Притворство

***

      Уэнсдей очнулась от сна без сновидений под рингтон мобильного звонка Кента — пронзительный вой электронной полицейской сирены.       — Что случилось? — прохрипела она в трубку.       — Уэнсдей? Твой голос кажется странным.       — Просто уснула на полу.       — Не хотел, чтобы ты услышала это от незнакомца, дорогая. Твоего бывшего парня сегодня утром вызывают на допрос.       — Где?       — Cambridge Superior. Торп сначала проводит пресс-конференцию. Ровно в девять. Мы с Петрополусом находимся на Мемориал Драйв, пока я говорю. Движение тут отстойное.       — Он взял не того, Кент.       — Принеси мне доказательства, дорогая. Что угодно. Ты знаешь, что они скажут.       — Что?       — Что разговоры ничего не стоят. Так говорят. — Кент выдержал паузу. — Торп сказал мне, что ты работаешь с Тедди Уилсоном.       Уэнсдей гладила пухлый живот Бонни-Блу и ждала, когда начнутся обвинения от Кента.       — Тедди хороший человек, — сказал, наконец, О’Тул, к удивлению Уэнсдей. — Он был хорошим полицейским, если на то пошло. Немного жизнерадостным, может быть. Только между нами? Я рад, что он ошивается рядом с тобой. Петрополус и я опросили соседей каждого чертового дома между Содружеством и Каботом и ничего не нашли по тем выстрелам в Буллоу. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Меня чертовски нервирует мысль о том, что этот парень все еще там.       — Может, это был не мужчина, — предположила Уэнсдей. — Может, в меня стреляла мисс Барклай.       — Плохая шутка, дорогая.       — Я не шутила. — Уэнсдей неловко держала телефон между плечом и ухом и одновременно натягивала красные ковбойские сапоги. Она спала в одежде, но времени принять душ и переодеться не было, было почти девять.       — Кстати, — сказал Кент. — А почему, собственно, ты спишь на полу?       — Просто так.       — Да, конечно. — Кент резко затянулся сигаретой. — Надеюсь, ты не паришься из-за отстранения. Отдыхаешь как следует.       — Хм-м-м. — у Уэнсдей начала болела голова, и она была не в настроении слушать рассуждения Кента.       Измученная беспокойством после ареста Джуда, она вернулась ночью в свой офис, чтобы еще раз просмотреть вещи из квартиры Лизы. Ее усилия привели лишь к номеру телефона, написанному синей шариковой ручкой на внутреннем углу салфетки Papa Razzi. Той, которую она нашла застрявшей в энциклопедии магических заклинаний Лизы. Салфетка, вероятно, была тем предметом, который официантка Papa Razzi видела, как Кэсседи передал Лизе возле туалета ресторана.       Как Уэнсдей могла пропустить номер телефона? Что еще она не заметила?       — Ты ведь не ездишь за рулем, да? — голос Кента стал напряженным. — Врач скорой помощи сказал, что водить тебе категорически нельзя. У тебя, возможно, сотрясение мозга. С этим шутки плохи.       — Ты слишком много волнуешься, детектив, — Уэнсдей провела пальцем по пульсирующей шишке над левым ухом.       — Я скучаю по тебе, дорогая. Как я могу делать свою работу лучше без моей музы рядом?       — Мне пора идти, Кент.       — Петрополус тоже скучает по тебе. Он уже не тот, что прежде, с тех пор, как увидел тебя в том открытом платье в Kildare's Pub. Думаю, наш мальчик влюбился.       — Я сейчас повешу трубку.       — Милая?       — Что?       — Если вы с Тедди что-нибудь найдете на Кэсседи, ты же дашь мне знать, верно? Ты же не попытаешься разобраться с этим сама?       — Пока, Кент. — Уэнсдей повесила трубку и уставилась на маленький телевизор рядом с дверью. Нет смысла его включать, она отключила кабельное в прошлом году.       — У Энид есть кабельное, — сообщила она Бонни-Блу. — К тому же, я думаю, вам двоим пора встретиться.       Уэнсдей накинула плащ и вышла из офиса с ши-тцу под левой рукой.       Утро выдалось безветренным и серым, настолько унылым, что Уэнсдей задалась вопросом, выглянет ли когда-нибудь снова солнце.       Но Бонни-Блу, казалось, была в хорошем настроении, обнюхивая дорогу по переулку к парковке позади офиса Уэнсдей. Собака облегчилась в зарослях крепких сорняков, и Уэнсдей посадила ее на пассажирское сиденье.       — Подай голос, если увидишь что-то подозрительное, — приказала ей Уэнсдей, вливаясь в утренний поток машин.       Пять минут спустя Уэнсдей стояла на крыльце Энид и нажимала на дверной звонок. Она знала, что ее подруга дома, потому что перед зданием стояла ветхая Chevy Malibu, вся в ржавых пятнах.       — Входи, дорогая. Я только что заварила свежий кофе. — Энид Синклер была одета для работы в просторное черное платье и шнурованные ботинки. — Кто это?       — Моя спасенная собака. — по пути на кухню Уэнсдей рассказала Энид последнюю главу из жизни Бонни-Блу.       — Брошенная? Я возьму ее. — Энид поставила на стол тарелку с пончиками в желе и дымящуюся кружку кофе перед Уэнсдей. — Видела когда-нибудь величайшего в мире вора-домушника на шоу Опры? Нет? Он рекомендует маленьких собак. Говорит, что они лают на все и вся.       Взяв Бонни-Блу из рук Уэнсдей, Энид села и начала кормить ши-тцу с рук крошечными кусочками бостонского крема. — Мистер Кошачий Взломщик говорит, что воры переступают через золотистых лабрадоров по пути к сейфу в твоей спальне. — Энид помрачнела. — Есть ли какие-нибудь успехи в расследовании убийства?       — Включи седьмой канал. — Уэнсдей выбрала пончик и откусила кусок. — Они должны объявить об аресте главного подозреваемого с минуты на минуту.       Энид коснулась свободной рукой последовательно лба, сердца и каждого плеча в знаке креста. — Слава Богу, — прошептала она, включая маленький телевизор, стоящий рядом с плитой.       В фокусе экрана сразу высветился Торп и окружной прокурор с лицом шакала. Они стояли рядом с Алексом Дисталом на трибуне.       — Торп выглядит чертовски сексуально, — заметила Энид. — Клянусь, этот мужчина с возрастом становится только лучше.       Уэнсдей уклончиво пожала плечами, наблюдая за Ксавье. Темный костюм и белоснежная рубашка придавали ему стиль уверенного в себе, успешного детектива. У него был этот свежевымытый, чисто выбритый вид. Уэнсдей почти чувствовала запах мужского лосьона после бритья.       — Благодаря многочисленным доказательствам Джуда Льюис связан как минимум с одним убийством в ходе продолжающегося расследования, проводимого полицейским управлением Ньютона, — заявил окружной прокурор, — Совместно с полицией штата из окружной прокуратуры округа Миддлсекс.       Пресс-конференция продолжилась, но Уэнсдей перестала слушать.       По крайней мере одно убийство — что это вообще значило? Предполагал ли окружной прокурор, что Джуда виновен в других убийствах? Что они пытались провернуть?       Уэнсдей сосредоточилась на дыхании, потому что не хотела сходить с ума перед Энид. Ее подруга начнет задавать вопросы, кто знает, к чему это может привести?       — Как мужчина может выглядеть так хорошо и при этом чертовски удачно ловить плохих парней? — Энид взъерошила свои светлые волосы и уставилась на экран. — Он такой напористый. Ты видела, как он заткнул того противного репортера BBC? Напоминает мне о его днях квотербека.       Уэнсдей услышала достаточно.       — Могу ли я посмотреть свои вещи наверху, Энид? — Уэнсдей бросила недоеденный пончик в мусорку. — Кажется, я оставила коробку с одеждой в шкафу на третьем этаже.       — На чердаке? Конечно, дорогая. Если ты не найдешь их там, посмотри в кладовой. Я бросила туда кучу вещей прошлой осенью. Поднимись по задней лестнице, дверь не заперта. Девушка, которая снимает твое жилье, ушла на весь день. И, вероятно, на половину ночи. Бедняжка практически живет в юридической библиотеке. Бостонский колледж гоняет этих студентов-юристов первого года обучения до чертиков. — Энид быстро вскинула руку. — Я почти забыла! Для тебя есть письмо.       Она скрылась в гостиной и вернулась с белым конвертом.       — Вот оно. Почтальон доставил его вчера. Или, может, позавчера. — Энид посмотрела на часы на духовке. — Мне пора бежать, дорогая. Я опаздываю на работу. Вот твой питомец. — она взъерошила полосатую шерсть Бонни-Блу и вернула собаку на колени Уэнсдей. — Допивай кофе, съешь еще пончик. Просто выйди через квартиру наверху, когда будешь уходить.       