Притворство

***

      — Почему я должна гордиться случайностью генетики? — Уэнсдей наблюдала, как женщина в парике мадам Помпадур побежала за ведьминой повозкой и бросилась головой вперед в гроб.       — Джон Фрамп Уинтроп. Давай вспомним его биографию: четыре жены. Лгал Карлу Первому. Обманул богатых друзей, заставив их оплатить путешествие в Новый Свет. Украл землю у туземцев, когда высадился на берег. Оправдал это воровство какой-то фальшивой речью о том, что туземцы не покорили землю должным образом. На самом деле, Пуберт, этот человек был кошмаром. — Уэнсдей усмехнулась. — Ладно, мне все равно, лгал ли он Карлу Первому. Но я поддерживаю остальное.       — Твоя интерпретация семейной истории довольно мрачна, кузина.       — Он был вором, это точно, может быть, даже убийцей. Он вешал прелюбодеев, но у него была любовница из числа туземок. И давай не будем забывать о судебных процессах по обвинению в ереси, которые он вершил против женщин. За проведение собраний по изучению Библии. — Уэнсдей нахмурилась, глядя на Пуберта. — Ты все это знаешь. Ты ведь мне об этом рассказывал.       Пуберт пожал плечами. — Нельзя приготовить омлет, не разбив нескольких яиц.       Уэнсдей решила, что омлет — это такая же подходящая метафора, как и любая другая, для состояния семьи Фрамп Уинтроп. Было ли сто лет благотворительности достаточным искуплением грехов Джона Фрампа Уинтропа? Вероятно, нет. Но Пуберт не был Джоном Фрампом Уинтропом. Ее кузен был по-настоящему добросердечным, закоренелым гуманистом. Пуберт напоминал Уэнсдей Уипа.       — Ты будешь хорошим губернатором, — сказала она.       — Спасибо. — голос Пуберта звучал искренне. — Ты мне нужна, Уэнсдей. Чтобы быть моей совестью. Ты удивишься, как много так называемых друзей говорят мне только то, что, по их мнению, я хочу услышать. Ты всегда говорила мне правду.       Он склонил голову в фиолетовой маске. — Я буду просить о пожертвовании. Для военного ведомства.       Пуберт был ее любимым кузеном, а Уэнсдей не была большой политической хищницей. Она оглядела комнату в поисках золотой маски Кента и сменила тему.       — На балу Иззи была тема Карнавала для Diamond пятьдесят лет назад, Таффи нашла это в архивах клуба. Привезла румынскую компанию из Монреаля.       — Тайна раскрыта, — сказал Пуберт. — Это мероприятие больше похоже на организованное Иззи, чем Таффи. Румыния, да? Это объясняет атмосферу. Передай своей бабушке привет, ладно?       — Я не планирую видеть Иззи в ближайшее время. — Уэнсдей оглядела комнату. Почти все были в масках, из-за этого она чувствовала себя голой. — Я была на Нантакете, вернулась всего несколько дней назад.       — Да, мне очень жаль… — Пуберт остановился, чтобы похлопать Уэнсдей по руке, прежде чем продолжить. — Я сам только что вернулся домой, на самом деле. Был в довольно продолжительной экспедиции по Восточной Европе, гонялся за редкими тканями. Я планировал появиться сегодня вечером, чтобы успокоить маму, и уйти. Но я могу продержаться всю ночь. Когда ты рядом, Уэнсдей, обычно происходят интересные вещи. Что, черт возьми, побудило тебя посетить Diamond? Я думал, у тебя аллергия на такие вещи.       — Я ищу кое-кого. Парня по имени Теодор Кэсседи.       — Генеральный директор Wellbiogen? — Пуберт стянул с лица фиолетовую маску, открыв широкий лоб и пронзительные карие глаза. — Что тебя интересует в Кэсседи?       Уэнсдей уклончиво пожала плечами.       — Ты его только что пропустила. Он вышел из фургона экстрасенса несколько минут назад. — Пуберт посмотрел в сторону палаток. — На нем баута.       — Баута? — Уэнсдей не знала этого термина.       — Это своеобразная маска. Длинный, вытянутый подбородок, без рта. — Пуберт указал на маску цвета кости, подходящую под описание. — Венецианская маска тринадцатого века. Позволяет владельцу есть и пить, не снимая ее.       