Притворство

***

      — Я не понимаю.       — В старые добрые времена ученые трудились за своими увитыми плющом стенами. Пользовались уважением, но не зарабатывали много денег. Да, они были обеспечены жильем и комфортом. Но не богаты. — Кэсседи расставил свои медные ладьи по краям доски. — Коллеги по университету считали ученых-промышленников продажными, к ним относились пренебрежительно. Смотрели свысока. Все изменилось при Рейгане.       Ладьи стояли башнях своих замков с сигнальными рожками у рта.       Кэсседи продолжил. — Был принят закон. Таким учебным заведениям, как Гарвард и Бостонский университет, наконец-то разрешили патентовать результаты своих исследований. Их исследования финансировались государством. — он улыбнулся.       — Наконец-то разрешили выдавать эксклюзивные лицензии фармацевтическим компаниям. Бум! Стена между государственным и частным была снесена. — Кэсседи потер руки, словно от одной мысли об этом ему становилось тепло. — Небольшое отступление: Филип Моррис финансирует исследования сердечных заболеваний и рака в Массачусетском технологическом институте и Гарварде. Ирония судьбы, не так ли? — глубоко посаженные глаза искрились весельем. — Университеты получают авторские отчисления за свои препараты, гонорары делятся между учеными и кафедрами, все довольны. Короче говоря, многие умные люди внезапно становятся очень богатыми. А почему бы и нет? Должен ли профессиональный спортсмен зарабатывать больше, чем блестящий ученый?       — Жадность стала достоинством? — предположила Уэнсдей. Она добавила несколько последних штрихов к наброску: ухоженную линию роста волос, немного штриховки, чтобы подчеркнуть скулы.       — Скажем так, жадность стала респектабельной, — возразил Кэсседи.       Уэнсдей подняла готовый набросок: — Как тебе?       — Мисс Аддамс, Вы меня окончательно пленили. — глаза Кэсседи отразили искреннее удивление. — Ты наверняка где-то училась рисованию.       — Брала уроки изобразительного искусства в Музее изящных искусств летом. — Уэнсдей скромно пожала плечами. — Бабушка настояла.       Она свернула эскиз в тонкий свиток и поставила на шахматную доску свою серебряную королеву.       — Ты взял препарат, который уже был разработан, и переделал его. И теперь представляешь его как новый продукт? — Уэнсдей расположила на доске своего короля. — Пуберт был прав. Ты очень умен.       — Ты упомянула, что у тебя есть еще одна татуировка, — сказал Кэсседи, меняя тему.       — Эм-хмм. — Уэнсдей расставила своих слонов и коней на их полях. — Я сделала ее, чтобы отпраздновать устную защиту.       — Устная защита? — бровь Кэсседи слегка дернулась. — У тебя есть докторская степень? — он откинул голову назад, как будто эта новая информация требовала более широкого взгляда. — А ты не слишком молода?       — Нет, — Уэнсдей расставила свои серебряные ладьи и выстраивала пешки.       — Дай-ка подумать, — Кэсседи переместился в кованом кресле и бросил на нее изучающий взгляд. — Английская литература, — наконец сказал он.       — Отличная догадка. Я действительно люблю Томаса Харди. Ты знал, что он провел последние тридцать лет своей жизни, сочиняя стихи? — Уэнсдей не стала дожидаться ответа. — И я просто обожаю Шекспира.       Она откинула прядь волос с глаз и начала читать свой любимый сонет:       — Вертеп стыда, вот где души растрата,       Разврата суть, и до того он дик.       Жестокость, лживость для него отрада,       А грубость, фальшь — его достойный лик.       В знак признания Кэсседи поднял пешку и продолжил:       — Ему презрением за сладость дарят,       Но безрассудно лезут вновь в капкан       И ждут, когда их тот же кнут ударит,       Прокляв рожденный похотью обман.       Уэнсдей процитировала последние строки:       — Безумцы те, кого любовь влечет,       С ума сведет она, кого не глядя.       Сначала — благо, а потом расчет,       И вместо радости — несть зла во взгляде.       