бал — это жемчужина в короне Бостона, престижное событие сезона! — она посмотрела на розовые коробки. — Возьми все. И мех.       Ларч вытащил из кармана жилета красную чековую книжку и протянул ее Иззи.       Старуха что-то нацарапала скрюченной рукой. — Вот, — она протянула Уэнсдей чек. — Передай шлюхе привет.       От написанной суммы у Уэнсдей перехватило дыхание. Она казалась чрезмерной даже для ее бабушки.       Стиль Иззи — анонимное пожертвование. Детское крыло Boston General было одним из проектов Иззи, но ее имени не было ни на одном из этажей.       — Моя дорогая, — любила повторять ее бабушка. — Имя человека должно быть напечатано только тогда, когда он рождается, когда женится и когда умирает. Более ничто не должно быть замечено.       Чек Иззи наверняка попал бы в новости. Старушка, должно быть, выжила из ума.       — Тебе понадобятся драгоценности, — сказала Иззи.       Уэнсдей вспомнила комментарий Франсуа.       — Сапфировое и бриллиантовое колье?       — Идеальный выбор. — Иззи улыбнулась внучке. — Агнес Пикман мечтала об этом ожерелье шестьдесят лет. Давай покажем ей то, чего у нее никогда не будет.       Старуха указала на Ларча: — Сейф в спальне.       Дворецкий снова ушел. Уэнсдей гадала, как долго он продержится. Послужной список прислуги в доме ее бабушки составлял около шести месяцев.       — Ты никогда не проявляла ни малейшего интереса к моим благотворительным мероприятиям. Почему сейчас? — внимательно изучала внучку Иззи.       — Хочу познакомиться с одним человеком. Он будет сегодня на балу.       — Как его имя? Возможно, я знаю его семью.       — Теодор Кэсседи. — Уэнсдей улыбнулась.       Ее подростковые летние годы часто включали в себя отталкивание липких от пота преппи из Чоата и Андовера на тех свидания вслепую, которые навязывала ей Иззи, считающая себя гуру по сватовству. Для Иззи быть брамином означало выйти замуж за брамина, желательно за того, чей статус затмевал твой собственный. Эффективный способ сохранить семейное богатство.       Однажды летним днем ​​Уэнсдей привела домой друга, который оказался потомком Лоуэллов, и бедная Иззи чуть не обмочилась от волнения. Позорище, на самом деле.       Иззи нахмурилась. — Теодор Кэсседи? Я не знаю этого имени.       — Жаль, — сказала Уэнсдей. — Где твоя экономка?       — Никакой больше экономки. Никакой кухарки. Никакой горничной. Только Ларч. — Иззи посмотрела на Уэнсдей. — Где твоя мать?       — В Турции. Зеугма. Зона С.       — Звучит примерно так, — усмехнулся Иззи. — Все еще копается в грязи.       — Я ухожу, — сказала Уэнсдей. — У меня назначена встреча с парикмахером.       — У тебя нет ожерелья. У меня есть красивые кольца. И серьги. И тебе понадобится сумка, перчатки, туфли.       — Я пойду босиком. — Уэнсдей взяла коробку с черным платьем. Она решила прихватить и четвертую коробку, на случай, если шифон не подойдет.       — Не забудь манто. — Иззи указала на сумку для одежды. — И постарайся не выставить себя дурой.       Уэнсдей протащила коробки и сумку для одежды через весь дом. Это была громоздкая охапка, и она дважды уронила всю коллекцию, выходя из дома.       — Мадемуазель! — Ларч, запыхавшийся от бега, догнал ее, когда она пыталась пройти к входной двери. — Ваша бабушка настаивает.       Он вытащил из-под мышки две коробки для обуви, узкий футляр для драгоценностей и синюю бархатную сумочку на шнурке и бросил их в хозяйственную сумку Bonwit.       — Всякая всячина, — сказал он, надев сумку ей на запястье.       Уэнсдей, обремененная щедростью Иззи, стояла на крыльце и думала об Уипе. Деду придется еще немного подождать.       Ларч поклонился и криво усмехнулся. — Ваша бабушка сказала, чтобы Вы возвращались поскорее. Ей было приятно поговорить.

***