Бонни-Блу, взволнованная возвращением на орбиту Уэнсдей, фыркнула и подпрыгнула, сделав невозможным чтение обратного адреса. Уэнсдей сунула письмо в карман.       Она подумывала поделиться своими сомнениями по поводу ареста Джуда с Энид. Но с какой целью? Кент был прав, ей нужны были доказательства. Пресс-конференция подтвердила ее худшие опасения: Торп охотился за Джуда, словно сводил старые счеты.       — Держи двери закрытыми, Энид. — Уэнсдей схватила за руку свою старую подругу. — Пообещай мне.       — Не беспокойся обо мне, дорогая. Я держу заряженный пистолет под подушкой. К тому же, Торп арестовал убийцу, верно? — Энид ласково потрепала Уэнсдей по щеке. — Я беспокоюсь о тебе. Ты такая худая. Может, ты наберешь вес теперь, когда это расследование закончено. Может мне забрать пока эту собаку?       — Я оставлю ее себе, — сказала Уэнсдей, к своему собственному удивлению.       — Дай мне знать, если передумаешь. — Энид повесила на плечо огромную горчично-желтую сумочку. — У этой собаки самые проникновенные глаза, которые я когда-либо видела.       Энид помахала рукой на прощание и ушла.       Через несколько секунд Уэнсдей услышала, как ее Malibu завелась. Двигатель ревел так громко, что задребезжали окна.       — Энид нужен новый глушитель, — сообщила Уэнсдей собаке.       Допив кружку кофе, она поднялась по задней лестнице в свою старую квартиру. Войдя через кухню, по ковровым ступеням она направилась в спальню на третьем этаже.       Жаль, что Энид уже сдала это место. Может быть, Уэнсдей могла бы вернуться к своей старой жизни, если бы она снова жила здесь — к своей жизни до Торпа.       Коробка с одеждой стояла прямо в гардеробной.       Уэнсдей думала о предстоящем ужине у Теодора Кэсседи. Ей нужно было попасть в дом мужчины, осмотреться. Это было ее ближайшей целью.       — Как думаешь, в этой старой коробке есть что-нибудь, что я могу надеть сегодня вечером? — спросила она собаку.       Ее охватила волна изнеможения, такая внезапная и сильная, что Уэнсдей едва успела вытащить одежду из шкафа, прежде чем рухнуть на ковер.       Бонни-Блу вывернулась из ее рук и укусила оранжевую тряпку, свисавшую с края коробки. Уэнсдей вытащила ткань из пасти собаки и подняла вещь.       — Топ для беременных, — она покачала головой. — От Изабеллы Оливер, — прочитала Уэнсдей на этикетке. Это была туника цвета апельсинового мармелада. — Я слишком часто ее носила, — призналась она. — Но Торпу нравилось, как я в ней выгляжу. «Как будто у тебя под блузкой застрял баскетбольный мяч», — шутил он в те месяцы.       Уэнсдей засунула тунику в коробку и закрыла клапаны. Что заставило ее искать эту коробку? Ей определенно не нужна была одежда для дам в положении. Мысль о беременности терзала Уэнсдей, а ядовитая улыбка Бьянки Барклай словно витала в воздухе.       Уэнсдей почувствовала, что ей становится страшно. Ее сердце замерло, и она сжала кулаки. Снова паническая атака. Ее живот сжался, и Уэнсдей оттолкнула коробку ногой, охваченная клаустрофобной потребностью в большем пространстве. Она втянула затхлый воздух спальни, намереваясь прогнать страх, когда громкий стук сотряс пол внизу.       Бонни-Блу подбежала к ступеням и подозрительно понюхала воздух.       Уэнсдей с ужасом посмотрела в сторону двери. Энид, наверное, забыла что-то сказать ей и могла появиться в спальне в любой момент.       Уэнсдей не могла позволить Энид найти ее таким образом. Это было слишком унизительно. Аддамс собиралась позвать свою старую подругу, сказать ей, что она спустится через минуту, потянуть время, когда до нее дошло, что она не слышала возвращения Энид.       Она была слишком занята, чтобы заметить оглушительный глушитель Malibu? Поднявшись на ноги, Уэнсдей подошла к окну и посмотрела вниз на Норвуд Авеню. Машины Синклер не было видно.       Бонни-Блу издала гортанное рычание.       