Притворство

***

      — Не могу поверить, что ты ездишь на этом куске дерьма. — Тедди припарковался рядом с джипом Уэнсдей на парковке со счетчиком за полицейским участком и завел двигатель V-8 своего зеленовато-голубого Camaro.       — Машина знавала и лучшие дни, — сказала Уэнсдей, разглядывая пулевое отверстие в задней части мягкого верха джипа. — Она принадлежала моему отцу. Я не могу заставить себя избавиться от нее.       Немногочисленные мирские вещи, которые Гомес оставил после смерти, заставили Уэнсдей почувствовать себя нелепо защищающейся. На джипе заметен был ряд грубых вмятин над задним левым колесом, а красный капот весь покрылся пятнами ржавчины.       — Глупо, — подумала она. — Почему я до сих пор не могу отпустить ситуацию?       — У моего брата есть стоянка подержанных автомобилей в Уотертауне. Очень престижная. Скажи ему, что тебя прислал Тедди. Он подберет что-нибудь достойное твоего положения в жизни.       — Мое положение в жизни? — Уэнсдей улыбнулась. — Безработная и бездомная? С брошенной собакой?       — Это все временно, босс, временно. Просто подожди. Торп будет умолять тебя вернуться.       Уэнсдей вылезла из Камаро вместе с Бонни-Блу. Вотум доверия Тедди поддержал ее больше, чем она была готова признать.       — Ты близко знаешь эту секретаршу в Evidence? — спросила она. — Ту, которая влюблена в тебя?       — Бэбс?       — Она самая. Окружной прокурор упомянул какие-то доказательства на пресс-конференции. Может быть, ты сможешь получить от нее какие-то подробности.       — Без проблем. С удовольствием поговорю с Бэбс. Ты выронила. — Тедди поднял и внимательно изучал конверт, который Энид дала Уэнсдей ранее в тот день. — Кого, черт возьми, ты знаешь в Сидар-Джанкшене?       — Никого.       Уэнсдей совсем забыла о письме.       Но она знала кое-что о Сидар-Джанкшен. Это была тюрьма строгого режима в двадцати милях к югу от Бостона, в Уолполе. Девять наблюдательных вышек с видом на двадцатифутовую электрифицированную баррикаду. Сидар-Джанкшен был печально известен своим подразделением «тюрьма в тюрьме». Жестокие люди в постоянной изоляции.       Тедди заглушил двигатель и выбрался из Camaro.       — Старейшая тюрьма страны, — сказал он, неторопливо подходя к Уэнсдей. — Милый дом для Бостонского душителя. Пока кто-нибудь его не заморозил.       Тедди протянул ей письмо. — Также дом той фальшивой светской львицы, которая похитила дочь, в настоящее время фигурирующей в двух убийствах в Калифорнии. И того британского придурка. Помнишь, утырок, который убил свою жену и ребенка? Сборище самых жестоких ублюдков в Сидар-Джанкшен. — Тедди стоял с выжидательным выражением на лице. — Ну что? Ты не собираешься его открыть? Посмотрим, от кого оно?       Уэнсдей изучала адрес. Почерк был мечтой графолога, мучительной смесью деформированных петель и случайных углов. Она разорвала конверт и вытащила одну линованную страницу.       «Уважаемая доктор Аддамс!       Я очень хорошо знал Вашего отца. Хотя он и был ответственным за мое заключение, я всегда чувствовал, что у нас с Гомесом была особая связь. У меня есть информация, которая должна Вас очень заинтересовать. Мой адвокат свяжется с Вами в ближайшее время.       С уважением, Дж. Кливленд»       — Дж. Кливленд? — Уэнсдей протянула Тедди письмо. — Имя мне не знакомо.       — Это Джаспер Кливленд. Хороший парень из Мэна. Он и его брат-близнец Сайлас убили восемь девочек и женщин. В основном подростков. Замучили и расчленили их в сарае, закопали на юге округа. Тех, кого они не съели. Твой отец участвовал в их поимке, Сайлас устроил перестрелку. Его убили. Джаспера приговорили к пожизненному заключению. Может, лет десять назад. — лицо Тедди помрачнело. — Господи, босс. Почему Джаспер Кливленд пишет тебе?       — Не знаю. — Уэнсдей посадила Бонни-Блу на переднее сиденье джипа и бросила рюкзак на заднее. — Придется подождать, пока не позвонит его адвокат.       Она забралась в джип и завела двигатель.       Тедди стучал в окно, пока Уэнсдей его не опустила.       — Парень будет сидеть, типа, лет четыреста. Какую информацию он может для тебя иметь? — Тедди серьезно нахмурился. — Может, нам стоит спуститься туда. Посмотрим, чем он там торгует.       — Поговори с Бэбс. — Уэнсдей взяла письмо из его руки. — Я покопаюсь в доме Кэсседи, посмотрю, что смогу нарыть. Джаспер Кливленд может подождать еще несколько часов.       — Босс, мне нужно тебе кое-что сказать. — Тедди попытался заговорить, но Уэнсдей его перебила.       — Позже, детектив, — сказала она, не обращая внимания на его хмурый взгляд. — Не хочу опоздать на свидание.       Уэнсдей выехала со стоянки и свернула направо на Вашингтон, на полной скорости пробираясь сквозь мутный сумеречный туман.