Пуберт откинул назад челку. — Баута Кэсседи серебряная, немного нетрадиционная. Ты знала, что его компания в этом году выступает гарантом Diamond?       Уэнсдей оглядела толпу в поисках серебряной бауты, но рост поставил ее в невыгодное положение. Она попыталась сохранить непринужденный тон в своем голосе: — Насколько хорошо ты знаешь Теодора Кэсседи?       — Не очень. Познакомился с ним на дне рождения Тедди в Хайанниспорте несколько лет назад. В тот вечер была ужасная метель, но группа мариачи была великолепна. Тедди пел на испанском. Душа компании, как обычно. Боже мой, как я скучаю по этому человеку.       — Кэсседи был в Хайанниспорте?       — Да, довольно приятный парень. Сделал бакалавра химии основателем, председателем и генеральным директором Wellbiogen, — Пуберт пожал плечами. — Небольшая компания, это правда. Но это его компания. Он острый как кинжал и гибкий как кнут. Один из деловых воротил Бостона.       Пуберт будто потряс двумя невидимыми погремушками для выразительности: — Кэсседи посещает довольно много таких мероприятий. Замешан во многих делах.       Он понизил голос. — На самом деле, он один из моих финансистов. Обещал хорошую долю. За это я должен поблагодарить Тедди. Убедительный черт.       — Кэсседи женат?       — Нет. — карие глаза Пуберта сузились. — Он так тебя интересует? В последний раз, когда мы виделись, ты, похоже, была увлечена каким-то детективом. Как его звали?       Уэнсдей проигнорировала вопрос и продолжила осматривать толпу.       — Понятно. Детектив — еще одна жертва на твоем пути, — Пуберт философски пожал плечами. — Я действительно должен предупредить Кэсседи о женщинах в нашей семье. Бедолага!       — Таффи может знать где Теодор. Ты ее видел?       — Да, у меня была такая неудача. Она сидела у костра, гнездилась в гигантской птичьей клетке. — Пуберт улыбнулся ямочками на щеках. — Идеальное место для нее.       Он надел маску и сказал: — Я найду тебе Кэсседи, но сначала давай выпьем.       Пуберт сопроводил Уэнсдей вокруг группы девушек в вечерних платьях с глубоким вырезом и блестками, которые танцевали групповой танец для мужчин в мушкетерских шляпах с перьями. Мужчины выкрикивали подбадривания и просовывали сложенные купюры в покачивающееся декольте.       — Да здравствует благотворительность! — проревел Пуберт.       Они уже почти подошли к бару, когда Пуберт подтолкнул Уэнсдей: — Внимание. А вот и Таффи.       Какая-то женщина вразвалку подошла и обняла Уэнсдей, окутав ее облаком приторных духов: — О Боже, как давно это было!       Таффи Пикман была почти такой же широкой, как и высокой, а черное бархатное платье, которое она носила, только подчеркивало ее сходство с шаром для боулинга. Ее идеально круглое, простое лицо обрамляли тусклые каштановые волосы. Преодолевая отвращение, Уэнсдей с энтузиазмом ответила на объятия Таффи.       — Я чувствую себя такой привилегированной, Уэнсдей! Ты решила почтить нас своим присутствием! — Таффи выразительно подчеркнула голосом свой сарказм, обращаясь к женщине-спутнице — Пикман постоянно таскала за собой какую-нибудь робкую душу. — Разве мы не счастливчики? Уэнсдей всегда так занята. Уэнсдей, расскажи ей о том как ты убила того парня.       Пуберт проигнорировал Таффи, но у Уэнсдей такой роскоши не было.       — Какой необыкновенный гала-концерт, Таффи. — Уэнсдей переняла манеру речи светской львицы. — Ты такая умная. Расскажи мне, как ты справилась.       — Это было нелегко, мы потеряли так много членов совета директоров. Слава богу, все эти безделушки дарят поставщики. Но обслуживание настолько паршивое — все оговаривается до самой маленькой разницы. Но ты же этого не знаешь, не так ли, ведь ты никогда не помогала своей бабушке, — Таффи сердито посмотрела на Уэнсдей. — А эта история с Мейдоффом? Поцелуй смерти.       