Уэнсдей подхватил собаку на руки и прислушалась.       Внизу заскрипели половицы столовой, и кто-то прошептал: — Дерьмо!       Рычание Бонни-Блу перешло в пронзительный лай.       Уэнсдей проскользнула в гардеробную с собакой на руках и закрыла за собой дверь. На ощупь в темноте она пробралась к задней части шкафа и пробралась сквозь плотно заставленную стойку с одеждой, пока не наткнулась на твердую поверхность.       Прослеживая спиральный узор, Уэнсдей слепо ощупывала правой рукой, пока не наткнулась на ручку. Да, это была та дверь, которую описала Энид, дверь, которая вела в нелегальную квартиру.       Уэнсдей с силой повернула дверную ручку и неловко толкнула плечом висящую одежду, пока Бонни-Блу лаяла во весь голос.       Дверь поддалась, и Уэнсдей едва не упала в обморок.       Она едва успела удержаться, как рука просунулась сквозь дверной проем шкафа. Рука схватила ее, так близко, что Уэнсдей смогла различить чернильные полосы, испещренные вдоль указательного и среднего пальцев. Тюремная татуировка.       Уэнсдей повернулась вправо и навалилась на дверь всем весом своего тела, ломая чужую руку чуть выше запястья.       — Ты гребаная сука! — крикнул мужской голос. Рука исчезла.       Уэнсдей задвинула хлипкий замок и пробралась сквозь нагромождение сложенных друг на друга стульев и коробок к входной двери, в то время как ручка шкафа загремела у нее за спиной.       Из-за стены раздался яростный рык, а затем последовал удар всем телом о дверь шкафа.       Уэнсдей споткнулась о упавшую настольную лампу и смягчила падение свободной рукой, услышав, как сломался замок.       В тот момент, когда Уэнсдей уже подбегала к входной двери, в комнату ввалился мужчина.       Она распахнула дверь и пролетела три пролета винтовой лестницы, держа под мышкой дико лающую Бонни-Блу.       Лестница вела на закрытое крыльцо в задней части дома.       Уэнсдей протиснулась между заброшенным столом и комодом и открыла входную дверь. Спрыгнув с крыльца, она приземлилась на чахлую траву и побежала к джипу.       Она скользнула на водительское сиденье и осмотрела окрестности. Две старшеклассницы шли тандемом по тротуару, отправляя смс-ки на своих мобильных. В остальном улица была пустынной, никаких других машин.       Уэнсдей возилась с замком зажигания, чтобы дать полный газ, пока Бонни-Блу яростно залаяла с пассажирского сиденья.       Взглянув в сторону двора, Уэнсдей увидел крепкого, приземистого мужчину с коротко остриженными волосами и широкой татуировкой, которая обвивала его бычью шею. Он был одет в джинсы и невзрачную куртку. Задыхаясь от бега, мужчина развернулся к ее джипу и встал, расставив ноги. Он поднял обе руки прямо, и Уэнсдей увидела ствол револьвера, направленный в ее сторону.       Уэнсдей ударила по газам джипа, проехав по Норвуду как раз в тот момент, когда пуля прорвала мягкую брезентовую крышу.       Она свернула на Кларендон на квартал и повернула налево.       Добравшись до восточной части парка Кэбот, она позвонила Кенту по быстрому номеру и, хватая ртом воздух, объяснила ситуацию.       — Он стрелял в меня, — сказала она, едва сдерживая гневные слезы. — Он чуть не попал в Бонни-Блу.       — Я кого-нибудь туда пришлю, — пообещал Кент. — Я все еще в Кембридже. Поезжай в участок, начинай листать фотографии преступников. Мы прижмем этого придурка.       Уэнсдей дала Кенту краткое описание стрелка. — Скажи им, чтобы искали пулю, — добавила она, — На земле. Угол Норвуда и Кларендона.       — Ты меня слышала, Уэнсдей? Езжай прямо в участок. Это приказ. — Кент повесил трубку.       Уэнсдей позвонила Энид как раз в тот момент, когда завыли полицейские сирены. Двое воющих черно-белых проехали мимо нее, когда она направлялась к Масс Пайк, который оказался в противоположном направлении от полицейского участка.       Энид не брала трубку. Уэнсдей оставила ей сообщение и повернулась к Бонни-Блу.       — Один квартал до участка полиции, — сказала она взволнованной собаке. — Думаю, мне пора к психотерапевту.