Про это люди все прекрасно знают,       Но в ад благой беспечно попадают…       Она закончила стихотворение и сделала еще глоток шампанского.       — Английская литература — это хорошее предположение, — сказала она. — Но ошибочное.       Кэсседи без особой надобности поправил шахматную доску. — Назови мне тему своей диссертации.       Уэнсдей рассмеялась: «Автономное потребление этанола в условиях поиска пищи: последствия фальсификации этанола, график доступа и его концентрация».       Кэсседи удивленно уставился на нее.       — Я знаю, — пожала плечами Уэнсдей. — Не совсем бестселлер New York Times.       — Поиск пищи? — он казался сбитым с толку. — Поиск пищи — это исследование на животных.       — Верно. Крысы, мыши, голуби. Я использовала крыс в этих конкретных экспериментах. Спраг Доули, — добавила она. — Настоящие плюшевые мишки.       Бледные глаза Кэсседи сузились. — Ты занималась лабораторными исследованиями?       — Виновна по всем пунктам обвинения.       Кэсседи выпрямился в кресле из кованого железа. — Мисс Аддамс, Вы явно полны сюрпризов.       — Тонкое наблюдение, Теодоро. О чем это ты? — Уэнсдей сделала свой первый ход, передвинув пешку на D4.       Кэсседи ответил пешкой на D5. — Красота и ум, — сказал он. — Неотразимо.       — Рада слышать это от тебя, Теодоро. Так много мужчин чувствуют угрозу со стороны умной женщины. — Уэнсдей передвинула коня на C3 и погладила спящую собаку. — Ты знаешь мистера Вэйпера?       — Нет. — Кэсседи сделал свой ход, переставив коня на F6, на его лице не было никаких признаков того, что он узнал это имя. — Ты говоришь о другом мужчине. Мне уже начать ревновать?       — Возможно. — Уэнсдей передвинула второго коня на F3 и огляделась.       В начале разговора они были одни. Теперь многие гости бродили вокруг столов торгов, болтая о том и о сем. Все они были в масках. Уэнсдей задумалась о человеке в черном пальто, о том, которого она видела ныряющим в гараж. Он был здесь, в этой комнате? Наблюдал ли он за ней сейчас?       Кэсседи быстро осмотрел доску и передвинул пешку на E6. — Где ты получила докторскую степень?       — Северо-восточный университет. — Уэнсдей передвинула своего слона по диагонали на F4. — Бабушка была убита горем, когда я не пошла в Гарвард.       — Изабель Фрамп Уинтроп. — Кэсседи налил второй бокал шампанского. — Ты, должно быть, очень гордишься этим. Быть одной из членов старейшей семьи Бостона, я имею в виду. — он передвинул своего слона на B4.       — Я не могу быть еще более гордой, — с энтузиазмом сказала Уэнсдей.       Небольшая галерея тяготела к столу. Они молча наблюдали за игрой, трое мужчин в смокингах и матрона в фиолетовом футляре с павлиньим пером, торчащим из ее седой головы. Все были в масках.       Уэнсдей продолжила: — У меня было все самое лучшее, правда. Я просто надеюсь, что смогу что-то добавить к замечательному списку достижений семьи Уинтропа. В своем крошечном смысле.       Она передвинула коня с C3 на D5 и захватила пешку Кэсседи.       — Ты уверена, что хочешь сделать этот ход? — Кэсседи наклонил голову в сторону Уэнсдей и покровительственно улыбнулся, но его тон предназначался для наблюдающей галереи. Он явно разыгрывал шоу.       — Хм-м-м, — Уэнсдей застенчиво улыбнулась ему и положила захваченную пешку на дно своего бокала для шампанского.       — Ты абсолютно уверена? Очень хорошо. — Кэсседи передвинул слона с B4 на E1 и взял ферзя Уэнсдей.       — Упс! Я его потеряла. — Уэнсдей приложила руку к щеке в притворном удивлении. Затем она передвинула слона с F4 на C7 и захватила пешку Кэсседи. — Шах, — сказала она.       Кэсседи быстро переместил своего короля на D7.       Уэнсдей наблюдала за его лицом, когда он слишком поздно понял положение ее коней и ферзя. Ходов для его фигур на доске не осталось. Она умело подставила его, перейдя теперь конем F3 на E5.       — Шах и мат, — мягко сказала она.       