Черты лица Таффи исказила отвратительная гримаса. — Никакого чувства гражданской ответственности. Ну, чего мы могли ожидать? Нувориши!       Уэнсдей не могла не улыбнуться. Таффи только что выразила мнение, которое часто испытывали, но редко высказывали. Для тех, кто прослеживал свои корни до ранних основателей Бостона, термин «новые деньги» означал любого, чья семья появилась на сцене после 1860 года. Будучи подростками, Уэнсдей и Пуберт установили границу «новых денег» на 1640 год. Это ознаменовало конец так называемой великой миграции из Англии в Новую Англию. И кто бы стал спорить? Если бы их прижали, Уэнсдей и ее кузен могли бы проследить свою родословную до 1066 года, года нормандского завоевания. Но Уэнсдей всегда нравились снобы.       — Посмотри правде в глаза, Таффи. Это больше не наш город. — Пуберт заговорил с сельским диалектом, когда был рядом с Таффи, потому что знал, что это сводит ее с ума. — Они жертвуют на благотворительность больше, чем мы, милашка. Обними своих собратьев из «Новых денег»!       Таффи нахмурилась. — Пожалуйста, Пуберт. Я что, должна быть благодарна блистерной упаковке?       Она использовал отвратительное слово для социальных карьеристов, которые натирали волдыри на руках и ногах, поднимаясь по социальной лестнице.       — Да, — хотела закричать Уэнсдей, — Радоваться любым деньгам от кого угодно.       Но она придержала язык.       Застенчивая спутница Таффи неловко рассмеялась.       Пуберт долго окидывал Таффи взглядом с ног до головы. — Какой позор, старушка.       Он повернулся к ее застенчивой подруге. — Не окажете ли Вы мне честь, станцевать, мадам?       Бедная женщина благодарно улыбнулась Пуберту, и они пошли на танцпол.       — Пуберт спешит на помощь, — презрительно усмехнулась Таффи. Но Уэнсдей заметила, как румянец смущения вспыхнул на ее круглых щеках.       Наступило время Аддамс для устранения последствий. — Пуберт сообщил мне, что в этом году компания Теодора Кэсседи выступает андеррайтером Diamond.       — Ну да, — заныла Таффи. — Но мне пришлось урезать свой первоначальный бюджет почти вдвое. Его едва хватало на все. Румыны, еда, группа. Все это стоит так дорого.       Она полезла в свою красную лакированную сумку и достала черный жемчужный браслет: — Кэсседи купил это для меня, — она сжала жемчуг в своей пухлой руке: — В том ювелирном стенде. — Таффи указала на ручную тележку, украшенную яркими шарфами и сверкающими веревками драгоценностей. Торговец, отвечавший за это, носил гротескную маску шлюхи с подведенными глазами и распухшими губами.       — Кэсседи в серебряной маске. Он был там минуту назад. — идеально круглое лицо Таффи с подозрением нахмурилось: — Почему он тебя так интересует?       — Я бы хотела сказать ему, какую замечательную работу вы оба проделали, — солгала Уэнсдей.       Лицо Таффи расслабилось от комплимента, и она оглядела комнату: — Этот человек может исчезнуть так быстро.       — Агнес сказала мне, что ты залезла в архивы клуба, — сказала Уэнсдей. — Знаешь, почему Izzy's Carnivale оказался таким провалом?       — Пятьдесят лет назад какой-то парень выпрыгнул из окна восьмого этажа во время Diamond. Он был в костюме Дон Жуана. — Таффи ухмыльнулась. — Красный кушак, белая рубашка с оборками, все как надо. Он был гостем твоей бабушки, приехал из Мадрида. Или из Парижа? В любом случае, Иззи была в номере отеля, когда это произошло, согласно некоторым старым статьям Globe. Полиция объявила это самоубийством. Твоя бабушка покинула страну сразу после расследования, много драмы. Это было во всех колонках сплетен. — Таффи помедлила. — Боже, как бы мне хотелось, чтобы у нас все еще были колонки сплетен.       Уэнсдей резко извинилась и направилась к бару.       Пробираясь через переполненный зал, она пыталась рассмотреть маску каждого мужчины, ища безротую серебряную бауту, которую описал Пуберт. Многие мужчины носили маску, этот стиль был популярен, но она видела только белую бауту, ни одной серебряной.       