Притворство

***

      Со стороны Канады подул северный ветер, и температура в Бостоне упала на двадцать градусов. Уэнсдей направлялась на запад с максимальной скоростью, когда зазвонил ее мобильный.       — Дорогая, мы с Петрополусом только выезжаем от квартиры Льюиса. — голос Кента пропадал из-за плохой связи. — Никого не было дома. Даже прекрасной Фионы, которую Петрополус считает лично разрушительной.       — Зачем вы тратите время на Джуда?       — Ксавье хочет, чтобы он был в участке для допроса. Признай это, дорогая, у твоего музыканта нет алиби.       — Джуда просто нужно найти продавца гитар, — настаивала на своем Уэнсдей. — Того, кто продал ему старинный «Фендер».       — Предполагаемый торговец гитарами. Любопытно, что он, кажется, не может связаться с этим человеком, не так ли? — Кент громко выдохнул в трубку. — И я могу сказать тебе, Ксавье считает этого генерального директора ненадежным. Говорит, что этот благотворительный бал — пустая трата времени.       Уэнсдей мельком увидела своё лицо в зеркале заднего вида. Тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, растрёпанные волосы. Она вспомнила ухоженную Бьянку Барклай. Неужели такую женщину хотел Ксавье? Ради нее он ушел прошлой ночью из постели Уэнсдей?       Она чувствовала себя немного не в своей тарелке. Возможно, поход на «Бриллиантовый бал» будет пустой тратой времени. Какой смысл идти туда, если она выглядит как чёрт? Конечно, у неё был подходящий реквизит. Ради этих вещей она только что побывала в логове Горгоны.       — Там будут светские люди, Кент. Аристократы и наследницы миллионов. Голливудские типы. — Уэнсдей снова взглянула на свое бледное лицо. — Мой гламурный рейтинг падает. Может, нам стоит забыть о благотворительном балу и встретиться с Теодором Кэсседи в Wellbiogen утром.       — Ты сама не своя, милая. Что случилось?       — Не выспалась, — услышала Уэнсдей свой голос.       Кого она обманывала?       Проблема была в Ксавье Торпе. В ее реакции на его тело. В личности Ксавье Торпа. Во всем, что касалось его. Он был невыносим. Как она могла отдаться ему прошлой ночью?       — Напомнить тебе, дорогая? Теодор Кэсседи много раз ускользал от нас. Честно говоря, мне стыдно. — в голосе Кента послышалось разочарование. — Этому убийству два дня. Два дня как остыло тело Лизы Лоринг.       — И с каждым часом становится холоднее, — подумала Уэнсдей. — Так мало улик обнаружено на месте убийства. Ничего особо полезного от профессора Фиска. Или Зака ​​Росарио.       Чего она хотела в эту самую минуту? Горячую ванну и несколько часов в обнимку с лабораторными данными.       Что ей было еще нужно? Немного личного времени с Теодором Кэсседи. Узнать, что он делал в лаборатории этим утром. Понять, как он был связан с Лизой.       — Ты прав, детектив. Бриллиантовый бал — это возможность, которую мы не можем позволить себе упустить. Увидимся в девять. — сказала Уэнсдей.       Она повесила трубку и чуть не столкнулась с красным мини-купером, перестраивая джип на правую полосу. Свернула на первом съезде Ньютона и поехала прямо в свой офис, где распечатала страницы журнала, те, что были сняты в лаборатории на ее мобильный. Может, она могла бы посмотреть их, пока ею будут заниматься в салоне. Она вытащила CD Dido из кармана своего плаща и бросила его на стол, пока ждала листы на принтере.       Что-то в том, как ее старый Hewlett Packard выплевывал копии, напомнило Уэнсдей Теодора Кэсседи, яростно открывающего ящики и шкафы по соседству, пока она пряталась в комнате с лабораторным оборудованием. Что он там искал?       Уэнсдей решила сделать дополнительные копии всех данных, даже тех, которые были вырваны и спрятаны в спальне Лизы. Не было смысла рисковать, что они потеряются. Или будут украдены.       Вытащив с самой высокой полки белую копию «Вербального поведения» Б. Ф. Скиннера в кожаном переплете, Уэнсдей вложила оригинальные лабораторные страницы в главу под названием «Множественная причинно-следственная связь» и засунула книгу под книжный шкаф. С глаз долой.       