Притворство

***

      Кэсседи прочистил горло. — Кто именно Ваша бабушка? Его тон снисходительности исчез.       — Изабель Фрамп Уинтроп.       — Фрамп Уинтроп? — он убрал руку с груди Уэнсдей. — Как во флоте Фрампа Уинтропа? — его лицо, казалось, изменилось, пока он говорил. Бледно-голубые глаза открылись немного шире, челюсть смягчилась. — Как в городе Уинтроп? Дом Уинтропа в Гарварде? — он отступил на долю дюйма. — Этот Уинтроп?       — Э-э-э-э-э… — Уэнсдей моргнула, притворно упрекая себя. — Я вроде как солгала. Я знаю Таффи Пикман. И я знаю кто Вы.       Она игриво коснулась его груди указательным пальцем с золотым кончиком.       — Мой кузен Пуберт говорит, что Вы чертовски умны. Говорит, что в этом году Вы подписываете чеки Diamond.       — Моя компания, да. — Кэсседи скромно пожал плечами, складывая платок. — Боюсь, Вы ставите меня в невыгодное положение, мисс…       — Аддамс. — Уэнсдей переложила бокал с шампанским в левую руку и протянула ему свою тонкую ладонь. — Уэнсдей Фрамп Уинтроп Аддамс.       Кэсседи сжал ладошку Уэнсдей.       Когда их руки соприкоснулись, энергия, которую передавал этот человек, стала тревожной, и Бонни Блу тихо зарычала.       — Теодоро, Вы не против, если я буду называть Вас Теодоро?       — Я настаиваю на этом.       — Я бы с удовольствием задала Вам несколько вопросов о Вашей работе. — Уэнсдей улыбнулась и еще раз поцеловала собаку. — Вы занимаетесь какими-то исследованиями в области лекарственных препаратов?       Кэсседи кивнул.       — Можем ли мы пойти куда-нибудь, ну, не знаю, в более уединенное место и спокойно пообщаться? — Уэнсдей наклонила голову и захлопала пушистыми ресницами.       — Вы читаете мои мысли, мисс Аддамс. — Кэсседи сунул платок в карман смокинга. — Я знаю тут несколько таких.       Он проводил Уэнсдей в другую сторону бального зала, где организаторы создали три интимных алькова из высоких экранов. Вход в каждый из них был задернут занавесом, что обеспечивало конфиденциальность тусовщикам внутри, даже когда вокруг них бушевал Карнавал.       Уэнсдей на полдюйма приоткрыла занавеску пейсли первой ниши и заглянула внутрь.       Пышнотелая женщина в розовой венецианской полумаске стояла прямо перед входом, прижавшись спиной к телу своего партнера. Ее спутник в маске разорвал лиф ее розового атласного платья до талии женщины, обнажив молочно-белые груди и розовые, торчащие соски.       Уэнсдей закрыла занавеску. — Там занято, — сообщила она Кэсседи.       В соседней нише стоял мужчина в маске рогатого козла, его брюки смокинга были спущены до колен, а рядом с ним на длинном диване сидела полуголая блондинка. Уэнсдей открыла занавеску как раз в тот момент, когда женщина издала оргазмический стон.       — Здесь тоже, — рассмеялась Уэнсдей.       Мимо них пронеслась смеющаяся парочка и скрылась в третьей нише.       — Жаль, — сказал Кэсседи. Уэнсдей не была так уверена.       — Может быть, ты покажешь мне аукционный зал? Бабушка дала мне довольно большой чек. И строгие инструкции делать ставки. Но я не совсем понимаю, что делаю. Это мой первый благотворительный бал.       — С величайшим удовольствием. — Кэсседи взял ее за локоть. — Я думаю, столы расставлены в зале Уинтропа. — он рассмеялся над совпадением и повел Уэнсдей к выходу из бального зала.       Из группы гуляк в масках выскочил мужчина в мешковатом черном костюме и крикнул: — Теодор, как насчет фотографии?       Он навел камеру и сделал серию снимков. — Спасибо, приятель, — фотограф отдал честь Кэсседи и исчез в толпе.       Уэнсдей заметила Кента, стоящего у двери. Золотое лицо Давида смотрело прямо на нее, Уэнсдей могла поклясться, что маска нахмурилась. Она сделала ему знак держаться подальше, едва заметным покачиванием головы, когда она прошла мимо него через выход под руку с Кэсседи.       The Winthrop Room был таким же, каким его запомнила Уэнсдей: стены цвета кофе и пышные шторы с узором из мягких серых птиц. Окна от пола до потолка демонстрировали огни центра Бостона, смягченные падающим снегом.       — Скажи мне, чего желает твое сердце, — наклонился к Уэнсдей Кэсседи. — Я сделаю все остальное.       Он провел Уэнсдей к первому ряду столов. На глянцевой рекламной фотографии была изображена улыбающаяся пара, бегущая по белому пляжу на фоне бирюзового океана и лазурного неба. На столе лежали стопка листов для ставок и золотая ручка.       — «Две недели на острове Черепах», — прочитал описание Кэсседи, — «Мили пустого белого пляжа, акры тропического леса, поля желтой травы. Горизонт сапфирового моря очерчивает изгиб края земли».       Он подмигнул Уэнсдей. — Фиджи. Я был там. Прекрасное место для влюбленных. — его блеклые глаза искали реакцию Уэнсдей.       — Нет? Тогда веред.              Они прошли к следующему столу, затем к третьему, четвертому. Кэсседи читал каждое описание выставленных лотов для Уэнсдей, как будто она была ребенком: — «Ограниченный тираж восемнадцатой лунки в Pebble Beach». «Платиновая тиара Tiffany в стиле той эпохи, усыпанная круглыми бриллиантами». «Два часа со шведской массажисткой». «Инкрустированные бриллиантами часы Chopard с розовым кожаным ремешком». «Массивная, вручную вылитая чаша вассейл с дюжиной соответствующих, вручную вылитых кубков». «Полет для двоих на воздушном шаре в форме рожка мороженого»… — и так далее, и тому подобное.       Они поворачивались к последнему ряду столов, когда Уэнсдей увидела что-то, что заставило ее ахнуть. На отдельно стоящем карточном столе, освещенном верхним прожектором, стояли шахматы. Кто-то ловко расставил два кованых стула напротив друг друга за столом, как будто приглашая игроков.       — «Великолепный немецкий шрифт XII века, Анри Моссье из Парижа», — прочитал Кэсседи. — Одна сторона из меди, другая из серебра.       Уэнсдей сразу узнала этот набор, потому что он принадлежал ее дедушке.       Члены королевского шахматного двора представляли собой детально проработанные миниатюрные скульптуры, отлитые из металла. Скорбящие короли, каждый из которых сидел на троне, сжимая ножны между колен. Лев возлежал на вершине каждого кресла, придавая фигурам дополнительную высоту. Уэнсдей вспомнил слова Уипа: «Королю нужна эта высота, дорогая, она заставляет его чувствовать себя лучше. Но, на самом деле, вся власть у его королевы».       — Ты играешь? — спросил Кэсседи.       — Не очень хорошо. — солгала Уэнсдей.       Она взяла серебряного короля и поискала надпись, которую она сделала в детстве. Да, вот она, внизу, грубо нарисованными черными буквами, слово «Wednesday». Она предпочитала блестящие серебряные шахматные фигуры более тусклым медным и клеймила их, как это сделал бы ребенок. Уип баловал ее.       — Хочешь сыграть партию? — тон Кэсседи был игривым, но Уэнсдей почувствовала в нем скрытый вызов.       — С двумя условиями, — сказала она. — Во-первых, ты должен позволить мне сделать твой набросок. Это просто хобби, на самом деле. Я не очень хороша. И ты должен рассказать мне о своей работе.       — Согласен.       Кэсседи выдвинул стул и подождал, пока Уэнсдей сядет.       — Что это? — он стоял позади нее, она чувствовала давление его пальца на своей левой лопатке, обводящего контур тонкой татуировки феи.       — Подарок себе на двадцать первый день рождения, — призналась она.       — Замечательно. — Кэсседи сел напротив и улыбнулся, как мужчины улыбались Уэнсдей всю ее взрослую жизнь.       Она улыбнулась в ответ, Уэнсдей была искренне рада, ее первая цель вечера наконец была достигнута. Она привлекла внимание Кэсседи.       — Тебе нравятся татуировки? — спросила она.       — Твоя мне нравится.       Уэнсдей оторвала верхний лист с буклета для торгов и взяла со стола ручку с перегородчатой ​​эмалью.       — Я собиралась сделать татуировку на пояснице, чтобы ее было видно, когда я надену бикини. Мой парень отговорил меня, сказал, что не хочет клейма бродяги на своей женщине.       Она следила за лицом Кэсседи, ища малейшего следа дискомфорта от темы татуировок. Но его улыбка на самом деле стала только шире.       — Джентльмен выиграл эту битву?       — Да, — призналась она. — Но я боюсь, что он проиграл войну. Теперь мы не вместе.       