Десятки предварительно наполненных винных фужеров стояли вдоль деревенских деревянных столиков возле бара. Уэнсдей схватила полный бокал розового шампанского и выпила его залпом. Иззи была замешана в чьей-то смерти, дважды за один день. Это требовало выпивки, не так ли? Она оглядела комнату в поисках Теодора и занялась вторым бокалом. Ее отвлекла маленькая женщина в красном трико и оборке с арлекиновым воротом, которая глотала шпагу.       — Осторожнее с шампанским, дорогая. У нас есть работа. — появился Кент, потягивая какой-то зеленый напиток через соломинку, вставленную в рот золотой маски Давида. — Ты видела еду? Голуби на палочке? Рыбный пирог? Это как какой-то ужасающий кошмар Энтони Бурдена.       — Ты заметил Кэсседи?       Кент покачал головой: — Я разговаривал с Торпом. Сосед Зака ​​Росарио видел, как тот пил сок из пакета Tropicana на кухне в понедельник около двух часов ночи. Сказал, что Зак отключился на диване в гостиной до следующего дня. Сосед всю ночь был на ногах из-за пробежек на унитаз. Плохая китайская еда на вынос. Мы можем вычеркнуть Росарио из нашего списка.       — Хорошо, — подумала Уэнсдей. Незачем было тратить драгоценное время на Зака. Но на Джуда Торпу нужно было зациклиться. Она поговорит с гитаристом первым делом с утра, убедится, что у него есть адвокат.       На нее навалилась угроза мрачного настроения. Это из-за прошлого Иззи? Нет, новости Таффи были просто вариацией бабушки Уинтроп в роли черной вдовы. Уэнсдей с тревогой осознала, что ее беспокоит Торп. Одно лишь упоминание его имени тревожило.       — Сними маску, Кент.       Детектив послушно снял маску Давида и поправил проволочную оправу очков.       — Ты знаешь Бьянку Барклай?       — О, Господи, — Кент откинул невидимую нитку с лацкана смокинга Hugo Boss, избегая взгляда Уэнсдей.       — Торп любит ее?       — Это старая история, дорогая. Они оба — дети из Лейк. Полжизни играли в одной песочнице.       — Не ври мне, Кент. — Уэнсдей допила остатки шампанского. — Ее помада была размазана по всей его рубашке, когда он появился на месте преступления.       — Ладно. — Кент неловко переступил с ноги на ногу. — Ты права. Тебя не было меньше недели, как она уже висела у Торпа на заднице. Следовала за бедолагой по всему городу. — Кент принял серьезный вид старшего брата, обучающего младшую сестру. — Не уверен, знаешь ли ты об этом, но у мужчин есть… потребности. Торп пошел по пути наименьшего сопротивления, вот и все.       Кент поправил свои очки: — Дорогая, тебя не было целый год. Чего ты хочешь от этого парня?       — Мы были вместе прошлой ночью. — Уэнсдей быстро моргнула, убирая навернувшиеся на глаза слезы.       — Ты и Торп, вместе? Вчера вечером? — Кент, казалось, был искренне удивлен. — Где?       — В моем офисе.       — Это здорово! — Кент улыбнулся ей. — Вы двое созданы друг для друга. Торп горячий, ты холодная. Он — парень с интуицией, ты — королева данных. Идеальный набор противоположностей.       — Я видела Торпа с Бьянкой в его «мустанге». Прямо перед встречей сегодня утром. — Уэнсдей попыталась говорить ровно. — Он покинул мою постель и пошел к ней.       Кент начал что-то говорить, но Уэнсдей выронила бокал и побежала через переполненный бальный зал к выходу. Она нашла женский туалет сквозь искажение слез и пробралась через дверь.       Ванная комната в отеле Four Seasons была огромной.       Уэнсдей вошла в гостиную, потрясенная своим отражением в зеркалах по периметру. Она забыла. Увидеть трансформацию было как пощечина. Она была здесь по определенной причине. Она была здесь, чтобы найти Теодора Кэсседи.       