Притворство

***

      Шел снег — редкость в Бостоне в конце апреля. На другой стороне улицы пешеходы сновали вдоль кованой ограды Бостонского общественного сада, опустив головы и сгорбившись от завихряющейся белизны.       — Что это, черт возьми, такое? — Кент сидел на водительском сиденье Crown Vic и смотрел на машину, стоящую впереди них в очереди на парковку отеля Four Seasons.       — Розовый Bentley, — Уэнсдей повернула зеркало заднего вида и проверила свой макияж. — Он принадлежит наследнице отеля. Той, у которой студия порновидео.       Длинноногая блондинка вышла из розового купе, прижимая к груди крошечную собачку с плоской мордой. На ней было аквамариновое платье, состоящее из чуть большего, чем бикини-бюстгальтер и саронг с разрезом до промежности.       — Организаторы Diamond Ball платят ей за участие. — Уэнсдей наблюдала, как наследница приняла несколько быстрых профессиональных поз для стайки папарацци, столпившихся на тротуаре. Двое в черных костюмах и темных очках появились из ниоткуда и проводили ее через дверь Four Seasons под крики узнавания удивленных зевак.       — Слегка потаскуха, да? — Кент посмотрел, как сопровождающие исчезают в вестибюле отеля, и повернулся к Уэнсдей. — Ты больше похожа на богатую наследницу, чем она на самом деле, дорогая.       Он вытащил пачку «Мальборо» из кармана смокинга. — О, совершенно верно. Ты — богатая наследница. Кстати, это потрясающее манто. Его можно носить вечно.       — Девятифутовое манто от Balenciaga Barguzin, — Уэнсдей повторила описание Франсуа. — Русский соболь. Чистая, неподдельная роскошь. — она подняла воротник шубки и щелкнула застежкой на шее. — Царский мех. В этой машине есть система обогрева? У меня замерзли пальцы на ногах.       — Бедняжка из трастового фонда. — Кент подергал черную ручку на приборной панели. — Забавно, что я всегда забываю об этом факте.       Он протянул руку и легчайшим прикосновением погладил серебристые остевые волоски на мехе соболя.       — Ты просто не вписываешься в этот образ, дорогая. С твоим преподаванием, работой в отделе убийств. С твоими крысами. — Кент закурил «Мальборо». — Где все эти роскошные вечеринки? Отдых на яхте? Дом для отпуска в Санкт-Морице? — он указал на розовый «Бентли». — Ты спишь на офисном диване, когда могла бы жить роскошной жизнью Барби?       — Мне все это не важно.       — Я знаю, что это не так, дорогая. — Кент ухмыльнулся, обнажив щербинку между зубами. — Возможно, это самое сексуальное в тебе. — он посмотрел на Уэнсдей поверх очков в тонкой оправе. — Кстати, тебе идёт причёска. У тебя восхитительная шея.       Необычная интонация в голосе детектива насторожила Уэнсдей: — Ты что, флиртуешь со мной?       — Кто? Я? Я женатый человек, — Кент прочистил горло. — Но ты не можешь винить меня за то, что я смотрю, любовь моя. Честно говоря, ты сделала так, что невозможно не смотреть. Разве не в этом смысл?       — Допустим. Но помни. Ты — всего лишь реквизит. Исчезни в толпе, когда я подам тебе сигнал.       Она расстегнула карман на атласной подкладке шубы и вытащила вечернюю сумочку Иззи в форме цветка. Крошечная сумочка была довольно тяжёлой, потому что была расшита розовыми австрийскими кристаллами и битком набита всем необходимым для вечера: приглашением на благотворительный вечер, чеком Иззи, наличными, мобильным телефоном, пудреницей Dior, золотой тубой Yves Saint Laurent с розовой помадой «Фетиш», копиями татуировки Лизы, фотографией Теодора Кэсседи и пачкой испорченных крысиных данных.       Уэнсдей нанесла на губы свежую розовую помаду и попыталась справиться с нарастающим беспокойством. Сможет ли она это сделать? Быть очаровательной и кокетливой? Пока она сидела в кресле в салоне Франсуа и изучала данные, это казалось разумным. Но здесь, в полицейской машине с Кентом, она чувствовала тревогу. Страх.       Она потянулась на заднее сиденье и достала из своей жёлтой спортивной сумки пузырёк с бета-блокаторами, которые ей прописали.       — Что это? — спросил Кент.       — Для моих нервов. — Уэнсдей повернула крышку, но бутылка была пуста. — А что, если я не смогу привлечь внимание этого парня? — она слабо улыбнулась детективу. Ей было неловко.       — С каких это пор ты нервничаешь? Ты же та самая девушка, которая пристрелила Бенни Джентиле. Помнишь? В одиночку. В комнате, полной копов.       — Это было по-другому. Бенни потянулся за пистолетом Гомеса. Я отреагировала, вот и все.       Призрак Бенни иногда преследовал Уэнсдей во сне. Бенни никогда не говорил, он просто смотрел на нее грустными карими глазами.       — Ты знаешь, я не люблю говорить о Бенни.       Кент нахмурился: — Дорогая, ты в порядке?       — В полном, — солгала она.       В глубине души она изо всех сил старалась не поддаваться страху. Может быть, она не в его вкусе. Что, если генерального директора вообще не будет на Diamond Ball? Целый день будет потрачен впустую. Ей нужно было так много сделать.       Уэнсдей промокнула губы салфеткой и попыталась унять дрожь в руках. — Кент, помнишь те графики, которые я сняла со стены лаборатории профессора?       Детектив кивнул.— История о двух крысиных группировках. Как я могу это забыть?!       — Ты помнишь тот эксперимент? — спросила Уэнсдей.       — Флоцетазин помог нервным крысам, но плюшевых мишек он вгонял в ещё большую депрессию.       — Точно, — сказала Уэнсдей. Она рассказала ему о фальшивых данных в лабораторной книге. — Лиза добавила двадцать секунд к каждому времени заплыва Спрег-Доули.       — Ну и что?       — Она изменила данные, Кент.       Детектив задумчиво затянулся сигаретой «Мальборо». — А профессор об этом знает?       — Ты единственный человек, которому я рассказала. У меня не было возможности взглянуть на цифры, пока я не пришла к Франсуа.       Кент выпустил три толстых кольца дыма в лобовое стекло. — Может, это профессор всё подстроил.       Уэнсдей покачала головой.— Сомневаюсь. Профессор Фиск сказал, что его исходные данные неприкосновенны.       — Да, я помню. — Кент закатил глаза. — Мистер «Сексуальное домогательство» положил руку на лабораторную книгу, как будто это была чертова Библия. Да что с вами, крысиные люди?       — Лиза спрятала настоящие данные в своей квартире, — сказала Уэнсдей. — Зачем ей это делать?       — Кто знает? — пожал плечами Кент. — Кому какое дело? Честно говоря, дорогая, меня больше интересует твой бывший парень. Я думаю о судебном постановлении. Пройдемся по кондоминиуму Льюиса в Чарлстауне частым гребнем. Посмотрим, что из этого выйдет. Торпу нравится эта идея.       Уэнсдей вспомнила шок в голубых глазах Джуда, когда он узнал о смерти Лизы. Торп и Кент, казалось, так жаждали повесить на него убийство, а почему бы и нет? Джуда Льюис, недавно брошенный парень жертвы, без алиби. Мотив и возможность. Внезапная, настоятельная потребность найти Кэсседи охватила ее.       — Пожалуйста, Кент, сделай одолжение? — она наклонилась и сдернула кусочек салфетки с подбородка детектива, где он, должно быть, порезался во время бритья. — Не пугай моего генерального директора своим полицейским видом.       — А если возникнет вопрос о моей работе? — Кент похлопал себя по смокингу над спрятанным в кобуре маленьким «глоком».       — Не нужно лгать, — рассуждала Уэнсдей. — Скажи что-нибудь неопределенное о работе в государственном секторе.       — А, вот и парковщик, дорогая. И как раз вовремя.       Кент вышел из Crown Vic и обошел машину со стороны Уэнсдей, пока мужчина в длинном пальто и фуражке шофера открывал ей дверь. Кент протянул парковщику пятидесяти долларовую купюру.       — Доктор, — он протянул Аддамс руку.— Этот представитель государственного сектора слышит, как его зовут выпить очень сухого мартини. И я надеюсь, что его взболтали, а не перемешали.       Уэнсдей вышла из Crown Vic, взяла Кента под руку, и вместе они вошли в Four Seasons под ярким светом камер папарацци.       — Уэнсдей! Вы здесь ради Бриллиантового бала, конечно. — элегантный пожилой мужчина с серебристыми волосами и сильным немецким акцентом появился у локтя Уэнсдей, как только они с Кентом вошли в отель. Он указал на восточную часть вестибюля.