К тому времени, как Уэнсдей подъехала к парковке салона Дюкетта, было уже пять часов вечера. Черные тучи нависли над городом, словно болезнь над телом человека.       — Ma chère! —Франсуа, едва не впавший в истерику, встретил её у двери. — Я думал, с тобой что-то случилось. С тобой все в порядке? Что это? Mon Dieu, сумка Bonwit! Я не видел таких уже много лет!       — Несколько вещей из шкафа моей бабушки, — пожала плечами Уэнсдей. — У нас одинаковый размер.       — Шкаф Изабель Фрамп Уинтроп? Как изысканно волнующе!       Франсуа передал коробки и сумки Уэнсдей вездесущей помощнице с асимметричной стрижкой и щелкнул пальцами. Появились четыре женщины, на каждой из которых была бирюзовая рубашка-поло с золотым логотипом «Duquette fleur-de-lis».       — Парикмахер, массажистка, маникюрша, визажист. — Франсуа улыбнулся. — Начнём?       Уэнсдей сидела в розовом кресле для спа-процедур и изучала данные о крысах при свете свечей. Комната была маленькой, но уединенной — Франсуа настоял на этом — со всеми удобствами дневного спа-салона, а также барной стойкой и камином. В тёмную комнату доносился шум журчащего ручья и пение птиц, и внимание Уэнсдей рассеивалось.       Она поправила турецкий халат и уставилась на свои сверкающие ногти.       — «Dior. Spun Gold». — сообщил ей Франсуа, когда возня с ногтями была завершена.       Макияж и прическа были почти закончены. Последнее было компромиссом, Уэнсдей хотела завязать волосы в простой узел, Франсуа уговорил ее сделать что-то более изысканное и свободное.       — Элегантно, но сексуально, — пообещал он, лично занимаясь последними штрихами.       — Могу ли я посмотреть, как выгляжу? — спросила она, вспоминая свой бледный цвет лица и темные круги под глазами.       — Нет, cheri. Никаких зеркал, пока полностью не оденешься.       На коленях Уэнсдей лежали копии трех оригинальных страниц из теста принудительного плавания — страницы, которые Лиза вырезала из лабораторной книги и спрятала в своей квартире. Необработанные данные, вручную записанные Лизой и Заком во время эксперимента на неделе одиннадцатого марта.       — Ты слишком много работаешь, mon petit. Это поможет тебе расслабиться. — Франсуа протянул Уэнсдей бокал шампанского.       — Присоединишься ко мне? — спросила она.       — Нет, нет. Не тогда, когда я работаю, — Франсуа предостерегающе поднял руку. — И побереги ногти.       Уэнсдей сделала глоток шампанского и просмотрела результаты крыс Спрег-Доули. В заголовках столбцов, написанных методичной рукой Зака, были указаны идентификационный номер, вес, дозировка, время плавания и время передвижения для каждого животного. Она сверила записанные Лизой значения с исходными значениями Зака для крысы E3SD11. Вес, идентификационный номер и дозировка совпадали, но время плавания и передвижения нет. Уэнсдей моргнула и посмотрела ещё раз.       Она тщательно проверила каждого испытуемого из группы Зака по копии, сделанной Лизой. Действительно, на расшифрованных страницах была идентичная закономерность: к времени плавания каждой крысы добавлялось двадцать секунд, а из показателя подвижности вычиталось тридцать секунд.       Уэнсдей перешла на значения Wistar. Идеальное совпадение.       Конечно. Крысы с высоким уровнем тревожности вели себя так, как ожидалось. Крысы Спрег-Доули — нет. Крысы-плюшевые мишки разочаровали команду ученых.       С учётом изменений, внесённых Лизой, эксперимент, длившийся всю неделю, выглядел блестящим успехом, а флоцетазин — эффективным средством для лечения депрессии у двух видов крыс. По крайней мере, на бумаге.       Уэнсдей поставила бокал с шампанским на пол и перелистывала страницы. Она слышала истории о корейском первопроходце в области клонирования и его одиннадцати фальшивых линиях стволовых клеток. О биологе из Массачусетского технологического института, который сфабриковал результаты своего исследования функций иммунной системы. Аддамс уставилась на фальшивые лабораторные номера у себя на коленях и удивилась собственному отвращению.       — Лучше бы нам заглянуть сюда. — Франсуа с удовольствием копался среди сумок и коробок Иззи на другом конце комнаты. — Неизвестно, как долго эта одежда пролежала на складе. Возможно, её нужно отпарить.       Испорченные данные пробудили в Аддамс учёную, и она задумалась о том, как изменения, внесённые Лизой, могут повлиять на конечный результат. Она начала подсчитывать время заплыва своим зелёным карандашом для гольфа и была на третьем наборе искажённых значений, когда услышала крик Франсуа. Она оторвалась от расчётов.       Мужчина стоял на коленях и заглядывал в одну из розовых коробок.       — Что-то не так с платьем, Франсуа? Я принесла еще несколько, на всякий случай.       Парикмахер не ответил. Он не двинулся с места.       — Ты в порядке, Франсуа? Может, мне кого-нибудь позвать? — Уэнсдей забеспокоилась.       У него что, случился сердечный приступ?       Она начала подниматься с шезлонга, когда Франсуа заговорил.       — Садись, моя дорогая, — его голос дрожал от волнения. — Я в порядке. Я просто не ожидал…       Он достал что-то из коробки так осторожно, как если бы это был младенец.       — Это действительно должно быть в музее. — в его руках в свете свечей переливались белые блики.       — Нет-нет, — покачала головой Уэнсдей. — Я надену чёрное платье. Из другой коробки.       Франсуа молча смотрел на белый материал в своих руках.       Голос Уэнсдей стал настойчивее: — Я не буду носить белое, Франсуа. Это платье — строго запасной вариант.       Парикмахер слабо рассмеялся в ответ на ее замечание.       Тусклый свет мешал Уэнсдей ясно разглядеть сутулую фигуру Франсуа. Это были слезы на его лице? Он плакал из-за платья?       Франсуа шмыгнул носом и вытер щеку. — Я чувствую потребность поделится этим, — сказал он, направляясь к бару. — Но для начала выпьем. Еще бокал Dom, mon petit? — он открыл новую бутылку и наполнил два бокала.       — Я должен рассказать тебе историю. — Франсуа протянул Уэнсдей один. — О мальчике из баскской рыбацкой деревни на побережье Испании. Отец мальчика умер вскоре после его рождения, ввергнув семью в нищету. Они жили за счет работы матери швеей. — Франсуа осушил бокал и налил еще один. — Ребенок научился шить в три года, его мастерство владения иглой было ослепительным даже тогда. Расшитый жемчугом воротник, созданный для его любимой кошки, привлек внимание местной маркизы, она стала его первой покровительницей. В двенадцать лет он научился кройке у портного из Сан-Себастьяна, в двадцать лет он открыл свой первый магазин одежды от кутюр. За десять лет он одел испанскую монархию, управляя тремя домами моды, наняв сотни сотрудников.       — Гражданская война в Испании заставила его отправиться в Париж в 1937 году. Его первый показ стал сенсацией. Его коллекции были распроданы во время войны. Война, mon petit! — Франсуа осушил второй бокал шампанского и налил третий. — Среди его учеников были Андре Курреж, Эммануэль Унгаро и Оскар де ла Рента. Живанши открыто боготворил его. Коко Шанель и Кристиан Диор называли его «Мастером». Он был гением из гениев, легендой при жизни. — Франсуа уставился на пузырьки шампанского. — Он доминировал в высокой моде двадцатого века, идеальный синтез строгости и экстравагантности.       — Итак, этот парень придумывал одежду? — Уэнсдей подавила зевок.       Бабушка несколько раз возила ее в Париж в детстве, но эти воспоминания были смутными. В основном она вспоминала, как бродила босиком по саду Трокадеро и ела клубничные пирожные, такие же замысловатые, как валентинки.       — Как зовут этого парня? Иззи водила меня на показ мод. Может, я с ним встречалась.       — О, mon petit! — губы Франсуа сложились в грустную улыбку. — Кристобаль Баленсиа́га был мертв к тому времени, как ты родилась.       — Я знаю это имя.       — Да. Твоя бабушка и месье Баленсиа́га были большими друзьями. Он лично разработал дизайн твоего крестильного платья, — Франсуа поднял бокал к небу в жесте официального тоста. — Не многие могут сказать, что на своих крестинах они были в одежде от Баленсиа́га, моя дорогая!       