Уэнсдей следила за признаками поражения на лице Кэсседи. Она знала по опыту, насколько уязвимым может стать мужчина, проигравший женщине партию в шахматы.       Она также понимала, что отвлекающие факторы — необычный набор шахмат, болтовня и лёгкий флирт, ее открытое платье Balenciaga без бретелей — все это работало ей на пользу. Шахматный ход был чем-то вроде трюка, которому Уип научил ее в детстве: — Ты жертвуешь королевой, дорогая, и это отвлекает твоего противника. Он отвлекается от короля.       Кэсседи сидел неподвижно, его взгляд был устремлен на Уэнсдей. Это был странный взгляд, одновременно услужливый и отчужденный. Твердая сжатость его губ предполагала гнев, даже вызов.       Но в бледных глазах отражалось необузданное желание.       — Ты меня победила, — признал он. Мускулы точеной челюсти заработали. — А теперь мне придется сразить тебя.       Уэнсдей улыбнулась уместности замечания. Двусмысленность была идеальной, и заставила одного мужчину в смокинге на галерее усмехнуться. — Я говорю, старик, если уж тебя убили, лучше пусть тебя сразила такая красота, а?       — Теодор! Я везде тебя ищу, у меня есть люди, с которыми я хочу тебя познакомить. — голос прогремел из другого конца комнаты, мужчина подбежал к карточному столу и натянул свою зеленую маску.       Это был мэр Ньютона.       — Доктор Аддамс, вот это сюрприз. — мэр перевел взгляд с Кэсседи на Уэнсдей. — Вы с Теодором знаете друг друга?       Его тон стал торжественным: — Так рад видеть Вас снова, доктор. Шеф Дистал уверяет меня, что вы добились прогресса в расследовании.       — Расследование? — переспросил Кэсседи.       — Убийство на Холме Разбитых Сердец. На какой планете ты живешь, Теодор? — медсестра в фиолетовом халате фамильярно похлопала Кэсседи по плечу, но ее прикосновение сразу заставило мужчину ощетиниться.       Он посмотрел на Уэнсдей. — Я думал, ты биолог.       — Психолог, — поправила она.       Мэр вмешался в их диалог: — Мисс Аддамс — судебный психолог, Теодор. Она входит в нашу команду по расследованию убийств. Нам повезло, что она у нас есть.       Кэсседи уставился на Уэнсдей. — Ты мне солгала.       — Все, что я тебе сказала, правда, — пожала плечами Уэнсдей. — Мне нечего скрывать.       — На самом деле — облегчение, — подумала она, — Покончить со всеми этими улыбками и хихиканьем.       — Церемония награждения начнется с минуты на минуту, — заявил мэр, — В бальном зале.       Кэсседи отмахнулся от него, не сводя глаз со Уэнсдей. — Я догоню тебя, Джон. Мне бы хотелось побыть наедине с доктором Аддамс.       Мэр посмотрел на часы. — Не задерживайся, Теодор. Сейчас объявят премию «Гуманитарий года». Думаю, ты будешь приятно удивлен.       Он подождал несколько секунд, ожидая реакции Кэсседи. Когда реакции не последовало, поспешил выйти из комнаты. Хозяйка салона неохотно помахала рукой на прощание, и толпа из галереи разошлась.       Уэнсдей и Кэсседи снова остались одни.       — Расследуешь убийство, — сказал Кэсседи. — Увлекательно.       — Это просто работа. — Уэнсдей вытащила лист с предложениями из-под шахматной доски и взяла ручку с перегородчатой ​​эмалью.       — Должно быть, обидно, когда не удается поймать убийцу.       — Не знаю. Я раскрыла все свои дела. — Уэнсдей изучала золотую печатку на пальце Кэсседи. Кольцо было тяжелым, с глубокой гравировкой, лев-самец на задних лапах, его когти были обнажены в атаке. Уэнсдей задалась вопросом: почему всегда охотится не самец, а львица — самка?       Она щелкнула ручкой и нацарапала на листе цену.       Бледные глаза Кэсседи отметили абсурдную сумму. — Ты, должно быть, очень хочешь этот набор шахмат.       — Я видела тебя сегодня. — Уэнсдей отложила ручку. — Сегодня утром, вообще-то.       — Я не помню. Я бы это точно запомнил.       — Это было в лаборатории профессора Фиска. — Уэнсдей увидела, как Кент вошел в дверь. Он направлялся прямо к их столу.       Лицо Кэсседи оставалось бесстрастным.       — Ты искал что-то в компьютерном зале, — сказала Уэнсдей. — Ты пришел в лабораторию с охотничьим ножом.       — Я надеялся поймать научного сотрудника. Мы говорили об охоте несколько недель назад. Я хотел показать ему свой охотничий нож.       — Правда? А я подумала, что ты, возможно, искал вот это. — Уэнсдей вытащила листы данных из своей вечерней сумки и показала их Кэсседи. Она не знала, была ли между появлением Кэсседи в лабораторией и кражей страниц какая-то связь, но почему было не попробовать?       Взгляд Кэсседи метнулся к скопированным листам, но он ничего не сказал.       — Когда ты в последний раз видел Лизу Лоринг? — напрямую спросила Уэнсдей.       — Это допрос?       Уэнсдей сунула данные обратно в сумочку и встала как раз в тот момент, когда Кент подошел к столу.       — Детектив О’Тул, — сказала Уэнсдей. — Познакомьтесь с Теодором Кэсседи.       Кент проигнорировал протянутую руку Кэсседи.       Уэнсдей надела на руку розовую сумочку Windflower и прижала Бонни-Блу к себе.       — Отвези меня домой, — обратилась она к детективу. — Меня тошнит от этого места.       Кент не стал задавать лишних вопросов, просто положил руку ей на плечо. — Конечно, дорогая.       Они уже выходили из комнаты Уинтропа, когда Уэнсдей вспомнила о рисунке: — Подожди.       Она побежала обратно к карточному столу.       Кэсседи сидел в кованом кресле и наблюдал за ней, его губы искривились в мрачной улыбке.       Эскиз лежал на шахматной доске среди медных пешек.       Уэнсдей потянулась за свитком, когда рука Кэсседи метнулась вперед. Он схватил ее за запястье и сжал, его голос был хриплым шепотом: — Я уже мечтаю о твоей татуировке.

***

      — Теодор Кэсседи задушил Лизу Лоринг в Буллоус-Понд. Затем он срезал ее татуировку каймана своим охотничьим ножом. — Уэнсдей сидела в задней кабинке паба Kildare's Pub, разговаривая с Бонни-Блу, пока Кент выпивал в баре. Ши-тцу устроился глубоко в ее манто рядом со Уэнсдей и громко храпел.       Трое местных, рабочих-строителей, сидели на барных стульях, спорили о бейсболе с барменом и украдкой поглядывали в сторону кабинки. В остальном Kildare's был пуст. Среда была рабочим вечером, в Лейке.       Уэнсдей посмотрела через окно паба на пустынный перекресток. Снег шел и не утихал.       — Но почему он убил ее? — Уэнсдей вытащила лабораторные страницы из сумочки Windflower. — Эти данные что-то значат для Кэсседи, я видела это в его глазах.       — Дорогая, я вижу, что ты болтаешь с этим зверем, но ты не сказала мне ни слова с тех пор, как мы уехали из Four Seasons.       Кент скользнул в кабинку с бутылкой «Sam Adams» и бокалом домашнего бургундского. Настроение у него было бодрое, он был немного пьян.       — Ты провела полночи с этим придурком, но я так и не получил ни одного чертового танца.       Он вытащил пачку Marlboro из кармана смокинга: — Так что делись уже.       — Он убил Лизу.       — Великолепно. — Кент вытащил сигарету, осторожно катая ее между большим и остальными пальцами, как будто это была хорошая сигара. — Есть что-нибудь, что мы можем предоставить большому жюри?       — Пока нет. — Уэнсдей выудила свой мобильный телефон из вечерней сумочки и прокрутила список контактов в поисках номера Тедди Уилсона.       Тедди был частным детективом — бывшим полицейским — она иногда нанимала его для деликатных заданий, заданий, которые она предпочитала скрывать от команды по расследованию убийств. Тедди был уроженцем Лейк, но последнее, что слышала Уэнсдей, он жил в Бостоне, недалеко от площади Маунт-Вернон.       Она набрала сообщение «Встретимся в моем офисе через час?»       Уэнсдей нажала кнопку отправки и сказала: — Кент, за мной кто-то следит.       Она рассказала ему о том, как водила Бонни-Блу в общественный сад и как видела фигуру в черном, нырнувшую на парковку отеля Four Seasons.       — Как ты думаешь, кто это мог быть?       — Я не знаю.       — Тебе померещилось, дорогая. — Кент открыл рот, чтобы что-то сказать, но замешкался и вместо этого отпил пива.       — Что? — надавила Уэнсдей.       — Я волнуюсь.       — Об этом деле?       — О тебе, дорогая. Ты видишь незнакомцев, таящихся повсюду. Ты суть не расклеилась при мне там, в Four Seasons. И эти таблетки, которые ты принимаешь… — его взгляд метнулся к спящей собаке. — Этот персонаж Кэсседи тоже заставляет меня немного нервничать. У парня есть потребность слиться, если ты понимаешь, о чем я.       Кент снял проволочную оправу и начал протирать линзу платком из кармана смокинга. — Скажем так, он убийца, ради спора. Это делает его очень опасным. Если нет, зачем тратить силы?       Он протер вторую линзу. — В любом случае, тебе пора убираться из Доджа.       Уэнсдей проигнорировала его слова. — Зачем кому-то преследовать меня?       — Эй! Ты меня слушаешь? — детектив надел очки на уши. — Кэсседи связан с большой властью и деньгами, дорогая. Я наблюдал за ним некоторое время, прежде чем даже понял, кто он.       Кент сделал жест, демонстрирующий длинный подбородок. — Не мог оторвать глаз от этой фриказоидной маски Скелатора.       — Это баута, — поправила его Уэнсдей. — Очень популярна в средневековой Венеции.       — Как скажешь. Говорю тебе, этот придурок всех знает.       Детектив был прав. Кэсседи знал мэра. И Алекса Дистала.       — Он знает моего кузена Пуберта, — сказала она. — Похоже, Кэсседи вложил немалую часть в его губернаторскую кампанию. — Уэнсдей провела рукой по раздутому животу спящей собаки. — А Кэсседи получил Алмазную гуманитарную премию. У него есть союзники.       — Я остановлюсь на своем деле. Друзья на высоких постах. — Кент сунул незажженную сигарету в рот. — Несомненно, у него фланг гребаных адвокатов шириной в милю.       — Ну и что?       — Если он виновен, мы его поймаем. Прости меня за то, что я тебя опекаю, но ты вернулась всего три дня назад. Ты моя муза, дорогая. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Кент потер свой костлявый лоб. — Пожалуйста, играй по правилам.       Телефон Уэнсдей завибрировал, и она прочитала ответ Тедди: «Увидимся через час». Она невольно улыбнулась. Тедди вел себя как игрок.       Голос Кента стал пессимистичным: — Это место преступления было таким чертовски чистым.       Он рассеянно потыкал в листы данных на столе. — Может быть, CSI даст нам что-нибудь. Мы все еще ждем результатов по отпечаткам ног. Убийца должен был быть в обуви, верно?       — Не рассчитывай на это. — Уэнсдей помассировала правую руку, которую сжал Кэсседи. — Он срежиссировал это убийство, Кент.       Она рассказала детективу о степени бакалавра искусств в Гарварде у Кэсседи и семи годах, потраченных на изучение фармацевтического бизнеса.       — Он дотошный организатор. И есть кое-что еще.       — Да? — Кент перестал изучать данные.       Уэнсдей искала нужные слова. — Кэсседи знает.       — Знает что?       — Он знает, что я все поняла. Что он задушил Лизу. Это его заводит. Я чувствую это.       Прикосновение кончика пальца Кэсседи к ее лопатке все еще ощущалось там, где мужчина обвел контур ее татуировки феи.       — Он совершит ошибку. — Уэнсдей сложила данные о крысах и засунула их обратно в вечернюю сумочку. — Я — брешь в его доспехах.       — Ты шутишь, да? Скажи мне, что ты шутишь. — рот Кента отвис, и незажженная сигарета упала на стол как раз в тот момент, когда в кабинке появился детектив Петрополус.       — Петрополус? — Кент удивленно прищурился. — Какого черта ты тут делаешь? Тебе давно пора спать.       — У меня есть новости. Привет, доктор Аддамс.       Новичок стряхнул снег с плеч своего темно-синего пиджака. Вид Уэнсдей в платье без бретелей, казалось, смутил его, и он нервно потрепал свой темный вихор.       — Джуда Льюис был в Бостоне в воскресенье вечером. Я только что говорил с барабанщиком. В Genuine John's.       — Это больше похоже на правду.       Облегчение Кента было ощутимым.       — Это новости, которые мы можем использовать. Что-то конкретное.       Он пожал плечами в сторону Уэнсдей.       — Брошенная любовница. У Льюиса есть мотив. Что есть у твоего генерального директора, кроме куртого стояка? — Кент взял рубиновую сумку, которую Агнес Пикман подарила Уэнсдей в Four Seasons. — Вот, Петрополус. В качестве награды я дарю тебе эту прекрасную сумочку.       Новичок проигнорировал оскорбление и начал рыться в сумке. — Эй, это круто. — он надел золотую маску Давида на лицо и продолжил смотреть. — И это, — он поднял золотой брелок.       — Это настоящий бриллиант? — Кент схватил связку ключей и принялся ее изучать. — «Бриллиантовый шар. Золотая годовщина», — прочитал он. — Он весь твой, Петрополус, — бросил он ее обратно.       Разговор разбудил Бонни-Блу. Маленькая собачка попыталась встать, но манто помешало ей. Она качнулась в меху, ворча на Петрополуса.       — Что это? — новичок посмотрел в сторону ши-тцу, но полосатая шерсть собаки буквально растворилась в куче меха цвета красного дерева.       — Спутница миледи, — сказал Кент. — Осторожнее, Петрополус. Она кусается.       Петрополус потянулся через Уэнсдей, чтобы погладить собаку, но ворчание Бонни-Блу перешло в рычание, и новичок отдернул руку.       Кент покачал головой с покорным видом. — Ты причиняешь мне огромную боль, Кузнечик.       Игла сомнения уколола Уэнсдей. Лгал ли ей Джуда? Она отпила бургундского и попыталась вспомнить точные слова музыканта, но Петрополус схватил стул и сел в конце кабинки, уставившись на нее. Из-за чего было трудно сосредоточиться.       — Да? — спросила она. — Могу ли я тебе помочь?       — Просто ты так выглядишь… Твои глаза… И губы… — его голос затих.       — Великолепно — вот подходящее слово. — Кент допил свой «Sam Adams» и грохнул бутылкой. — Я чувствую твою боль, Петрополус. Я смотрел на нее всю ночь.       Строитель в красной клетчатой ​​рубашке спрыгнул со своего барного стула и неуверенно прошел через комнату к древнему музыкальному автомату Seeburg. Вскоре паб заполнили мягкие звуки классики Motown, «Back Stabbers» группы O'Jays.       Лицо Кента прояснилось. — Эй, еще не слишком поздно для этого танца.       Он встал и обошел кабинку с другой стороны. — Пошли, — потянул он Уэнсдей за руку. — Они играют мою песню.       Претензия Кента на мелодию восходила к его первому неудачному браку, предполагаемой краже его молодой невесты коллегой-полицейским.       — Никогда не приводи домой копа, чтобы познакомить с женой, — любил говорить Кент. И детектив сдержал свое слово, никто в отделе не видел ни одну из последующих супруг Кента.       Танцпол Kildare's Pub был в основном пространством перед музыкальным автоматом, достаточно места для двух пар, если они не будут много двигаться. Кент держал Уэнсдей в пьяном объятии и покачивался, пока пел под музыку. Что-то о приятелях, которые выглядели подозрительно, с ножами, направленными ему в спину.       Уэнсдей закрыла глаза и позволила Кенту вести.       Она попыталась сосредоточиться на интервью с Джуда, но мысли о Кэсседи продолжали вторгаться в ее разум. Рисование дало ей возможность изучить его лицо с близкого расстояния, и то, что она увидела, тревожило. Широкий рот олицетворял алчность, но какую именно? Уэнсдей не могла сказать.       Мужчины, которые жаждали женщин и власти, это было не ново. Мужчины, которые жаждали денег, тоже были старой как мир историей. Но алчность Кэсседи ощущалась по-другому. И его бледные глаза с точечными зрачками были не совсем естественными Образ крокодилов в виварии в BU всплыл в ее голове, топазовые, рептильные глаза. Хладнокровный. Так называли Кэсседи. Ему было присуще что-то не совсем человеческое.       — Дорогая, — прошептал Кент. — Не мог не заметить сумму, которую ты написала на том листе торгов в отеле. Пятьдесят тысяч долларов? За паршивый набор шахмат?       