Ее макияж не был размазан от слез, вот оказался сюрприз. Никаких жидких черных пятен. Визажист Франсуа, должно быть, использовал водостойкую косметику. Цвет ее лица оставался безупречным, губы идеально розовыми и пухлыми. Глаза все еще тлели угольками с очаровательным выражением «иди сюда», ее пухлые груди манили взгляд крапинками золотой пыли. А белое платье ослепляло со всех сторон. — Франсуа был прав, — поняла Уэнсдей. Платье Баленсиа́га было произведением искусства. Ему было самое место в музее.       Она рухнула на диван цвета лосося и тут же заработала икоту. Слезы иногда оказывал на нее такое действие, но сегодня икота казалась особенно сильной. Она попыталась задержать дыхание. Это не сработало.       Тем временем наследница отеля вошла с тощей спутницей в пышном платье, полностью состоящем из желтых оборок. Обе женщины изучали себя в зеркале с близкого расстояния. Казалось, они не замечали Уэнсдей.       — Эта комната полна неудачников, — сказала наследница гостиничного бизнеса. — И ради этого я покрасила свою киску?       У желтых оборок отвисла челюсть, и наследница рассмеялась.       — Я забыла показать тебе! — наследница подобрала саронг и показала идеально выбритый, идеально квадратный низ живота, окрашенный в тот же нежно-голубой цвет что и ее платье. — Моя шкатулка Бонни Блу! — расхохоталась она. Девица исполнила импровизированный канкан по ковровому покрытию гостиной, пока ее подруга визжала от восторга.       Внимание Уэнсдей привлекло легкое движение.       В углу, дрожа, сидела крошечная собачка, которую наследница держала ранее в очереди на камердинера. Она пару раз чуть не наступила на бедное животное своими каблуками-шпильками, и Уэнсдей подпрыгнула.       — Осторожнее, — сказала она, подхватывая собаку. Та моргнула ей выпученными карими глазами и чихнула Уэнсдей в лицо.       — Нравится? Оставь себе. Она меня ненавидит. — наследница гостиничного бизнеса перестала танцевать и начала расчесывать свои прямые светлые волосы. — Эта маленькая сучка укусила меня.       — Это просто уродливая собака, — вмешалась ее тощая подруга. — Настоящая горгулья. И такая толстая!       — Она даже не моя, — пожаловалась наследница. — Кто-то оставил ее в корзине, бросил у входной двери моей квартиры. Ее принес швейцар — целая детективная история. Я думала, что собаке понравится немного повеселиться, но она оказалась занозой. Неблагодарная маленькая тварь.       Уэнсдей ненавидела, когда плохо обращались с собаками. Бедняжку явно никто не любил. — Я заплачу тебе за нее, — предложила она.       — Не беспокойся. Ты сделаешь мне одолжение.       — Как ее зовут? — спросила Уэнсдей.       — Понятия не имею. Я зову ее Собака. — блондинка все еще расчесывала волосы, но на мгновение остановилась и встретилась взглядом со Уэнсдей в зеркале. — Она тебя не укусила?       Девушка вытерла нос и повернулась к своей тощей подруге. — Должно быть, эта глупая собака признала ее. Давай сделаем еще один проход и посмотрим на шмотки. Я слышала, у них есть Cartier.       Они направились к двери, но наследница задержалась на мгновение и бросила на Уэнсдей прощальный взгляд.       — Отличное платье. Баленсиа́га! — она одобрительно кивнула.       Женщины оставили Уэнсдей одну в гостиной с собакой на руках.       Уэнсдей вернулась к дивану и принялась изучать существо, сидящее у нее на коленях.       Это была одна из тех собак с плоской мордой и карликовыми ногами, ши-тцу. Шерсть была пятнистой смесью серого и коричневого с черными кончиками. Подруга наследницы была права в одном: под всей этой волнистой шерстью животное было пухлым.       Собака моргнула, глядя на Уэнсдей, словно спрашивая: — И что теперь?       — Ты мне доставляешь серьезные неудобства. — Уэнсдей посмотрела собаке прямо в глаза. — Что мне с тобой делать?       Собака чихнула в лицо Уэнсдей и свернулась клубочком у нее на коленях.       — Отлично, — Уэнсдей сунула вечернюю сумочку себе на локоть и прижала собаку к левой руке. Наличие собаки как раз подошло к ее образу.       