Уэнсдей положила лист с предложениями на блокнот лицевой стороной вниз, на чистую белую поверхность для эскиза.       — Я нанесла свою следующую татуировку именно там, где хотела. Но я такой скучный субъект. Я хочу узнать о твоей работе. Фармацевтика, такая увлекательная область. — она щелкнула ручкой перегородчатой ​​эмали и проверила чернила. Черные.       — У нас есть несколько продуктов в разработке. — Кэсседи изучал медного короля, поворачивая его так и этак. — Я работаю над лекарством для памяти. И мы приближаемся к испытаниям на людях нового антидепрессанта, мы очень взволнованы.       Уэнсдей начала рисовать. Она набросала форму головы, овальную с сильной линией челюсти.       — Что это за препарат, ты не против что я спрашиваю?       — Флоцетазин. Торговое название Primil, — Кэсседи поставил короля на доску.       — Я слышала о Primil. Он популярен. У меня есть друзья, которые его принимают. — она нарисовала тяжелую линию его бровей и добавила один сильный штрих для ястребиного носа.       — Да, совершенно верно, технически это не новый препарат. Это немного сложная история. — Кэсседи взял со стола статуэтку пары рыцарей. Головы их лошадей были опущены, готовые ринуться в бой, но всадники выглядели неуверенно.       — Лекарство проходит испытания на животных и людях, получает одобрение FDA. Бум, возникают проблемы. — он сделал паузу. — Вы знакомы с изомерами, мисс Аддамс?       Уэнсдей покачала головой и нарисовала широкий рот, тонкие губы.       — Я прочту тебе сокращенную лекцию, обещаю. — Кэсседи ухмыльнулся ей и скрестил руки, как будто он произносил эту речь много раз. — Пастер обнаружил, что большинство созданных человеком химических соединений существуют на микроскопическом уровне как близнецы, называемые изомерами. Химически идентичны, но являются зеркальными отражениями друг друга. Во многих препаратах один изомер хорош, а другой плох.       Кэсседи поднял правую руку: — Хороший изомер подходит к химическим рецепторам организма, как ключ к замку. — он переплел пальцы обеих рук в иллюстративном жесте. — Хороший изомер борется с болезнью. Но плохой изомер не подходит к рецепторам. Плохой изомер бродит по организму, создавая проблемы. Вы когда-нибудь слышали о препарате талидомид 1960-х годов?       — Дети, рожденные с деформированными ногами и руками, — кивнула Уэнсдей. Она видела фотографии. Обрубки или плавники там, где должны были быть конечности, дети совершенно нормальные во всех остальных отношениях.       — Верно, — кивнул Кэсседи. — Хороший изомер талидомида лечил утреннюю тошноту. Плохой изомер вызывал ужасные врожденные дефекты. Мы не могли отделить хорошего близнеца от плохого до последних пары десятилетий. Поэтому государственные регулирующие органы позволили нам продавать лекарства с обоими изомерами, пока побочные эффекты не были слишком ужасными. Primil был как раз таким лекарством. Хороший изомер повышал уровень серотонина, снимал депрессию. Но у некоторых пациентов плохой изомер вызывал головные боли, беспокойство, тремор, сексуальную дисфункцию…       — Усиление агрессивности, насилие и самоубийства, — прервала его Уэнсдей, вспомнив комментарии профессора Фиска. — И убийства, — добавила она слишком громко.       — Ого! — Кэсседи поднял руку. — Это вопрос к суду. Я занимаюсь наукой, я не вмешиваюсь в юридические вопросы самоубийства. Или убийства.       Уэнсдей перестала рисовать. — Я в замешательстве, Теодоро. Если у Primil есть хороший изомер и плохой изомер, разве плохой изомер не будет ответственен за все те самоубийства и убийства, о которых мы слышим в новостях?       — Я бы никогда не сделал такого заявления. — брови Кэсседи сошлись вместе, мышцы вокруг век напряглись в каменном взгляде, и Уэнсдей инстинктивно отстранилась. Это был тот человек, которого она видела в лаборатории, держащий охотничий нож.       В следующее мгновение он пришел в себя. Бархатный тон вернулся: — В одном ты совершенно права. Наши исследования на животных показывают, что у Primil есть хороший изомер и плохой изомер.       — Как вам это удалось?       — Исследования лабиринтов.       У Уэнсдей был опыт работы с крысами в лабиринтах, когда она была студенткой. Но, слава богу, практически все ее исследования в аспирантуре были оперантными. Работа в лабиринтах была такой трудоемкой. — Да здравствует скиннеровский оперант, — любила говорить она.       Унсдей просияла, глядя на Кэсседи: — Расскажи мне о ваших исследованиях лабиринтов.       — Довольно просто. Крысы, которые пили R-флоцетазин, исследовали открытые части лабиринта, проводили меньше времени в темной закрытой зоне. S-флоцетазиндействовал медленнее, оставался в их телах дольше.       — S-флоцетазин— плохой изомер? — уточнила Уэнсдей. — Изомер, который вызывает проблемы?       — Проблемы вроде самоубийства и убийства, — подумала она.       — Верно. Мы получили хороший эффект лечения с хорошим изомером, мы очень довольны. R-флоцетазин будет большим препаратом. Вопрос только в том, насколько большим. Мы идем по графику, чтобы провести наше первое клиническое испытание на людях. Но это строго конфиденциально, — он наклонил напомаженную голову вперед и понизил голос. — Я веду переговоры с Genie Pharmaceutical. В перспективе, включая использование не по назначению? Это должно быть где-то на миллиарды. — Кэсседи растянул последнее слово в явной попытке произвести впечатление; даже наследница должна была оценить такие деньги, не так ли?       — Миллиарды! — Уэнсдей выдала обязательную в подобных случаях реакцию, но ее разум работал над разоблачительным признанием. Убийство и самоубийство, отвергнутые как простые юридические проблемы. Сделка, деньги — вот что было важно.       Официант в смокинге материализовался и беззвучно поставил кованую железную подставку для шампанского с медным ведерком, полным льда. Второй официант подал два хрустальных бокала для шампанского de Montbronn с серебряного подноса.       — С наилучшими пожеланиями от миссис Уинтроп, — официант сдержанно улыбнулся Уэнсдей.       — Veuve Clicquot. — Кэсседи одобрительно кивнул, когда официант налил вино из бутылки. — La Grande Dame. Исключительное винтажное вино. На самом деле его очень трудно найти.       — Это год моего рождения, — призналась Уэнсдей. — Бабушка настаивает, чтобы они держали его в запасе.       Кэсседи поднял бокал с золотой оправой. — За Изабель Фрамп Уинтроп!       Уэнсдей не смогла заставить себя произнести тост за Иззи. Но она любовалась оживленными пузырьками и вдыхала дрожжевой аромат шампанского с нотками абрикосов и персиков.       — Сосредоточься, — напомнила она себе. — Сделай лишь глоток.       — У тебя очень мечтательный взгляд, — заметил Кэсседи. — Я должен как-нибудь показать тебе свой винный погреб.       Он сверкнул загадочной улыбкой и осушил свой бокал.       — Да. С удовольствием. — Уэнсдей позволила себе сделать второй глоток золотистого шампанского и начала более подробно рисовать глубоко посаженные глаза Кэсседи. — Ты, должно быть, очень умен, раз возглавляешь свою компанию. Пуберт говорит, что у тебя есть образование в области химии?       — Верно. — Кэсседи начал раставлять фигурки слонов на доску. Их головы в митрах были склонены, ноги каждого слона были сложены вместе в искренней молитве.       — Приезд в Бостон был настоящим открытием для этого техасского парня. Так много блестящих умов зарабатывают так мало денег. — он положил две медные пешки на шахматную доску.       — Все эти годы в школе, и что они могли показать за это? Я не мог этого видеть. У меня были дела. Кэсседи продолжал расставлять одну пешку за другой в горизонтальный ряд.       — Я получил степень бакалавра в Гарварде, пошел работать в местную фармацевтическую компанию на шоссе 128. Провел следующие семь лет, изучая бизнес. Затем я основал свою собственную компанию. К тому времени, видите ли, я уже знал, где находятся лучшие фармакологи.       Он осторожно расположил последнюю пешку.       — И я должен отдать должное Рональду Рейгану. — он посмотрел на Уэнсдей. — Железный занавес был не единственной стеной, которую он разрушил.

***