Уэнсдей вспомнила пожилую подругу Иззи, которая время от времени навещала их летом в Бостоне. Эта морщинистая старушка, которая была на поколение старше её бабушки, запомнилась Уэнсдей тем, что говорила с характерным южным акцентом: — Принеси мне ещё один «Маааанхэттен», ягнёнок, — растягивала слова старушка.       Потягивая коктейли и закусывая сэндвичами с огурцом в бабушкиной спальне, Иззи и вдовствующая южанка говорили о местах, где они побывали, и платьях, которые носили. Имена и места смешались в памяти Аддамс: Танжер, Орлеан, Флоретт и Одетт, смотревшие на корриду в Мадриде вместе с Кристобалем. Женщины каркали, как две старые вороны.       Франсуа сосредоточился на лице Уэнсдей, пока говорил: — Мастер думал о женщинах как о скаковых лошадях.       Он наклонился и поправил прядь волос Уэнсдей: — Дом Баленсиа́га одевал только чистокровных лошадей. И Изабель Фрамп Уинтроп была чистокровной, чтобы быть уверенной. — парикмахер усмехнулся. — Твоей умной бабушке даже удалось проникнуть во внутреннее святилище, в кабинет Мастера. Расположенный в самом сердце его крепости на авеню Георга V, попасть туда практически невозможно.       — Невозможно? Почему?       — Баленсиа́га был затворником, патологически застенчивым. — Франсуа погладил свой бокал с шампанским указательным пальцем. — Он избегал общества. Он никогда не появлялся на публике. Во время своих собственных показов он наблюдал за моделями из-за кулис, спрятавшись за белой занавеской. Подальше от глаз. Подальше от обезумевшей толпы.       Франсуа подошел к бару и откупорил еще одну бутылку Dom.       — Пухлый, круглощекий Кристиан Диор обхаживал модных журналистов. Баленсиа́га не допускал прессу на свои показы. Не давал интервью. Чтобы попасть в здание, нужно было записываться на прием. Отвечая на твой вопрос, ma chère, Баленсиа́га был фанатиком, когда дело касалось безопасности.       Уэнсдей начинал нравиться этот Кристобаль Баленсиа́га. Она пересмотрела свое решение насчет белого платья, просто из принципа.       — Как Иззи проникла в крепость?       — Дом Баленсиа́га был фактически монастырем. Мастер относился к своей работе как к таинству, настаивал на тишине. Никто не говорил без крайней необходимости. И то только шепотом. Перемещаться из одной комнаты в другую было почти невозможно, потому что он ставил свирепых женщин у каждой двери.       Франсуа уставился на пузырьки в своем бокале: — Твоя бабушка тайком провезла в Париж на «Queen Элизабет II» щенка карликового спаниеля от своей суки голыбых кровей Кинг Чарльз. Однажды серым зимним днём она пришла на примерку в Дом Баленсиа́га с щенком, спрятанным в кармане. Подойдя ближе к кабинету, она показала щенка каждой женщине-охраннице. Все они не смогли устоять. Когда она подарила Мастеру крошечного чёрно-коричневого щенка, его бизнес-менеджер взбесился. Месье Баленсиа́га был в восторге. Он назвал щенка в честь твоей бабушки. — парикмахер сделал паузу. — Видишь ли, Изабель Фрамп Уинтроп знала его сердце. Оно было таким чистым.       Франсуа осушил бокал. — Твоя бабушка однажды призналась мне, что Кристобаль Баленсиа́га был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо знала.       — Ого, — подумала Уэнсдей. — Парикмахеры действительно знают все женские секреты.       — Они были любовниками? — спросила она.       — Нет, нет, mon petite. Они были хорошими друзьями — les oiseaux d'une plume — птицы одного полета. Они понимали друг друга. Маленький пример: месье Баленсиа́га черпал вдохновение в картинах Гойи, Моне, Веласкеса. Твоя бабушка всегда замечала отсылки в его одежде. Большинство клиентов — да и большинство дизайнеров — не могли. — голос Франсуа упал почти до шепота. — Миро разработал обложку каталога для выставки Баленсиа́гав Мадриде, через два года после смерти Мастера. Дань уважения одного великого художника другому, как видишь.       — Почему Баленсиа́га не был более знаменит? — Уэнсдей пошевелила золотыми ногтями, глядя на Франсуа. — Как Dior?       — Потому что он отказался лицензировать свое имя, ma chère. Отказался продавать свой талант. «У меня есть машина и шесть домов», — говорил он. «Зачем мне еще деньги?» — Франсуа выгнул бровь. — Предполагаемый наследник, который в настоящее время работает дизайнером для Дома Balenciaga, хранит архивы Мастера в своей мастерской. Однако бедный молодой человек может попасть в запертую комнату только по особой договоренности с куратором, находящимся за пределами компании, — парикмахер приложил наманикюренный палец к губам. — Даже сейчас, спустя столько времени после его смерти, Мастер сохраняет контроль.       Франсуа театральным жестом поставил бокал с шампанским на стойку. — Хватит этих разговоров, разговоров, разговоров.       Он наклонился и провел пальцем по ногтям правой руки Уэнсдей: — Trés bien. Полностью высохло. Давай примерим платье, ладно?       Уэнсдей отложила бумаги и бокал шампанского и вылезла из спа-кресла.       — Dior, возможно, и одевал богатых, но Баленсиа́га носили только аристократы, — Франсуа достал платье из коробки. — Герцогиня Виндзорская, принцесса Грейс из Монако, Жаклин Кеннеди Онассис.       Он осторожно передвигал платье туда-сюда, пока пачка за пачкой белой ткани выплывала из атласных складок. — Абсолютно никаких складок. — в его голосе слышалась нотка восхищения. — Твоя бабушка прекрасно обучила своих служанок.       — Я не очень хорошо вижу. — Уэнсдей позволила спа-халату соскользнуть на пол и встала босиком в шелковой комбинации без бретелек. Она взяла платье из рук Франсуа. — Что это? — она почувствовала что-то жесткое сквозь ткань лифа.       — Это, mon petit, корсетная система из восемнадцати костей. — Франсуа слегка покачал головой. — Все платье отделано вручную. Шелк высшего качества. Я никогда ничего подобного не видел.       Он пожал плечами.       — Специалисты по текстилю выстраивались в очередь только ради привилегии работать с ним. Месье Баленсиа́га был одержим тем, как материалы поглощают и отражают свет.       Уэнсдей ступила в платье без бретелек. — Ты так много знаешь о дизайнерах, Франсуа. Так много знаешь об одежде.       — Я не всегда был парикмахером, ma chère. Моей настоящей любовью всегда была мода. Думаю, это одна из причин, по которой твоя бабушка терпела меня все эти годы.       Франсуа встал позади Уэнсдей и начал застегивать платье на пояснице. — Посмотри на это. Скрытая молния с крючками. Невозможно обнаружить. — он говорил, работая пальцами.       — Я поступил в Парсонс, когда мне было восемнадцать, изучал дизайн. Это был 1948 год. Одним из моих первых заданий было эссе о Баленсиа́га. Даже Коко Шанель — которая, кстати, была своего рода шлюхой — должна была признать, что Баленсиа́га был единственным кутюрье, способным разработать, раскроить, собрать, сшить и подогнать платье полностью самостоятельно. Скиапарелли, когда вышла на пенсию, пошла в Баленсиагу за своей собственной одеждой. Как и Вионне. — Франсуа пробирался вверх по спине Уэнсдей. — Мой отец бросил семью, когда я учился на втором курсе Парсонса. Деньги закончились.       Он обошел ее и поправил лиф. — Я вернулся домой, занялся семейным бизнесом. Каким бы он ни был. Моя мать была парикмахером, понимаешь. У нее было парикмахерское кресло в подвале. Остальное, как говорится, уже история.       Легкомысленный тон старого парикмахера скрывал глубокую печаль. В его улыбке Уэнсдей увидела молодого человека, которым он, должно быть, когда-то был. Яркий, чувствительный, красивый.       — Мне жаль, Франсуа.       — Ничуть, mon petit. Я не могу жаловаться. У меня была хорошая жизнь. Мы готовы увидеть, как выглядит платье?       Уэнсдей уже решила надеть это платье, потому что оно было таким удобным, словно вторая кожа.       — Давай не забудем о последних штрихах. — Франсуа вытащил коробку из сумки Bonwit и достал пару белых туфель-лодочек с открытым носком. — Balenciaga, сделано в Италии, — прочитал он на этикетке обуви. — Вышитая сетка поверх белой кожи. Эта атласная оборка вдоль щиколотки просто восхитительна. Пять двойных А?       