Уэнсдей стояла и улыбалась своему отражению в зеркале. Теперь она выглядела как настоящая богатая тусовщица. Собачка только добавляла ей самодовольства.       Воодушевленная вновь обретенной уверенностью, Уэнсдей вышла из ванной и обнаружила Кента в очереди к фургону экстрасенса.       — Что это, черт возьми? — сказал он.       — Мой новый питомец. — Уэнсдей вкратце рассказал детективу историю наследницы.       — Просто оставили его у ее двери, да? — Кент нахмурился, глядя на собаку. — У этого зверя есть имя?       — Они, безусловно, так и делают. — Уэнсдей прижала существо к груди и поцеловала крошечную головку. — Я назову ее Бонни Блу, — усмехнулась она.       — Идеально, — сказал Кент, снова надевая маску Давида.       Занавеска каравана откинулась, и мадам Татьяна высунула лицо. Ее голова была обернута фиолетовым шарфом, а подведенные глаза придавали ей вид египтянки.       — Вы, — кивнула она Уэнсдей.       Кент сделал движение, чтобы сопровождать Уэнсдей, но мадам Татьяна жестом приказала ему остаться: — Только девушка.       — Хорошего сеанса, дорогая, — рассмеялся он. — Обязательно спроси у «Мисс Знает Все Рассказывает Все», где, черт возьми, находится твой генеральный директор.       Уэнсдей, держа на руках собаку, поднялась по шатким деревянным ступенькам в тускло освещенный фургон.       Мадам Татьяна была карикатурой на цыганку-гадалку. Золотые серьги-кольца и струящаяся юбка с десятками металлических монет, пришитых к поясу, заставляли ее звенеть, когда она двигалась по каравану.       — Пожалуйста, садитесь, — сказала мадам Татьяна, зажигая три белые свечи на импровизированном алтаре. Небольшой фонарь Rayovac был единственным другим источником освещения, он висел на гвозде на стене каравана рядом с головой Уэнсдей.       Уэнсдей села за маленький столик с собакой на коленях. Что-то в этом месте вызвало волну воспоминаний. Уэнсдей поняла, что это был статический гул транзисторного радио, звук, который она не слышала годами. Южная Дакота. Огромный хрустальный шар покоился на деревянной подставке перед ней. Уэнсдей всматривалась в сердце безупречного шара, наполовину ожидая увидеть Элвуд Ту Пёс и холмы резервации Пайн-Ридж.       Мадам Татьяна села напротив Уэнсдей и начала говорить, когда раздался хриплый голос. Уэнсдей была поражена, увидев пожилую женщину, уставившуюся на нее с другого конца каравана. Это была более старая, более полная версия мадам Татьяны, с широким лицом и густыми темными бровями. Она была там все это время?       Старая бабушка говорила на каком-то славянском языке, перебирая колоду карт. Она вытащила одну и передала ее мадам Татьяне, которая протянула карту Уэнсдей.       — Там, — цыганка указала на стол.       Уэнсдей положила карту лицом вверх. Это была карта из обычной колоды, дама треф.       — Перетасуйте пять раз и снимите, — приказала мадам Татьяна, протягивая ей колоду. Когда Уэнсдей закончила, цыганка положила еще десять карт крестом, а старуха в углу заговорила тихим ворчанием.       — La Reine de Baton , — перевела мадам Татьяна, указывая на первую карту. — Это Вы. Пришелец. Деньги Вас не защитили. — ее рука зависла над центральной картой. — Кто-то причинил Вам боль. Сильную боль. Жизнь в подвешенном состоянии. Но теперь у Вас есть цель. — она, казалось, немного поспорила со старухой, прежде чем продолжить. — Путешествуйте быстро, не медлите. Ваши враги очень хитры.       Голос старой бабушки стал настойчивым, и мадам Татьяна перешла на более резкий тон: — Остерегайтесь тех, кто вас окружает. Скрытность и воровство, нечто очень ценное в опасности. Заприте свои двери. — осторожные египетские глаза смотрели прямо в глаза Уэнсдей. — Не осмеливайтесь вторгаться на чужую территорию. Карта Крови Христа показывает слезы.       Белая алтарная свеча затрещала и погасла.       