***

      Уэнсдей собиралась ехать прямо в William James Hall. Вместо этого она сидела в подвальном баре Grendel's на Гарвардской площади, сжимая в трясущихся руках чашку кофе.       Прыжок с заднего крыльца Энид оставил мыщцы ее ног резиновыми, а левое колено пульсировало. Ей удалось отдышаться по дороге в Кембридж, но выброс адреналина заставил ее мысли метаться. Этот головорез с татуированной шеей хотел ее смерти. Может, он и есть стрелок в Буллоуз-Понд?       Чувство вины нахлынуло будто само собой.       Полицейский участок, вот где ей следует быть, просматривая фотографии. Свежие воспоминания самые надежные, она столько раз говорила это детективам. Так почему же вдруг возникла необходимость увидеть Евгения?       Прослеживая события утра, Уэнсдей поняла, что она боялась не только стрелка. Это была та паническая атака в спальне наверху у Энид. Казалось, она пришла из ниоткуда, и ее ужасала мысль о том, что это может повториться.       Может быть, у Евгения был какой-то препарат, который Уэнсдей могла бы принять, чтобы отогнать панику.       Толпа за ранним обедом забрела внутрь. Две привлекательные представительницы поколения X заняли соседний столик, а Уэнсдей подслушивала их разговор, радуясь хоть какому-то отвлечению. Женщины сплетничали о своих последних свиданиях, жаловались на своих начальников, спорили из-за замечаний в Facebook, строили планы вместе пойти в спортзал после работы.       Уэнсдей слушала их девичью болтовню с растущим чувством недоумения. Эти женщины были ее ровесницами. Так почему же она чувствовала себя тысячелетней старухой? Что в ее жизни пошло ужасно неправильно.       Она оставила щедрые чаевые на баре и, хромая, прошла мимо прекрасных представительниц поколения X, направляясь к выходу. Что ничуть не улучшило ее настроение.       Лифт в зале Уильяма Джеймса открылся, и Уэнсдей, услышав стук, направилась в комнату «740».       Заглянув в открытую дверь, она увидела Евгения Оттингера, одетого в свой фирменный серый костюм, забивающего гвоздь в стену своего кабинета. Бонни-Блу взвизгнула от шума, и седая голова Евгения взметнулась вверх.       — Звездочка? Ты выглядишь ужасно. — он дернул себя за жилет. — Что случилось?       — Еще одна паническая атака. — Уэнсдей шагнула внутрь. — Я надеялась, что ты сможешь выписать мне рецепт.       Евгений указал на стул. — Вы с маленьким другом для начала сядьте.       — У меня мало времени, — запротестовала Уэнсдей.       — Сядись, — приказал мужчина.       Уэнсдей села. Бонни-Блу вздохнула и свернулась калачиком у нее на коленях.       Евгений нанес еще два сильных удара по стене, прежде чем поднять картину, прислоненную к его столу.       — Б. Ф. Скиннер, — объявил он, вешая картину на только что вбитый гвоздь. — Сентябрь 1971 года. Евгений отошел от стены и полюбовался своей работой.       Это была обложка журнала «Time», тройная паспарту в красной металлической рамке. Подробный набросок знаменитого бихевиориста занимал большую часть страницы, задумчивое лицо Скиннера несчастно смотрело в какую-то невидимую точку схода. Хотя обложке журнала было почти сорок лет, она странно сочеталась с современной коллекцией древностей и египетских артефактов Евгения.       — Ведущий психолог XX века. — Евгений сел за стол. — Возможно, любого века. Портрет Фреда, для его друзей.       Он нахмурился: — Я говорю тебе, Уэнсдей, двадцать лет как его нет, а я все еще скучаю по нему. Фред был гением. И приличным игроком в бридж.       Евгений откинулся назад и скрестил свои крепкие ноги в коленях. — Такой ум этот мир видит нечасто. Хотя Фред бы возразил: «Ум» — это не научный термин!»       Уэнсдей пришлось улыбнуться. Теория Скиннера была ее специальностью. Будучи аспиранткой, она написала статью под названием «Дзен и искусство вербального поведения». Это был ироничный трактат, указывающий на определенные сходства между анализом языка Скиннера и подходом дзен-буддизма к сознанию. Уэнсдей собиралась упомянуть статью, когда заметила изменение в выражении лица Евгения, тревожную напряженность в глазах терапевта.       — Конечно, я изучал как управлять поведением человека на родине, — сказал он. — К сожалению, другие отрасли знания конкурировали с психологией.       Он ткнул пальцем в воздух: — Марксистская теория, основа философии Советского Союза! К несчастью для психологии, марксистская теория включала в свою сферу и поведение человека.       