— Большой бальный зал, моя дорогая. Второй этаж, Вы помните дорогу. — он подмигнул Уэнсдей и сунул ей в руку карточку. — Мой личный номер, — тихо сказал он. — Всё, что Вам понадобится. Вообще все, что угодно.       — Сухой мартини для моего сопровождающего, — попросила она. — Взболтать, но не перемешивать.       Сдержанный кивок серебристой головы — и мужчина исчез.       Кент бросил взгляд на Уэнсдей.       — От крыльца бабушкиного дома до вестибюля этого отеля ровно пять минут. Если бежать через Бостон-Гарден. — Уэнсдей указала в сторону особняка Иззи. — Я засекала время. Она посылала меня сюда всякий раз, когда у неё болела голова. Я устраивала соревнования, пытаясь обогнать прислугу.       — Какую прислугу?       — Иззи никогда не позволяла мне приходить одной. Всегда настаивала на том, чтобы отправить кого-нибудь из слуг. В подростковом возрасте это было настоящей головной болью. — Уэнсдей оглядела оживлённую стойку регистрации.       Шикарная латиноамериканка в лакированных кожаных ботинках стояла рядом с огромной вазой с лавандовыми орхидеями и возилась с горой багажа Louis Vuitton, пока её загорелый спутник громко спорил с вежливым администратором о какой-то путанице с бронированием.       Уэнсдей отстегнула зажим на манто. — Должна признать, всё здесь ещё немного похоже на дом.       — Кто этот немецкий чувак?       — Клаус, управляющий отелем. Он из Мюнхена. — Уэнсдей указала на дверь, расположенную за стойкой регистрации. — Когда я была ребёнком, он разрешал мне смотреть телевизор в его кабинете. Думаю, он меня жалел.       Появился официант с серебряным подносом, на котором стоял один мартини.       — Твое здоровье! — Кент схватил напиток. — Я мог бы полюбить этот образ жизни.       Он выудил оливку большим и указательным пальцами и осушил свой бокал одним глотком.       — Я разведусь со своей женой. Мы с тобой поженимся. — он сунул оливку в рот и энергично прожевал. — Она не в моем вкусе, в любом случае.       — Твоя жена — нуждающаяся, невротичная мегера.       — Ты права, — вздохнул Кент. — Она как раз в моем вкусе.       Уэнсдей посмотрела на часы в вестибюле. — Судя по приглашению на благотворительный вечер, приём уже закончился. Давай найдём Кэсседи.       — Сначала самое главное, любимая. Вылезай из этого пальто. — Кент бросил пустой бокал из-под мартини удивленному официанту и помог Уэнсдей снять соболя. — Предъявляй товар, так сказать.       Уэнсдей наблюдала за реакцией детектива, когда она вытащила голые руки из меха. Он не видел ее в платье до сих пор.       — Вау! — взгляд Кента окинул сапфировое и бриллиантовое ожерелье, декольте, белое платье от кутюр. — Это, дорогая, довольно поразительный ансамбль. Я не думал, что у такой худышки может быть столько… изгибов. — его взгляд задержался на ее груди.       — Это корсетная система из восемнадцати костей, — Уэнсдей указала на свои ребра. — Она все подталкивает вверх. Как чудо-бюстгальтер.       Головы других гостей разом повернулись в ее сторону и все глаза уставились на нее.       — Могу поблагодарить Кристобаля Баленсиа́га. — Уэнсдей воздала должное там, где это было необходимо.       Кент, заметив, насколько Уэнсдей привлекает внимание незнакомцев, сказал: — Баленсиа́га не имеет никакого отношения к этому лицу. Или к этому телу.       Он выпятил челюсть и нахмурился.       — В чем дело?       — Становится жарко, дорогая. Слишком душно. — он перекинул ее баргузин через левое плечо и повел Уэнсдей по черному мраморному полу. — У меня дурное предчувствие.       Две фигуры в смокингах и масках из морды кабана прошли мимо них, неся на носилках поросёнка с длинными шестами по обеим сторонам. За ними последовал третий в смокинге и маске арлекина, тащивший большой пирог с торчащими из-под корочки рыбьими головами.       — Дорогая?       Глаза Уэнсдей следили за носилками. Освежеванная, зажаренная и украшенная гирляндой из огуречника и фенхеля, свинья покоилась на ложе из вечнозеленых веток с рубиновым яблоком, засунутым в ее пасть.       — В приглашении не было написано «Карнавал», — удивилась Уэнсдей.