Старушка с большим усилием поднялась со стула и тростью махнула Уэнсдей.       — Встаньте, — приказала мадам Татьяна.       Уэнсдей встала в стороне от стола, держа Бонни Блу. Караван был тесным, и старуха проковыляла несколько шагов и встала рядом со Уэнсдей, бормоча себе под нос. Она нежно положила узловатую руку на собаку и усмехнулась: — Gravida.       — Беременна, — перевела мадам Татьяна.       — Конечно, — подумала Уэнсдей. Это объясняло раздутый живот Бонни Блу.       Старуха наклонилась и обошла Уэнсдей, высыпая тонкое кольцо белого порошка на пол вокруг ног Уэнсдей. Она встала и перекрестилась, открыла коробок спичек и подожгла порох.       Маленький взрыв света щелкнул вокруг туфель Balenciaga, закончившись почти сразу же, как и начался. Воздух каравана был тяжелым от резких запахов магния и серы.       Старуха перекрестилась во второй раз и подняла ладонь к лицу Уэнсдей.       — Оплата. — египетские глаза мадам Татьяны уставились на вечернюю сумочку в форме цветка ветра.       Уэнсдей вытащила из кошелька стодолларовую купюру.       — Vous êtes le plus généreux! — старуха сунула деньги в мешковатый карман свитера.       Уэнсдей был уже на полпути к занавешенному дверному проему, когда мадам Татьяна рявкнула: — Стойте!       Старуха переступила и надела что-то на шею Уэнсдей. Это был амулет, шелковый шнур с тремя белыми трубочками, завязанными спереди. Маленькие бивни были чем-то вроде раковины, нежной и прохладной на ощупь.       — A proteja, — прошептала старуха на ухо Уэнсдей.       Уэнсдей выбралась из каравана, счастливая оказаться вдали от сивилл и запаха серы. Мадам Татьяна крикнула ей вслед, словно в погребальной песне: — Защита!       Кента нигде не было видно.       Уэнсдей просканировала очередь за золотой маской Давида, но детектив исчез. Она решила вывести собаку на улицу, потому что помнила, каково это — беременность, особенно последние месяцы, постоянное давление на мочевой пузырь.       Румын в маске дьявола у гардероба потрогал корешок билета Уэнсдей и неохотно отдал ей манто.       Уэнсдей спустилась по лестнице отеля и прошла по черному мраморному полу вестибюля вместе с ши-тцу, уютно устроившимся в соболе.       Снег кружился вокруг них, когда Уэнсдей несла собаку через Бойлстон в общественный сад. Бонни Блу не замедлила, сразу же присев на замороженную траву рядом с гигантским дубом. Крошечная собачка, казалось, жаждала вернуться под защиту Four Seasons, и Уэнсдей вспомнила, что слышала о ши-тцу. Это была порода, которую выводили на протяжении столетий, за ней ухаживали евнухи во дворцах Китая. Выведенная так, чтобы выглядеть как человеческий младенец, огромные глаза и плоское лицо. Неотани. Уэнсдей подозревала, что Бонни Блу могла бы чувствовать себя в отеле как дома, Four Seasons был своего рода дворцом.       Она взяла собаку на руки и вышла из Бостон-Гарден через кованую ограду. Она пересекала Бойлстон, когда увидела фигуру в черном рефрижераторе, растворившуюся в тенях гаража отеля. Что-то в этой фигуре заставило Уэнсдей поспешить в вестибюль и вверх по лестнице. Она оборачивалась, чтобы оглянуться каждые несколько шагов. Казалось, никто не следовал за ней. Вот что она получила, прислушавшись к экстрасенсу.       Уэнсдей оставила манто в гардеробе и вернулась в бальный зал.       Карнавал был в самом разгаре. Она поискала глазами Кента, она хотела рассказать ему о человеке в гараже, но не увидела золотой маски Давида в водовороте событий. Она протолкнулась к бару и заказала стакан воды и миску. Бармен вручил ей огромный хрустальный кубок и белую керамическую тарелку.       Уэнсдей пронесла Бонни Блу сквозь толпу на другую сторону бального зала, где играл цыганский оркестр. Пока она петляла среди гуляк, она осматривала каждый смокинг на предмет серебряной бауты.       Вечер ускользал сквозь пальцы, где был Теодор Кэсседи? Такая глупая идея, столько времени потрачено впустую.       