Уэнсдей кивнула.       — Ваша туфелька, мадемуазель. — Франсуа опустился на колени и держал каждую туфлю, пока Уэнсдей надевала их.       — А это что? — Франсуа открыл кожаный футляр для драгоценностей. Он стоял неподвижно, не отрывая глаз от содержимого.       — Это то самое ожерелье, о котором ты мне рассказывал, да?       — Mais oui. Harry Winston, 1953.- Франсуа положил ожерелье на грудь Уэнсдей и поиграл с застежкой на затылке. — Подарок твоего дедушки Иззи в год рождения твоей матери. Двадцать два цейлонских черных сапфира, вставленных в кружево из бриллиантов. Изысканно.       — Я бы предпочла не надевать это ожерелье, Франсуа.       Драгоценности казались холодными и тяжелыми для кожи Уэнсдей.       — Честно говоря, витиеватые украшения не нужны с Balenciaga. Немного позолоты на лилии. Но давай просто подождем и посмотрим, как это будет выглядеть. — парикмахер вытащил пару бриллиантовых сережек-капель из синей бархатной сумки на шнурке. — Это такие милые вещи.       Он закрепил бриллианты на мочках ушей Уэнсдей. — Я верю, что Мастер одобрил бы.       Франсуа передвинул Уэнсдей к занавешенной стене и раздвинул панели.       — Вуаля! — сказал он, щелкая выключателем.       Десятки крошечных освещенных шаров заставляли альков светиться. Уэнсдей стояла перед зеркалом с тремя панелями в полный рост.       — Mon petit! — ахнул Франсуа.       Уэнсдей посмотрела на свое отражение.       Это была она и не она одновременно.       Фигура в зеркале ослепила, похожая на существо, ожившее из какой-то мифической сказки. Платье, казалось, вибрировало от движения, как будто она постоянно шагала из тьмы в свет. Безупречно белый атлас облегал ее тело с идеальной точностью песочных часов, ее руки, плечи и грудь приобрели фарфоровый румянец.       Уэнсдей повернулась направо. Вдоль ее спины экстравагантные фестоны снежно-белого атласа доходили до обнаженного плеча, опускаясь именно так, как могла бы ниспадать горностаевая накидка. Вниз по спине платья, на линии ее нижней части бедра, сложный петлевой узел обтягивал платье, концы стекали на пол небольшим шлейфом.       И её лицо, обрамлённое волосами, которые выглядели такими естественными, такими непринуждёнными, будто она сама зачесала их назад и вверх. Бриллиантовые серьги переливались на свету.       Уэнсдей подошла ближе к зеркалу.       Огромные круглые глаза уставились на неё в изумлении. Обсидиановые радужки, оттенённые черными драгоценностями, на фоне безупречной кожи, светлой, как белый мрамор. Тёмные ресницы и бледный ореол бронзового цвета вдоль внешних век придавали ей загадочную угрюмость. И рот, розовый, как лук Купидона, нижняя губа была слегка приподнята по бокам, а сами губы были надутые и поджатые. Как будто единственная цель в жизни — чтобы их обладательницу целовали.       — Месье, — выдохнула она, — Вы художник!       Франсуа, казалось, не мог оторвать глаз от отражения Уэнсдей. — Никогда я не видел, чтобы ангел летал так низко.       — Да, — пришлось согласиться Уэнсдей. — Хорошо наживленный крючок.       — Прости?       Уэнсдей моргнула на Франсуа глазами кокетки и подумала о ноже в сжатом кулаке Теодора Кэсседи.       — Я надеюсь встретить кое-кого на балу, — объяснила она, — Застать его врасплох, прежде чем он узнает, что я работаю в отделе убийств.       — Такая красота. — Франсуа покачал головой, глядя на отражение Уэнсдей. — Все по долгу службы? Никаких романтических свиданий? Никаких любовников?       Любовников. Это слово потрясло её.       На долю секунды она почувствовала прикосновение губ Ксавье к своей коже, ощутила, как его тело прижимается к её.       Уэнсдей наблюдала, как незнакомая, неземной красоты женщина в зеркале стряхивает с себя воспоминания.       Всё кончено! Работа — вот что важно. Дети умирают. Любовники изменяют.       — Не грусти, Франсуа. — Уэнсдей привстала на цыпочки и поцеловала старого парикмахера в щёку. — А то и я расплачусь…

***