***

      Отель Four Seasons был чудесным местом, когда в Бостоне шел снег.       — Подожди. — Уэнсдей остановила Кента на пути к большой лестнице и потянула его к огромному окну лестничной площадки. Они стояли бок о бок, глядя в сторону Общественного сада на развевающийся, падающий, кружащийся снег.       — Богатые действительно получают лучшее, не так ли, дорогая?       Уэнсдей кивнула.       Но снег, кирпич и кованое железо не могли отогнать мысли о мертвом теле Лизы Лоринг. Опухшее лицо, изуродованная поясница, лежащая где-то в подвале морга Ньютона-Уэллсли на холодной плите.       — Освежи свою память. — Уэнсдей вытащила из своей бисерной сумочки фотографию Теодора Кэсседи.       Кент изучал снимок. — Франкенштейн в Brooks Brothers.       — Здесь он сам на себя не похож, — Уэнсдей улыбнулась, упомянув выдающуюся бровь Кэсседи. — В реальной жизни он на самом деле довольно симпатичный.       — А откуда ты это знаешь?       Уэнсдей пожала плечами: — Должно быть, где-то видела другие его снимки.       Было ещё слишком рано рассказывать детективу о том, что она пряталась в подсобке лаборатории. Или о том, что она видела Кэсседи с охотничьим ножом в руке. Эта информация заставила бы Кента занервничать, а Уэнсдей хотела, чтобы встреча с Кэсседи принадлежал только ей.       Они поднялись по покрытой ковром лестнице с узором в виде геральдической лилии на второй этаж. По обеим сторонам коридора, ведущего в большой бальный зал, стояли столы, накрытые красно-золотыми цирковыми полотнищами. За каждым столом вдовы в вечерних нарядах весело проверяли списки и сверялись с картотеками.       — Похоже на Лигу женщин-избирательниц в день выборов в Линкольн-Элиот, — прошептал Кент.— Я отчаянно нуждаюсь в ещё одном прозрачном платье, дорогая.       — Прояви хоть немного уважения, — упрекнула его Уэнсдей.— Ты видишь последние остатки целого поколения светских львиц.       На конце стола висела большая белая табличка с буквами WZ. Уэнсдей вручила свое приглашение эффектной матроне с волосами цвета соли и перца длиной до подбородка.       — Уэнсдей, я едва узнала тебя. — глубоко посаженные глаза Агнес Пикман сузились при виде ожерелья из сапфиров и бриллиантов, но ее улыбка не дрогнула.— Кажется, я никогда не видела тебя на одном из наших мероприятий, дорогая. Как мило с твоей стороны, что ты пришла. И надела самое красивое платье твоей бабушки от Баленсиа́га. — пожилая женщина произнесла эти слова с отработанным очарованием и встала, чтобы поприветствовать Аддамс обязательным поцелуем. — Знаешь, нас осталось не так много. Вы, девочки, должны продолжать важную работу.       Уэнсдей посмотрела на Кента, поцеловала нарумяненную щеку старушкии представила их друг другу.       — Таффи заглянула в клубные архивы. — Агнес обеспокоенно нахмурилась. — В этом году бал проходит в том же стиле, что и пятьдесят лет назад, организованный твоей бабушкой.       — Карнавал был идеей Иззи?       Агнес кивнула. — Я надеялась на черно-белое шоу. Такое четкое и умное. Но нет, победил карнавал. Таффи привела какую-то компанию, о которой я никогда не слышала, она нашла их в интернете — «Цыгане из Монреаля». — Агнес раздула ноздри с отвращением. — Честно говоря, я нахожу их… ну, неприятными. Но Таффи было не переубедить. И цена была подходящей. Эта рецессия наносит ужасающий ущерб.       Агнес вручила Уэнсдей сумку-тоут из лакированной кожи рубинового цвета с логотипом Diamond Ball: — Вот твой пакет, дорогая. Смешные деньги и всё такое. В этом году мы проводим благотворительный аукцион. Вклад твоей бабушки прекрасен. Её дворецкий доставил набор сегодня днём.       Женщина в синей венецианской полумаске ворвалась в бальный зал, поддерживая пышные юбки золотого дамасского платья. Она метнулась мимо регистрационных столов к лестнице. Мужчина в смокинге и красной кожаной маске погнался за ней, пролив на бегу свой напиток.       — Маскарад? — Уэнсдей наблюдала, как пара слетает по ступеням отеля с растущим опасением. Это все усложнит.       — Конечно, это дело добровольное. — Агнес выгнула тонкие, подведенные брови. — Там есть костюмерная, с гардеробом, если вам так хочется. — она указала на дверь, примыкающую к бальному залу, и покачала головой в знак неодобрения.— В чём смысл вечеринки, если не в том, чтобы видеть и быть увиденным?       — Чтобы собрать деньги для бедных? — предположила Уэнсдей.       Агнес, казалось, не слышала. — Маски такие безликие, — пробормотала она. — Никогда не знаешь наверняка, с кем имеешь дело. А мероприятие твоей бабушки было такой катастрофой.       — Почему? Что случилось на балу у Иззи? — слова едва вылетели из уст Уэнсдей, как Кент отдернул ее от стола.       — Мы что, будем стоять тут и болтать всю ночь? — Кент повел Уэнсдей к входу в бальный зал.— Пора избавиться от этого животного.       Он передал баргузин гардеробщику в маске дьявола; козлиная бородка и маленькие чёрные рожки, торчащие из низкого лба, казались грубовато-реалистичными. Гардеробщик медленно и с одобрением провёл рукой по соболю, прежде чем повесить его на деревянную вешалку. Он протянул Уэнсдей пронумерованный талон.       — Маску? — он указал на впечатляющую коллекцию масок.       Десятки масок висели на стене, другие были свалены в спутанные кучи на столе в гардеробе. Некоторые напомнили Уэнсдей о тсантса, сморщенных головах, которые она видела в исследовательских монографиях своей матери, жутких сморщенных существах с всклокоченными черными волосами и опухшими губами. Другие маски были довольно красивыми, гладкими и нежными, как яичная скорлупа. Человек с лицом дьявола сорвал две со стены и молча поднял их для одобрения.       Мужская маска представляла собой лицо Давида Микеланджело, выполненная в трехмерном листовом золоте, с чувственными губами и дыхательными отверстиями в идеально вылепленном носу. Женская полумаска была атласно-белой, украшенной узором сложного серебряного лебедя и усыпанная австрийскими кристаллами. Обе были очаровательны.       Кент недолго торговался с дьяволом о цене Микеланджело, согласившись на ровные двести долларов. Уэнсдей потянулась к лебедю, но Кент перехватил ее руку.       — Ни за что, — сказал он, надевая золотую маску на голову. Он поспешил провести Уэнсдей через вход в бальный зал. — Извини, дорогая. Сегодня твое лицо — наша удача.       Уэнсдей много раз бывала в большом бальном зале Four Seasons, в основном в детстве. Клоунада и игры в прятки на днях рождения, пятидесятая годовщина Иззи и Уипа — Иззи называла это своим юбилеем. — Уэнсдей, ты будешь сидеть рядом со мной, — сказала тогда Иззи. — Дай мужчинам посмотреть на красоту.       Бальный зал, отделанный атласом и парчой, был украшен к юбилею ее бабушки фарфором Веджвуда, серебром Рида и Бартона, хрусталем де Монброн.       Уэнсдей едва узнала это место. Но в комнате чувствовалось озорное чувство юмора Иззи. Неудивительно, что Агнес была так несчастна.       Румынские цыгане превратили элегантное золотое пространство в пыльную какофонию средневековых уличных артистов и зазывал. Запахи жареной рыбы и ладана смешивались с экзотическими духами. Над шумом толпы возвышался жалобный голос меланхоличной скрипки. Большинство гостей были в масках, но маски висели на каждом столбе, на каждой стене, на каждом фургоне. Наполовину демоны, наполовину люди, они смотрели на бальный зал, словно бесплотные духи умерших.       — Древняя притягательность пламени, — кивнул Кент в сторону танцпола, где организаторы умудрились устроить искусственный, но убедительный костер. Танцоры кружили вокруг пламени, мешанины теней и цвета.       Уэнсдей изучала близлежащий фургон, расписанный кричащим изображением цыганки, вглядывающейся в хрустальный шар; над головой на фиолетовом шарфе выцветшим цирковым шрифтом была написана фраза «Мадам Татьяна знает всё, рассказывает обо всём». Очередь из веселящихся в масках окружила фургон, они болтали и потягивали напитки, ожидая своей очереди погадать.       