Два румынских скрипача с черными волосами ниже плеч сражались в дуэте Паганини, яростно пиля свои инструменты, в то время как другие члены оркестра аккомпанировали им на аккордеоне и лютне, распевая на каком-то восточноевропейском языке. Темп музыки становился неистовым. Вокруг костра танцоры в масках прыгали, кружились, топали в линию здесь, круг там, крича и визжа с маниакальным ликованием.       Уэнсдей отпила воды из хрустального кубка и вылила остаток в чашу. Опустившись на колени вдоль стены бального зала, вдали от танцоров, она поставила чашу и Бонни Блу на пол. Собака вылакала воду и закончила пить с легким фырканьем. Уэнсдей подхватила ее и случайно врезалась в кого-то. Она обернулась, намереваясь извиниться.       Высокий мужчина в серебряной бауте стоял перед ней в позе сурового оценивания. Его маска с костлявыми надбровными дугами и удлиненным острым подбородком была чем-то, что, возможно, предпочел бы Влад Цепеш. Он протянул бокал шампанского Уэнсдей, на его указательном пальце сверкала золотая печатка.       Уэнсдей огляделась вокруг, на диких танцоров и безумных скрипачей, на жонглирующего Пьеро, на мужчин в масках и их смеющихся женщин. Комната замерла, воздух стал густым от вибрации. Уэнсдей пришлось перевести дыхание, потому что ее сердце перестало биться.       — Сосредоточься, — сказала она себе. — Сделай глубокий вдох. Сконцентрируйся.       Медленная музыка вернулась, и воздух очистился. Яростная песня резко оборвалась, и музыканты сразу перешли к более тихой, более размеренной сарабанде.       Человек в серебряной бауте заговорил.       — Вы модель, я бы так сказал. Но Вы такая маленькая. Забавно, меня обычно не привлекают брюнетки. — его голос был модулированным и глубоким, с бархатным подтекстом. — Вы актриса? Вы определенно крадете шоу с этим платьем. И этими драгоценностями. Может быть, Вы одна из тех живых манекенов, которым платят за рекламу? — он выпрямился во весь рост и продолжил свою оценку. — Вы не из Бостона. Больше из Нью-Йорка, я бы сказал. Вы с наследницей отеля?       Уэнсдей наблюдала, как глаза за скелетной маской разглядывают собаку у нее на руке.       — Должно быть, это оно, — сказал он. — Скажите мне, Вы один из трофеев Таффи?       Его речь была такой гладкой, а тон — таким очаровательным, что можно было бы простить присутствие некоторой дерзости. Человек, привыкший к власти. Человек, привыкший к власти над женщинами.       — Таффи? — Уэнсдей изобразила неведение. Она хихикнула, принимая предложенное шампанское. — Снимите маску, и я, возможно, расскажу Вам все.       Она одарила мужчину самой яркой улыбкой и сделала глоток шампанского. Несколько капель пролилось ей на грудь, и она снова хихикнула: — Упс!       Уэнсдей попыталась вытереть шампанское, но это было трудно с собакой в ​​одной руке и напитком в другой.       Генеральный директор откинул бауту с лица, и Уэнсдей смогла хорошенько рассмотреть Кэсседи, который наблюдал за ней.       — Позвольте мне, — он вытащил белый носовой платок из переднего кармана своего безупречного смокинга и мягко прижал ткань к груди Уэнсдей. — Мы ведь не хотим испачкать это прекрасное платье, не так ли?       Снисходительный тон Теодора Кэсседи вызвал у Уэнсдей неподдельный взрыв смеха.       — О, нет! — взвизгнула она. — Моя бабушка была бы в ярости, если бы я посадила пятно на этом платье!              — Ваша бабушка? — Теодор продолжал плавно трогать через платок ее грудь.       — Она отправляет это платье в какой-то музей в Испании. — Уэнсдей выпятила нижнюю губу, надувшись. — Я просто хотела надеть его последний раз. Какая польза от него тому, кто гниет в каком-то испанском музее? — она наклонила голову и поцеловала собаку в ухо, из-под рестниц наблюдая за Кэсседи.       Ловушка только что захлопнулась.

***