Уэнсдей проигнорировала невысказанное обвинение в голосе Кента, она слышала его вариации всю свою жизнь: богатые были такими легкомысленными. Истина заключалась в том, что Уэнсдей ощущала надежду, когда дело дошло до ставки, может быть, она могла бы спасти маленькую частичку своего дедушки. Часы, проведенные с Уипом за игрой в шахматы на этом наборе, были одними из самых счастливых в ее детстве. Как это похоже на Иззи, выбросить вещи мужа словно мусор.       — Уже поздно, Кент. Разве тебе не пора домой?       — Не нужно. Моя жена в каком-то буддийском ретрите в Беркшире. — Кент развернул Уэнсдей к себе на повороте. — Ушла на остаток недели. Говорит, что ей нужно снять стресс, что-то о том, каково быть женой полицейского. Ей не нравится такой образ жизни.       Он сверкнул сардонической, щербатой ухмылкой. — Она действительно использовала это слово. Образ жизни. В текстовом сообщении. Я получил его, когда ты болтала в фургоне с мадам Татьяной.       — Мне жаль.       — Мне тоже. Думаешь, монахам понравятся ее обеды с тремя мартини? — Кент снова покружил Уэнсдей и притянул ее к себе. — Не понимаю, почему она чувствует потребность анестезировать себя во второй половине каждого дня.       — Я знаю, почему, — подумала Уэнсдей. Жизнь может быть мучительным делом. Ничьей вины, на самом деле.       — Полагаю, я должен радоваться, что мои единственные конкуренты — водка и сигареты, — продолжил детектив. — Но хватит о моем печальном существовании. Есть какие-нибудь новости от Мисс Знает Все Рассказывает Все?       Гортанный голос бабушки, египетские глаза мадам Татьяны, слова предостережения вернулись к ней. Пальцы Уэнсдей скользнули под бриллианты и сапфиры и нашли амулет, который старуха повесила на шею. Раковины в форме бивней ощущались как-то по-другому, словно они переняли ясновидческую энергию старой карги.       — Она дала мне обычное предсказание. Много денег и красивый мужчина прямо за углом, — солгала Уэнсдей.       — Экстрасенсы, — проворчал Кент. — Дай мне передохнуть.       — Исчезни, О’Тул. — раздался голос Торпа.       Кент выскользнул из рук Уэнсдей, и Ксавье обнял ее, окутав облаком бурбона и сигарного дыма. Прежде чем она успела отреагировать, его рука обхватила ее талию, а ее правая ладонь оказалась в его.       На музыкальном автомате заиграла еще одна мелодия Motown — «Four Tops, Baby I Need Your Lovin».       — Ты так приятно пахнешь, — прошептал Торп.       Уэнсдей попыталась вырваться, но он крепко держал ее. Образ Бьянки Барклай нахлынул обратно — брюнетка в объятиях Торпа в его черном «Мустанге». Уэнсдей хотела прокричать имя женщины в лицо Ксавье, но это было слишком унизительно, пока Кент и Петрополус были так близко.       — Ты пьян, — сказала она. — Отпусти меня.       — Твой бывший лгал. — рука Торпа сжалась у нее на спине, а его голос приобрел непринужденный, игривый тон. — Он был в городе все это время. Трахал жену барабанщика. — Ксавье неуклюже повернул Уэнсдей в сторону. — Приведи ту девчонку завтра. Может, она сможет опознать Льюиса.       — Но Лея не видела лица этого мужчины.       — Может, она это увидела, может, нет, — губы Торпа замерли на ее шее. Тепло его тела прожгло тонкий слой шелка платья, и тело Уэнсдей ответило.       — Верни мне мой ключ, — оттолкнула она Торпа.       — Какой ключ?       — Ключ, которым ты вчера вечером открыл мой кабинет. — Уэнсдей неловко отступила на каблуках и протянула руку ладонью вверх.       — Ты попала, детка. — Ксавье полез в карман брюк и вытащил свободный медный ключ. — Завтра отвези девчонку в участок для удостоверения личности. Это приказ. — он бросил ключ в протянутую женскую руку и пошел к двери паба.       Уэнсдей стояла с ключом в сжатом кулаке и видела, как Ксавье обернулся. Боль и гнев были выгравированы в его глазах, и этот взгляд напугал ее.       Ксавье вернулся на танцпол, так быстро, что Уэнсдей отстранилась и задела музыкальный автомат. Пластинка заиграла снова.       — Просто чтобы ты знала, — прошептал Торп на ухо Уэнсдей. — Не существует замка, который мог бы меня удержать.       Он повернулся и вышел из Kildare's.

***