Высокий мужчина с длинными ногами и мальчишеской стрижкой отделился от очереди и направился к ним размашистым шагом. Его маска была пятнистой и фиолетовой, с крючковатым, похожим на клюв носом, который отходил от лица почти на полметра.       — Твоя первая жертва приближается, дорогая. Я поищу выпивку. — Кент направился к бару через комнату.       — Уэнсдей, ты непослушная, очень непослушная девочка. — голос был отчетливым, тон насыщенным браминскими интонациями. За фиолетовой маской скрывался Пагсли Пуберт Уинтроп III; у него и у Уэнсдей был один и тот же прадедушка. Пуберт вырос в таунхаусе на плоской стороне Бикон-Хилл, недалеко от дома Иззи.       — Ты не должна так надолго уезжать, кузина. — Пуберт театрально обнял Уэнсдей.— Ты же у нас совесть семьи.       — Едва ли. — Уэнсдей обняла его в ответ и поправила корсаж.— Разве не обязывающее благородство несет проклятие Уинтроп?       — Я говорю о социальной сознательности, когда деньги не пахнут, а нос не в грязи! — Пуберт постучал пальцем по гигантскому фиолетовому носу. — Не многие из тех, кто тусуется в «Вэнити Фэйр», работают в отделе убийств, не так ли? Ты редкое и опасное создание, Уэнсдей, — он покачивался взад-вперёд, с пятки на носок, пока говорил. — И ты выглядишь просто восхитительно. Кожа, как у дрезденской куклы. И эти глаза Авы Гарднер.       — Четыре часа на подготовку в салоне, — призналась Уэнсдей.       — Годичного пребывания в парикмахерской было бы недостаточно для этой толпы. Поверь мне, маски — это улучшение. Ты так умна, что не носишь их. — Пуберт скрестил руки на груди и наклонился к Уэнсдей. — Ты видела наследницу отеля? Шлюха-Сити. Я слышал, что старик вычеркнул её из завещания. Ей платят за то, чтобы она любезничала, но я видел, как она полчаса назад проскользнула в туалет. Скорее всего, чтобы немного покурить травку.       Стайка ведьм с бородавчатыми серыми лицами толкала через толпу повозку с высокой соломенной крышей. Когда она проезжала мимо, Уэнсдей шагнула вперёд и заглянула в повозку. Она отпрянула, увидев пустой гроб.       — Пора умирать, — раздался мужской голос из ближайшей маски ведьмы. Он схватил Уэнсдей за запястье и потянул к гробу. Она сильно ударила фигуру в костюме свободной рукой, и её кулак попал в мягкую ткань сквозь чёрную ткань. Ведьма крякнула и согнулась пополам, освободив запястье Аддамс. Она отскочила и встала рядом с Пубертом.       — Молодец, старушка! — Пуберт обнял Уэнсдей за плечи. — Хорошенькая пощёчина. Но я думаю, что ты нажила себе врага.       Ведьма выпрямилась.       — Позже, — пообещал голос с мерзким смехом. Голова в маске махнула остальным, и шабаш возобновил поиски новой жертвы.       — Все балы такие странные? — Уэнсдей потёрла запястье и посмотрела, как ведьмы увозят крытую повозку.       — Боже мой, нет. На самом деле, мне трудно поверить, что Таффи Пикман устроила такую фантастическую феерию. Обычно её мероприятия скучные. — Пуберт указал на монаха с бритой макушкой и узким кольцом волос, который прогуливался среди толпы, жонглируя ножами. — Всё это так убедительно. Многие из костюмов довольно точные. И, как я подозреваю, довольно старые. Это напоминает мне о праздничных шествиях, которые я посещал в Шварцвальде, о шумных вечеринках перед Великим постом. — Пуберт по старой детской привычке зачесал назад длинную челку. — Эти праздники были практически повсеместными в христианском мире до протестантской реформации. На самом деле они относятся к языческим временам.       Уэнсдей была склонна доверять наблюдениям своего кузена, когда дело касается тайных знаний. Пуберт был человеком Принстона через подготовительный курс Эксетера. У него была юридическая степень Гарварда и опыт работы в качестве адвоката США за плечами, но он также был чем-то вроде ученого. Помимо управления своим портфелем, последняя работа Пуберта заключалась в руководстве его Tall Ship Foundation, концерном, посвященным доставке восточноевропейского искусства на берега Бостона.       