***

      Уэстон был городом Старых денег, зарегистрированным в 1713 году. Огромные здания в георгианском стиле с теннисными кортами и бассейнами, поместья федералистов с прудами для уток и английскими садами, холмистые загородные поместья в английском стиле с каменными стенами и конюшнями.       Уэнсдей свернула на Хант-Клаб-роуд и с удивлением обнаружила себя в знакомой обстановке.       Много лет назад она посещала многочисленные встречи «Друзей балета» со своей бабушкой. Хозяйка жила в желтом колониальном доме менее чем в миле от дороги. Эти встречи были жестокими для юной девицы-подростка — безрадостные вдовы в белых перчатках потягивали «Эрл Грей» в креслах с высокими спинками. Как можно чаще Уэнсдей извинялась и брала Арбеллу, кинг-чарльз-спаниеля Иззи, на перерывы для собачьего туалета и гуляла по поместью. Она часами выгуливала собаку на этой самой дороге.       Она добралась до адреса Кэсседи и решила, что Тедди прав. Хотя дом стоял на довольно большом участке земли, само здание казалось скромным по меркам Уэстона. Прижавшись к земле в пятидесяти ярдах от дороги, двухэтажный дом едва был виден сквозь рощу облупившихся берез. Он спускался низко к земле с широкой плоской крышей.       Уэнсдей проследовала по U-образной дороге и припарковалась перед входом.       Она взяла Бонни-Блу и потянулась мимо портрета маслом за рюкзаком с зебровым принтом, когда услышала голос Кэсседи.       — Вы очень пунктуальны, доктор.       Он стоял на тротуаре в брюках цвета хаки и темно-синем блейзере. — Пунктуальность — черта, которой я восхищаюсь. Особенно редкая в женщинах.       Уэнсдей проигнорировав оскорбление, нанесенное ее полу, прошла мимо мужчины в небольшое фойе. Столик с лампой стоял между двумя открытыми дверями, ведущими в противоположные стороны. Из дальней комнаты доносился мягкий гул барочного квартета.       — Красные ковбойские сапоги с плащом. — Кэсседи одобрительно кивнул. — Немного необычно. Но у тебя получается.       — Ты один? — спросила она.       — Уже нет. — Кэсседи ослепительной улыбнулся. У него были идеальные зубы. — Я весь день был на совещаниях. Сам пришел сюда всего несколько минут назад. Посмотри, что вручил мне мой офис-менеджер. — он показал страницу «The Boston Globe», на которой была их фотография, сделанная в «Four Seasons». — Из нас получилась хорошая пара, тебе не кажется?       — Нет. — Уэнсдей перевела взгляд с фотографии на золотую печатку на безымянном пальце Кэсседи. — Ты не в моем вкусе, Теодор.       — Touché, — сказал он с тихим смешком. — Я извиняюсь за любую грубость, которую я мог проявить на Карнавале…       — До того, как ты узнал, что я наследница состояния Уинтроп? — перебила она. — Ты золотоискатель, мистер Кэсседи?       — Прошу прощения? — Кэсседи моргнул, словно Уэнсдей заговорила на иностранном языке.       — Я бы с удовольствием выпила что-нибудь, — перевела разговор Уэнсдей — Как насчет шампанского?       — Конечно, у меня есть шампанское. — в его голосе послышались нотки южного акцента.       Уэнсдей отметила, что техасские корни Кэсседи дают о себе знать, когда он чем-то обеспокоен.       — Доктор Аддамс, ты же не думаешь, что меня интересует твое… твои… — он сделал паузу, словно подыскивая нужное слово.       — Мои деньги? Я не могу лгать тебе, Теодор. Ты не первый мужчина. Какие истории я могла бы рассказать! Преследование и все такое.       Уэнсдей вытащила свой телефон и сделала вид, что проверяет сообщения. Кэсседи. похоже, не обратил внимания на упоминание о преследовании. Он последовал за ней к пруду Буллоу посреди ночи, но его довольный вид свидетельствовал о некоторой неуверенности в себе.       — Как рука? — спросила она.       — Пуля прошла навылет. Было немного крови, — пожал плечами Кэсседи. — Медсестра из отделения неотложной помощи устроила из этого большую проблему.       