Марксистская теория не представляла большого интереса для Уэнсдей, у нее были свои проблемы. Но она ничего не сказала. Не было никакой спешки с Евгением, когда он начинал свои рассказы.       — Будучи выше любой другой отрасли науки, теория Маркса, естественно, подавляла все остальные. Академической свободы не существовало. — Евгений указал на недавно повешенную картину. — Выпуск журнала «Time» был тайным сокровищем, секретно ввезенным в Москву. Читал в одиночестве, ночью, на кухне. С опущенными шторами. Вставленным в газету «Правда». — Евгений указал на обложку журнала. — Подпись Фреда, в правом нижнем углу, видишь?       Уэнсдей едва могла разобрать посвящение: «Евгению, с наилучшими пожеланиями, Фред Скиннер»       — Понимаешь, звездочка. Я получил докторскую степень в МГУ под руководством Саши Лурии. Затем в Московском институте социальной и судебной психиатрии им. Сербского. Фред нашел эти два факта интригующими.       — Вы учились у Александра Лурии? — Уэнсдей была впечатлена. Лурия был наиболее часто цитируемым русским ученым в психологической литературе. Некоторые считали Лурию первым нейропсихологом.       — Действительно, у меня была такая привилегия. — Евгений погладил свою аккуратную седую бороду. — Это были шестидесятые, гипноз был популярным методом лечения различных психологических проблем. Как один из любимых учеников Лурии, я быстро продвигался по служебной лестнице.       Евгений взял в ладонь предмет со своего стола и поднял его. — Пресс-папье, — сказал он. — Сделано в 1870 году компанией Boston and Sandwich Glass Company. Посмотри внимательно. Ты можешь различить полевые цветы. Видишь центры миллефиори?       Уэнсдей разглядела сплетение сине-белых полос среди уродливых зеленых пятен.       — Художник хотел создать двойной цветок, — пояснил он. — Но дизайн растекся при изготовлении. Ошибка, видишь ли.       Евгений повертел пресс-папье в руке, пока говорил. — Ты когда-нибудь слышала слово «психушка»? Неважно. Разговорное название психиатрической больницы. Советские власти использовали «психушку» в войне против диссидентов. Логика в том, что ни один здравомыслящий человек не станет выступать против советского правительства! Мне жаль сообщать, что наш Институт Сербского участвовал в таких мероприятиях. Чтобы изолировать, дискредитировать, сломать физически и эмоционально. Мы были очень творческой группой. — голос Евгения дрогнул, русский акцент усилился. — Ты даже представить себе не можешь себе ужасы того места. Пытки радиацией. Электрошок. Инъекции инсулина. Люмбальная пункция… — его голос затих, и мужчина отложил пресс-папье.       — Ты знала, что я был женат? Да, на красавице Анне. Черные волосы и сверкающие глаза. Мы работали вместе, влюбились друг в друга. Родилась дочь Галина. Она так похожа на свою мать.       Уэнсдей была слишком шокирована, чтобы что-то сказать. До этого момента Евгений никогда не говорил о своей прежней жизни, даже когда она подталкивала его к откровенности.       — Анна верила в коммунизм. Я — нет. — Евгений ткнул в пресс-папье указательным пальцем. — В сентябре 1979 года. Я был на симпозиуме в Бостоне. Судебная психология и психиатрия. Евгений Валентинович Эттингер, почетный приглашенный докладчик! — он вздохнул. — Я подал прошение об убежище. И никогда не оглядывался назад.       — Что случилось с Вашей женой?       — С Анной? Она развелась со мной. Вышла второй раз замуж. С невоспитанно быстрой скоростью, должен добавить. Одна из ведущих психиатров команды Андропова. — он пожал плечами. — Я никогда не переставал любить ее. Но мне ведь приходилось жить с самим собой, не так ли?       — А Ваша дочь?       — Она доктор судебных наук, как и ты! — его глаза сузились. — Два года назад я вернулся в Москву. Первая поездка за тридцать лет. Галина отказалась меня видеть.       Признание Евгения было настолько неожиданным, что Уэнсдей не знала, как реагировать. — Мне жаль, — сказала она.       — Ах! Зачем я тебе все это рассказываю? Ты пришла сюда не для того, чтобы слушать стариковские горестные повести. — Евгений указал на набросок Скиннера. — Что-то в лице Фреда вызывает у меня ностальгические воспоминания.       