Два персонажа в львиных масках прошли мимо них целеустремленным шагом штурмовиков, лица выдавались вперед в выражении атаки. Оба льва могли похвастаться мощными плечами и гривами, которые тянулись далеко вниз по их спинам, как плащи. Черные кошачьи глаза сузились в подозрении, их морды оттянулись назад в рычащей гримасе, обнажая зазубренные клыки. Львиные маски были пугающими, жутко свирепыми, явно предназначенными для устрашения. Каждая красная униформа была украшена средневековым гербом.       — Страшные, — заметила Уэнсдей.       — Внутренняя охрана. — Пуберт наблюдал, как львы исчезали через занавешенный выход. — Во время средневековых карнавалов бедняки свободно общались с представителями высшего класса. Переодевание в королей — или воинственных львов — было способом выпустить пар. Подшутить над властью.       — Как участники Хэллоуина носят маски Никсона или Буша? — предположила Уэнсдей.       — Да! — Пуберт указал на комнату в целом. — Или, возможно, способ, которым простые смертные могут смешаться с элитой брахманов. — он снисходительно рассмеялся.       — Это для благотворительности, — пожурила его Уэнсдей.       — Действительно. Они раскошеливаются на вечеринку. Но сколько из этих людей вы найдете завтра волонтерами в местной столовой? Ни одного, я готов поспорить.       — Марта Пибоди каждую неделю работает волонтером в Cottage for Little Wanderers, — сказала Уэнсдей. — А Мерси Адамс фактически живет в продовольственном складе North Shore.       — Что ж, это уже двое. При всем уважении к Марте и Мерси, история благотворительности в этом городе имеет весьма пестрое прошлое. Было время, когда организованная благотворительность яростно противостояла организованному труду, ты знала об этом? — голос Пуберт приобрел зычный тон. — Наши не столь далёкие родственники обвиняли иммигрантов в неамериканских привычках!       — Это событие собирает миллионы, Forbes. Это сохранит жизнь некоторым беднякам.       — Конечно. Но ты должна согласиться, что американцы склонны считать бедность моральным провалом. Иначе почему мы были бы единственной развитой западной демократией без национальной системы медицинского страхования? — Пуберт сделал паузу. — Конечно, ситуация меняется. Слава богу, мы избавились от этого последнего корабля дураков. — в его голосе послышались гневные нотки. — Машина смерти Уолл-стрит, весь карточный домик рушится вокруг нас, эти транши с тройным «Б». — парень покачал головой. — Статистика по безработице — это предвестник, Уэнсдей. Не говоря уже о том, что пенсионные накопления среднестатистического работяги в значительной степени обесценились. Вот вам и диверсификация рисков.       — Может быть, тебе стоит баллотироваться на пост президента? — Уэнсдей пошутила, но Пуберт не засмеялся.       — Я обдумываю это, — признался он. — Разговариваю с людьми, у которых есть деньги. Собираю данные фокус-групп, думаю о своём портфолио, и тому подобное. Происходят реальные перемены, кузина. Дни «Глоуб» сочтены. Музей изящных искусств увольняет сотрудников. Музей изящных искусств, ради всего святого! Представь, с чем сталкиваются настоящие жертвы. Я могу помочь. Я устал сидеть в стороне.       — Сенатор?       — Губернатор, — поправил ее Пуберт. Он прочитал выражение лица Уэнсдей. — Это семейная традиция, мисс Умница. Не знаю, зачем я вообще беспокоюсь.       — Непременно следуй по стопам нашего славного патриарха. Сколько раз он переизбирался губернатором?       — Двенадцать, — сказал Пуберт. — Но кто считает? — он усмехнулся. — Хотя, технически говоря, в то время это была колония Массачусетского залива. Но он был первым, не забывай об этом, Уэнсдей. Это то, чем ты явно мало гордишься.

***