Его рука потянулась к правой стороне лица. — Кастет причинил больше вреда. У меня до сих пор болит челюсть. Не ожидал от тебя такого.       Глаза Кэсседи скользнули по телу Уэнсдей с пристальным вниманием знатока: — Ты такая миниатюрная.       — Кастет? — Уэнсдей совсем забыла о нем. — Ты его присвоил себе? — спросила она.       — Я так и сделал. — Кэсседи сунул руку в карман своего безупречного темно-синего блейзера и извлек украденное пресс-папье. — У меня было твердое намерение вернуть его. Просто не хотел доставлять тебе неприятностей. Ты знала, что кастеты в этом штате запрещены законом?       — Массачусетс — это не штат. — Уэнсдей схватила кастет и надела его на пальцы правой руки. — Это Содружество. Где мое шампанское?       — Конечно. Я на минутку. — Кэсседи, казалось, испытывал трудности с поддержанием разговора. — Прошу прощения. Это на кухне. Во льду.       Он вышел через дальнюю дверь и оставил Уэнсдей стоять в фойе.       Она набрала цифры быстрого набора, который запомнила с салфетки Papa Razzi, и пошла в противоположном направлении.       Она прислушивалась к звонку телефона, пока шла через гостиную, освещенную пламенем мраморного камина. Над каминной полкой висела картина маслом: два безжизненных зайца, накинутых на охотничью сумку.       В соседней комнате под горизонтальной полосой окон стояли угловые диваны. Звонка телефона не было слышно. Стеклянные панели создавали мрачный сумрак, смутное подобие верхушек деревьев, очерченных на фоне темнеющего неба.       Уэнсдей щелкнула выключателем. Книги по орнитологии и пчеловодству лежали на полке под старинной картой Старого Света. Место было оформлено в стиле позднего Country Gentleman, но Уэнсдей не могла уловить дух Кэсседи. Стерильный, нетронутый вид пронизывал воздух.       — Ты нашла солнечную веранду. — Кэсседи появился с напитками и возрожденным энтузиазмом. — Этот дом был настоящей катастрофой. Он остро нуждался в обширных фундаментных работах, когда умер владелец. Семья продала имение по дешевке. Я слышал об этом от друзей.       Он протянул Уэнсдей бокал шампанского, полный золотистых пузырьков.       Аддамс потянулась за напитком, но Кэсседи неожиданно поднял свою руку, заставив ее коснуться его пальцев, когда она брала бокал. Движение было на удивление сексуальным.       — Я купил все новое в это место, — продолжил он. — Мебель, ковры, произведения искусства — оставил как есть. Установил новейшую систему безопасности — по последнему слову техники — но на этом все.       — Это не его личные вещи, — подумала Уэнсдей.       Неудивительно, что она не чувствовала присутствия Кэсседи в доме.       — Хочешь грандиозную экскурсию по дому? — Кэсседи ухмыльнулся Уэнсдей с необычным выражением лица человека, находящегося на вершине своей игры. — Я бы хотел поговорить с тобой о работе как-нибудь. Не сегодня вечером, конечно. Но я просматривал твои исследования этанола. Впечатляет. Там есть реальный потенциал для человеческого применения. Алкогольная тяга сейчас очень сильна.       С картой Старого Света за спиной Кэсседи излучал возбуждение исследователя, предвкушающего неизведанные территории.       — Мне бы пригодился человек с твоим набором навыков. Крысы, голуби, люди.       Он излучал животный жар, когда говорил, и Уэнсдей больше внимания уделял тону, чем содержанию. Теодор Кэсседи обладал голосом, который можно было встретить лишь изредка. В основном у театральных актеров. Или у великих судебных адвокатов. У политиков, если им повезет. Глубокий, звучный, выразительный. Богатый обертонами. Голос, который убаюкивал и уговаривал. И Уэнсдей снова оказалась в центре его неоспоримого очарования.       У бедняжки Лизы не было ни единого шанса. Теперь Уэнсдей это поняла. Если Кэсседи смог обмануть детективов по расследованию убийств, кого он не смог бы обмануть?       Теодор выжидающе посмотрел на Уэнсдей, и она поняла, что потеряла нить разговора.       — Большая экскурсия? — повторила она последнее, что запомнила. — Прокладывай путь, Теодоро.       Она отпила шампанского.       Удивительно, что можно сделать, надев кастеты.       Устроив Бонни-Блу на сгибе своей левой руки, Уэнсдей последовала за Кэсседи по дому, пока он рассказывал что-то об архитектуре, о Фрэнке Ллойде Райте и стиле прерий.       На верхнем уровне располагались две спартанские спальни и невзрачный домашний офис: компьютер, факс, ксерокс, металлические книжные полки. Короткий холл заканчивался в удивительно яркой ванной комнате с черной плиткой и розовой сантехникой. Дом показался Уэнсдей неестественно тихим. Гобелены от стены до стены, толстые ковры, тяжелая обивка, казалось, поглощали все звуки. Она нажала кнопку повторного набора на своем сотовом и напряглась, чтобы услышать телефонный звонок, когда она последовала за Кэсседи обратно на первый этаж. Ничего не было слышно.       — Оригинальная кухня, — объявил Кэсседи. — Ее нужно обновить, но я провожу большую часть времени в городе. Не вижу в этом смысла.       — Интересная вещь. — Уэнсдей изучала массивный стол на козлах, который доминировал в Г-образной кухне.       Что-то в выветренном дереве напомнило ей старый бар для китобоев на Нантакете под названием «Братство воров». В течение года на острове, когда Уэнсдей не могла выносить изоляцию ни секунды, она выходила из дома на Брант-Пойнт и бежала в бар за бургером и картофелем фри. И черничным хлебным пудингом, если она была особенно голодна. Кирпичный очаг и низкие древние балки темного подвала таверны создавали ощущение, будто она вернулась на двести лет назад.       — Тебе нравится этот стол? Давай я тебе кое-что покажу. — Кэсседи отодвинул в сторону капитанское кресло и указал вниз. — У него фальшивый центр. Давай. Нажми на эту панель. Там скрытая пружина. — он указал на плоскую поверхность дерева.       Уэнсдей опустилась на колени и наклонила голову под стол. Нажала, и та моментально откинулась.       Уэнсдей просунула руку внутрь и пошарила там. Отсек оказался на удивление просторным, три фута в ширину, может быть, два фута в глубину.       — Там прятались сбежавшие рабы с юга, — сказал Кэсседи. — Часть подземной железной дороги.       — Серьёзно? Подземная железная дорога? — Уэнсдей представила себе испуганного человека, свернувшегося внутри. Трясущегося. Ждущего, когда его обнаружат. Сколько рабов спряталось в этой маленькой коробке? Скольких поймали и отправили обратно к жестоким хозяевам?       Уэнсдей закрыла панель и поднялась на ноги.       — Так утверждал риелтор. Техас был частью Конфедерации, так что… — Кэсседи равнодушно пожал плечами. — Этот стол продавался вместе с домом.       Уэнсдей хотела задать еще вопросы, она никогда ничего подобного не видела. Но Кэсседи пошел дальше.       Вытащив бутылку шампанского из серебряного ведерка со льдом на дальнем конце стола, он сказал: — Из моей частной коллекции. Bollinger 97 года, полностью из винограда сорта пино нуар.       Он наполнил бокал Уэнсдей.       — Очень старый урожай. В этом году в Штаты попало всего тридцать пять ящиков. Что ты думаешь? Я уважаю твое мнение.       Пока она потягивала игристый напиток, Уэнсдей представляла себе Лизу в этом доме, на этой кухне. Выпивала ли аспирантка бокал шампанского с Кэсседи, пока ее распущенные рыжие волосы струились по спине? Она флиртовала с ним? Льстила ему? Трахалась на веранде?       Уэнсдей плюхнулась в капитанское кресло и бросила кастет на стол.       — Бонни-Блу пора обедать, — объяснила она. Она отпустила извивающуюся ши-тцу на пол и позволила рюкзаку соскользнуть на стол. — Ее еда где-то в этом бездонном рюкзаке.       