Уэнсдей изучала новую группу древностей, которую Евгений разместил на персидском ковре в углу. Греческая ваза доминировала, колокольчатое туловище украшали пальметты, завитки и фигура в мешковатой тунике, держащая гротескную комическую маску. Рядом с вазой — замысловатая голова Будды, статуя египетской богини Изиды с лунным шаром на голове и дюжина древних бронзовых статуэток.       Она подвела своего друга. Все эти обеды на протяжении многих лет, его беспечные разговоры — как Уэнсдей могла не заметить боль Евгения? Она взглянула на древние артефакты с новой точки зрения и решила, что навязчивая коллекция Оттингера родилась из огромной утраты.       — Хватит грустить! — Евгений, казалось, прочитал ее мысли. Он поднял руку, показывая, что тема закрыта. Откинувшись на спинку кресла, пристально посмотрел на Уэнсдей. — Скажи мне лучше, звездочка. Что происходит в твоей жизни, что у тебя случается паническая атака? Кажется, последняя была связана с твоим детективом?       — Да. На месте преступления.       — Продолжай.       Уэнсдей положила Бонни-Блу себе на колени и начала отрывистый рассказ о событиях: шокирующее признание Бьянки Барклай в любви к Торпу и ночной визит детектива в офис Уэнсдей.       — Ксавье и я… — она смутилась и замолчала.       — Помирились? — предположил Евгений.       — Да… Ну, не совсем… — Уэнсдей запнулась. — А потом я увидела его с Бьянкой. Следующим утром, — Уэнсдей провела пальцами по раздутому животу Бонни-Блу. — Торп сказал мне, что Бьянка ​​беременна. Он говорит, что это был момент слабости. Дядя Барклай сообщил, что Бьянка ​​и Торп женятся.       — А ты, звездочка, что скажешь?       — Я его ненавижу.       — О да, это очень очевидно. — Евгений вскочил и обошел стол, чтобы слегка поправить красную рамку. — Я видел твоего детектива по телевизору сегодня утром, — сказал он. — Убийца из Heartbreak Hill задержан. Хорошая работа.       — Плохая, — покачала головой Уэнсдей.       — Твой детектив выглядел вполне уверенным.       — Торп ошибся. — Уэнсдей объяснила рабочие отношения между Теодором Кэсседи и исследовательской лабораторией Бостонского университета. — Это лаборатория профессора Фиска, он думает, что Кэсседи — какой-то провидец. Так же считает и научный сотрудник, работавший с Лизой. Но что-то было не так. Мне пришлось его проверить.       Уэнсдей сверкнула ногтями с золотыми кончиками и рассказала Евгению о сложных приготовлениях в салоне Франсуа Дюкетта, о постановке Four Seasons, о высокомерии Кэсседи и его пренебрежительном отношении к упоминанию опасных побочных эффектов Primil.       — Я победила его в шахматы, — добавила она, описывая основные моменты игры и веселую галерею.       Евгений нахмурился. — Этот человек знает, что ты судебный психолог?       Уэнсдей кивнула. — Это еще не все.       Она рассказала о своей ночной пробежке к месту преступления, перестрелке в Буллоус-Понд и чудесном спасении ее генеральным директором.       — По крайней мере, я думаю, что это было спасение. Он толкнул меня, и я потеряла сознание. Думаю, он отвез меня в больницу. Когда я пришла в себя, он игнорировал меня. Но он подлизался к Торпу и Кенту, по-крупному.       — Он был почтителен с детективами? — Евгений нахмурился еще сильнее.       — Кэсседи знает, что я его раскусила, — призналась Уэнсдей. — Но Торп и Кент думают, что он какой-то герой. Они думают, что он спас мне жизнь. Он был удостоен награды «Гуманитарий года» на Diamond Ball, так что… — она попыталась объяснить динамику произошедшей в мужчине метаморфозы. — Было отвратительно смотреть. Ксавье и Кентом так легко было манипулировать. Такого никогда раньше не случалось.       Евгений вскочил на ноги. — Ты должна прекратить всякое взаимодействие с этим человеком. Немедленно. — его речь стала отрывистой. — Ты понимаешь?       — Он тот самый, Евгений. Кэсседи — убийца.       — Я верю тебе, звездочка. Но ты должна предоставить его людям, способным на раскрыть это убийство.       Уэнсдей попыталась указать на сложные факты ее отношений с Джуда.       — Прошло десять лет с тех пор, как я встречалась с ним, но Торп все еще слеп от ревности.       — Если честно? — пожал плечами Евгений. — Я мог бы голыми руками убить мужа бывшей жены и не думать дважды. Любовь есть любовь. Не в этом суть.       — Шеф пригрозил Торпу, сказал, что если мы не раскроем дело, он привлечет ФБР, — Уэнсдей услышала тревожные нотки в собственном голосе. — Я не могу доверить это дело отделу убийств. Они уже облажались.       — Неважно. Ты просто не подготовлена к общению с такой жестокой личностью! — Евгений хлопнул по столу для выразительности. — Все, что ты мне рассказываешь об этом человеке, тщательно созданный образ, манипуляция…       Уэнсдей прервала его: — Это не первое мое расследование убийства, Евгений.       Тень пробежала по морщинистому лицу терапевта. — Слушай меня внимательно, звездочка. Злокачественный нарциссизм. Ты знакома с диагностикой?       — Конечно. Злокачественные нарциссы, как правило, харизматичны, высокомерны, крайне жестоки. — Уэнсдей перечислила описания, усвоенные от Гомеса, словно литание. Характеристики серийного убийцы.       — Так что ты знаешь, — сказал Евгений, — Злокачественные нарциссы испытывают острую потребность в контроле. Полном контроле! Этот тип плохо реагирует, когда ему бросают вызов. И они таят в себе настолько сильную ​​обиду, что ты не поверишь.       — Чем объясняется такое поведение?       — Этиология нарциссизма? Отсутствие у младенца ранней привязанности к матери. — Евгений пожал плечами, как будто это было очевидно. — Материнская привязанность жизненно важна. Любое нарушение может привести к серьезным психологическим расстройствам в дальнейшей жизни.       Уэнсдей ничего не сказала, но Евгений, казалось, прочитал выражение ее лица.       — Простите, мисс бихевиористика. Я не буду больше утомлять тебя фрейдистской чепухой. — он снисходительно улыбнулся. — Многие дороги ведут к одной и той же истине, звездочка.       Евгений указал на фотографию Скиннера. — Малоизвестный факт: Скиннер на удивление симпатизировал фрейдистским механизмам.       Он наблюдал за реакцией Уэнсдей.       Когда она ничего не сказала, Евгений в отчаянии вскинул руки. — Поищи! Science and Human Behavior, 1953! Фрейд был единственным психологом, на которого ссылался Скиннер. — он пожал плечами и приложил палец к губам.       — Ты говоришь, что обыграла этого человека в шахматы? Перед публикой? — Евгений покачал головой. — Должен сообщить тебе, что одно это может заставить его отмстить тебе.       — Кэсседи не причинит мне вреда.       — Пока нет, — подумала она. — Влечение отвлекает. У нее еще есть время.       — Ты похоже брудишь? — возмутился Евгений. — Почему бы ему не причинить тебе вреда?       — Для начала, он ярый сексист. И патологически самоуверенный. — Уэнсдей вспомнила Кэсседи в лаборатории профессора Фиска, держащего охотничий нож. — С его точки зрения, я не представляю угрозы. Я женщина. Следовательно, я безвредна.       — Пожалуйста, просвети меня. Как ты не представляешь угрозы для этого человека? Ты работаешь в отделе убийств.       — Больше нет. — Уэнсдей посмотрела на Бонни-Блу, и ее голос стал тише. — Торп отстранил меня.       — Прошу прощения?       — Торп меня уволил.       — Вот что! У тебя даже нет защиты со стороны полиции? Абсурд! — Евгений сильнее покачал головой. — Я не могу этого допустить!       — Мне пора. — от тона Евгения у Уэнсдей запульсировала шишка над ухом. Она встала, чтобы уйти, но комната накренилась в тошнотворной спирали, и она опустилась на стул. — У тебя есть что-нибудь от панических атак?       — Упрямица, — пробормотал Евгений. Он вытащил из ящика стола блокнот и что-то нацарапал. — Алпразолам, — сказал он, протягивая ей рецепт.       — Ксанакс?       — Именно так. Бензодиазепин. Самая маленькая дозировка. Прими одну, когда начнется паника. Две, если это абсолютно необходимо.       Уэнсдей сунула рецепт в карман и подождала, пока пройдет головокружение. Может быть, Кент был прав. Может быть, у нее было сотрясение мозга.       — Лекарство — это временная мера, — голос Евгения стал хриплым. — Таблетки не заменят терапию. Ты выглядишь ужасно. Иди домой. И поспи часов двенадцать, не меньше.       — Не могу. У меня сегодня свидание. — Уэнсдей не стала вдаваться в подробности, но Евгений, казалось, интуитивно понял ситуацию. Он стоял по стойке смирно у двери своего кабинета и смотрел, как она уходит.       — Кто-то должен спасти тебя от самой себя, — проворчал он.       Уэнсдей направилась к лифту с собакой под мышкой. Она знала, что терапевт наблюдает за ней, поэтому она предприняла мучительную попытку скрыть свою хромоту.       — Не преследуй этого человека, — умолял Евгений в темном коридоре. — Я боюсь за тебя, звездочка.       Уэнсдей, услышав его слова, на пару секунд оглянулась. Улыбнулась Оттингеру. Покинула Гарвард и поехала в полицейский участок Ньютона.

***