Уэнсдей устроила шумное представление, опустошая рюкзак: фиолетовая косметичка, тюбик крема для рук MOR Nordica, золотая расческа, потрепанный номер журнала New England Journal of Medicine, поводок Бонни-Блу, украшенный крошечными черепами, пакетик с застежкой-молнией собачьего корма Little Bites Purina и, наконец, две папки пастельных тонов: одна бледно-розовая, другая — салатовая.       На лицевой стороне каждой папки большими черными заглавными буквами было написано слово «HOMICIDE».       Уэнсдей бросила розовую папку на стол слева от себя, а зеленую папку справа. — У тебя найдется миска?       Кэсседи протянул ей неглубокое блюдце, и она увидела лазуритовый овал, украшавший французский манжет его безупречно белой рубашки.       Идеальный штрих. Подобранный с изысканным вкусом.       — Кстати, Теодор. На днях я наткнулась на интересную статью. — Уэнсдей взяла медицинский журнал и прочитала вслух заголовок: — «Влияние выборочных отчетов об испытаниях антидепрессантов на очевидную эффективность».       Она подняла глаза.       Кэсседи ничего не сказал, но, казалось, он готовился к сюрпризам       — В любом случае, — продолжила Уэнсдей, — Автор описывает, как фармацевтические компании публикуют только те эксперименты, которые работают. Но они никогда не публикуют те, которые показывают, что лекарства неэффективны. Это то, чем вы занимаетесь?       — Мы проводим пилотные исследования, — сказал он. — К тому времени, как мы доходим до реальных экспериментов, мы способны предсказывать результаты с удивительной точностью.       — Ну, — Уэнсдей положила журнал на стол и взяла пакетик с сухим кормом. — Автор не говорит об этом прямо, но это кажется довольно ясным. Он считает, что антидепрессанты не работают. Он даже предполагает, что фармацевтическая промышленность — ваша промышленность — намеренно обманывает общественность.       — Точка зрения одного человека. — Кэсседи отклонил критику, пожав плечами.       — Я не принимаю ни одну из сторон, Теодор. Просто подумала, что у тебя может быть свое мнение. — Уэнсдей сделала эффектную паузу. — Редакционная коллегия журнала сочла его статью убедительной. Просто сообщаю.       Она расстегнула пакет и принялась изучать гранулы, пока говорила: — Неопубликованные исследования было практически невозможно найти. Им пришлось просматривать базы данных FDA или искать скрытые данные в соответствии с Законом о свободе информации. — она перемешивала желтые и красные кусочки размером с горошину, перемежающиеся с крупинками в форме крошечных собачьих косточек.       — А есть еще данные о плацебо. Восемьдесят процентов людей выздоравливают от одной сахарной пилюли. Что, по-твоему, это значит?       Она не стала дожидаться ответа и продолжила. — Знаешь ли ты, что каждый десятый американец теперь принимает антидепрессанты? Расходы на лекарства выросли на сто тридцать процентов. Разве это не удивительно?       — Увлекательно. — Кэсседи проигнорировал медицинский журнал и указал на пастельные файлы. — Что это?       — Это? — Уэнсдей пренебрежительно махнула рукой. — Просто какие-то бумаги из Heartbreak Hill. Журнал моих консультационных часов, — она указала на зеленую папку одной рукой и другой рукой высыпала в миску горсть сухого корма. — Розовая папка — это стенограмма допроса.       Уэнсдей поставила еду на пол. Из-под стола раздавались хрустящие звуки, у Бонни-Блу был зверский аппетит. Кэсседи молчал.       — Можем ли мы побеспокоить тебя еще раз, чтобы ты принес миску воды? — Уэнсдей наблюдала, как он вытащил из шкафа второе блюдце и наполнил его водой из-под крана. Его движения были расслабленными, но Уэнсдей чувствовала от мужчины повышенную бдительность.       — У следствия появился свидетель, — сказала она, взяв блюдце с водой. — Какой-то бездомный утверждает, что спал в лесу напротив пруда Буллоу, менее чем в двадцати футах от места преступления на Холме Разбитых Сердец.       — Бездомный? — лицо Кэсседи оставалось бесстрастным.       — Эм-м-м. — Уэнсдей поставила блюдце с водой для Бонни-Блу на пол. — Утверждает, что видел как произошло убийство. Это его стенограмма, в розовой папке. У меня еще не было возможности ее посмотреть.       История про свидетеля была выдумкой. Уэнсдей подготовила файлы еще в офисе, это был старый трюк: заманить подозреваемого фальшивой информацией и следить за глазами — невиновный человек не проявит интереса ни к одной из папок. Бледно-розовый файл с расшифровкой показаний очевидца был магнитом для виновных.       — Но ты отстранена от дела, — взгляд Кэсседи метнулся к розовой папке и снова вернулся к лицу Уэнсдей.       — Верно. Но сложно сразу переключиться. Такое захватывающее преступление. Убийца действительно знал, что делал. Оставил очень мало улик. — Уэнсдей придала своему голосу очень серьезный тон. — Этот бездомный парень — необычайное везение для команды по расследованию убийств.       — Полиция арестовала музыканта, — монотонно сказал Кэсседи. — Мисс Лоринг убил ее бойфренд.       — О, давай не будем говорить о делах. — Уэнсдей бросила кастет, золотую щетку и фальшивые папки в рюкзак с зебровым принтом и улыбнулась. — Ты прав, Теодор. Я отстранена от дела. Зачем тратить приятное времяпровождение на плохие разговоры?       Она сунула в рюкзак лосьон и косметичку и с удовольствием застегнула молнию. — Давай закончим большую экскурсию.       — Позволь мне взять твое пальто, — Кэсседи положил руку ей на плечо.       — Здесь прохладно, — сказала Уэнсдей, отстраняясь. — Я останусь в нем.       — Тебе следует забрать эту собаку. Я бы не хотел на нее наступить. Наверное, лучше всего будет посадить ее в машину, пока мы ужинаем.       — Я не могу. — Уэнсдей подняла Бонни-Блу с пола. — Бедняжка испытывает проблемы с отказами.       Она молча поклялась держать Бонни-Блу рядом с собой до конца вечера.       Фальшивые папки делали свое дело. Кэсседи помрачнел, стал почти задумчив.       — Это шампанское очень хорошее, — сказала Уэнсдей. — На вкус как дикая малина в саду трав моей бабушки.       Она последовала за оглушенным Кэсседи вниз по неглубоким ступенькам в готовый подвал. Рельсы сложной железной дороги Lionel петляли и извивались по периметру обшитой панелями комнаты, в которой, среди прочего, находился бильярдный стол. На стене за полностью меблированным баром висела грубая народная художественная интерпретация обезглавленной женщины в одежде паломника, держащей поднос пива. Вывеска гласила: «Молчаливая женщина».       Палец Уэнсдей продолжал нажимать кнопку повторного набора на своем телефоне, но у нее уже появились сомнения. Сервер Papa Razzi передал Тедди точный счет? Может быть, номер телефона все-таки не принадлежал Кэсседи.       — Я думал, мы могли бы поесть в оранжерее. — Кэсседи повел Уэнсдей обратно наверх в гостиную. Пламя камина отбрасывало мерцающие тени на его лицо, и она не могла разглядеть его выражение.       — Я сделал заказ, — сказал он, ведя ее к дальней стене. — Из Ментона. Надеюсь, ты любишь баранину.       Он остановился рядом с занавешенной аркой, которую Уэнсдей, должно быть, проглядела по пути в веранду.       — В оранжерее, — Кэсседи рывком отдернул бархатную штору.       Уэнсдей прошла через арку на опоясывающий все здание балкон и с удивлением обнаружила, что видит перед собой удивительное пространство.       Сводчатый потолок взмывал на пятьдесят футов в высоту, поддерживаемый роялем в комнате ниже. Пол был из черного и белого мрамора, напоминавшего гигантскую шахматную доску. Люстра из витражного стекла, опоясанная металлическими прутьями, отбрасывала сверху золотистый румянец. Казалось маловероятным, что такая комната могла существовать в двухуровневом доме.       — С дороги его не видно, — объяснил Кэсседи, — Дом построен на крутом холме. Оранжерея всегда становится сюрпризом для посетителей.       Он указал на ряд небольших картин в богато украшенных позолоченных рамах, которые висели вдоль стены балкона.       — Пастораль восемнадцатого века, — сказал он без энтузиазма. — Она досталась вместе с домом. Последний владелец был коллекционером. У нас есть что-то общее.       — Что ты коллекционируешь, Теодор? — Уэнсдей последовала за Кэсседи вниз по узкой лестнице на этаж оранжереи.       Кэсседи повернул голову и загадочно улыбнулся, но ничего не сказал.       Пианино, как оказалось, было Steinway из черного дерева размером примерно с небольшой грузовик.       — Какой красивый инструмент. — Уэнсдей провела пальцами по безупречным клавишам цвета слоновой кости.       — Подарок на новоселье от моей тети. — Кэсседи выглядел равнодушным. Он указал на стол, стоящий у западной стены: — Это единственный предмет мебели, который меня волнует.       Неприкрытая привязанность в его голосе побудила Уэнсдей подойти поближе, чтобы рассмотреть мебель внимательнее.       Это была столешница в эдвардианском стиле из мореного дуба с замысловатыми выдвижными ящиками и ячейками для хранения. По обе стороны от нее располагались еще два ряда выдвижных ящиков. На письменном столе был обычный набор: письма с прорезями, компакт-диски, черный степлер Bostich, разрозненные компьютерные кабели, горсть ручек и карандашей в коричневом кожаном футляре, резинки и серебряные скрепки для бумаги в прозрачной люцитовой коробке. Все аккуратно разложено по своим местам. И все же …       Взглянув на стопку пожелтевших газет в дальнем правом ящичке, Уэнсдей заметила льняную прядь волос и небольшой треугольник атласа.       Она поднесла Бонни-Блу к лицу и потерлась носом о ши-тцу, пытаясь скрыть свой шок.       Треугольник атласа был изумрудно-зеленого цвета. Того же изумрудно-зеленого цвета, что и бюстье в форме песочных часов в спальне Лизы. И с той же розовой оборкой. Это были стринги из комплекта Лизы. Те самые, которые Уэнсдей не смогла найти в плетеной корзине с нижним бельем.       — В этом столе — сплошной беспорядок. — Кэсседи резко опустил крышку, раздался тихий щелчок. — Ящики автоматически запираются, — объяснил он.       Он начал гладить стол с любовью, как будто тот был живым. — Это оригинальный замок и фурнитура ящика. Принадлежал моему деду. Как и это кольцо. — Кэсседи поднял правую руку, и Уэнсдей уставилась на золотую печатку — льва на задних лапах с выпущенными когтями.       — Его дедушкой был Рэйли Теодор Кэсседи, — подумала она. — Основатель Медицинского центра Рэйли Теодора Кэсседи. Темпест, Техас.       — Вы с дедушкой близки? — сказала она вслух.       — Мы были очень близки, — снова прозвучал южный акцент Кэсседи. — Он умер, когда я был совсем маленьким.       Уэнсдей нажала кнопку. Она вспомнила жалобный тон письма тети Оливии: — «Пожалуйста, вернись домой. Все прощено».       — Ты часто видишься со своей семьей? — спросила она.       Кэсседи, казалось, не слышал вопроса. Он продолжал поглаживать стол с озабоченным видом, и Уэнсдей решила не настаивать на повторении вопроса.       Вместо этого она вернулась к Steinway. Сбросив рюкзак на пол, она скользнула на скамейку для пианино и устроила Бонни-Блу у своего правого бедра. Разогрев пальцы быстрой гаммой Черни, Уэнсдей начала играть произведение Шопена.       Мрачные аккорды заполнили оранжерею, и Уэнсдей была благодарна за отвлечение. Игра на пианино позволила ей выплеснуть энергию, которую она испытала при виде зеленых стрингов Лизы. Кэсседи сказал, что он коллекционер. Это то, что он коллекционировал?       Фортепиано было немного расстроено, но звучало прекрасно. Пальцы Уэнсдей пробирались сквозь музыку Шопена, но ее глаза были прикованы к лицу Кэсседи. Музыка, казалось, разрушила все чары, которые он испытывал, потому что он перестал гладить стол.       Уэнсдей наблюдала, как его взгляд метнулся к рюкзаку с зебровым принтом, свалившемуся на мраморный пол. Протокол допроса свидетеля. Кэсседи хотел эту розовую папку.

***