Притворство

***

      Уэнсдей закончила пьесу Шопена с преувеличенным размахом и улыбнулась: — Я правильно поняла, ты сказал, что этот дом оформлен в стиле прерий?       — Да, — Кэсседи задумчиво кивнул в сторону оранжереи.       — Это интересно, — сказала Уэнсдей, — Потому что я много времени проводила в прериях, когда была ребенком. И я никогда не видела такого дома.       Кэсседи подошел и прислонился к пианино, сложив руки на груди. — Ты хороша, — сказал он искренне. — Ты очень хороша.       — Я могла бы играть ее во сне. Это сольная пьеса, — призналась Уэнсдей. — Бабушка настояла на уроках. Прелюдия ми минор. Не самая моя любимая, честно говоря. Мне больше нравится его двадцать четвертая сюита.       — Шторм? Но я говорил не о твоих навыках игры на пианино. — он начал крутить запонку из ляпис-лазури по часовой стрелке большим и указательным пальцами.       Это было самое близкое к нервному тику, что наблюдала Уэнсдей.       — Мне интересно, — сказал Кэсседи, — Что ты не упомянула того ребенка.       — Какого ребенка?       — Девочку около пруда Буллоу. В ночь убийства. — он наклонил голову. — На рыбалке?       Уэнсдей изучала золотые шрифты на логотипе Steinway над клавишами пианино и заставила себя оставаться неподвижной. Кэсседи знал о Лее. Этого не было в газетах. Этого не было в новостях.       Стеснение сжало грудь Уэнсдей, и ее сердце подпрыгнуло. Она попыталась прогнать страх, но это было похоже на попытку остановить океанскую волну пальцами. Мраморный пол под ее ногами стал губчатым и непрочным. Капля пота скользнула между ее грудей.       Уэнсдей заставила себя поднять голову и посмотрела на Кэсседи. Он, казалось, не заметил никаких изменений в своей гостье.       — Ты весьма наблюдательна, доктор. Признаюсь, я никогда не встречал никого, похожего на тебя. — его пальцы продолжали теребить лазуритовую запонку. — Художница, музыкант, исследовательница, детектив-психолог, ловящая убийц. Кажется, твоим талантам нет конца. Я никогда никому этого не говорил, но, кажется, я впервые встретил достойного соперника.       Уэнсдей соскользнула со скамейки с собакой на руках и через Steinway повернулась к Кэсседи.       Лицо мужчины, казалось, изменилось на ее глазах. Выступающий лоб потемнел, челюсть стала острой. Впалые щеки придавали ему скелетоподобный вид, и Уэнсдей попыталась проанализировать ситуацию, пересмотреть последние несколько минут, потому что ей нужно было точно определить момент трансформации Кэсседи.       На него так повлияло наличие розовой папки? Прерванное обсуждение семьи? Стол с откидной крышкой? Шопен? Упоминание Леи Гейтс?       Ее мысли метались, а дыхание становилось поверхностным. Она пыталась притвориться, что все хорошо, и заставила себя смотреть прямо на Кэсседи.       В ответ на нее уставились бледные глаза с точечными зрачками.       — Я не очень голодна, Теодоро. Думаю, я пойду. — Уэнсдей захрипела на первых словах и наклонилась, чтобы поднять рюкзак. Она прочистила горло. — Завтра длинный день. Собралась по магазинам с бабушкой. У меня теперь так много свободного времени, когда я не в деле.       — Не голодна? — на изможденных чертах лица отразился мрачный юмор. — Я не могу позволить тебе уйти. — его взгляд метнулся к рюкзаку. — Ты еще не видела винный погреб.       — Я чувствую себя немного больной. — Уэнсдей держала Бонни-Блу в левой руке, накинув рюкзак на правое плечо. — Мне нужно воспользоваться твоей ванной.       Она полезла дрожащей рукой в ​​правый карман London Fog. Это был просторный карман, выстланный атласной тканью, что позволяло ей манипулировать телефоном, не привлекая внимания. Уэнсдей нащупала кнопку повторного набора и в последний раз нажала номер.       Через несколько секунд она уловила слабый, но настойчивый звон.       Телефон был где-то в оранжерее.       Голова Кэсседи дернулась в сторону западной стены, и его насмешливая улыбка померкла. Засунув руку в карман своих хаки, он направился к массивному роллтопу, и Уэнсдей услышал мягкий звон металла о металл.       В последний момент Кэсседи замешкался. Он встал перед столом со связкой ключей в руке и бросил на Уэнсдей отстраненный взгляд.       — Он держит телефон в столе, — подумала она. — Вместе с зелеными атласными стрингами.       Они рассматривали друг друга через оранжерею, пока пылинки плавали в свете люстры. Пронзительный и неумолимый звук телефона прорезал дерево и мертвый воздух, и Уэнсдей могла поклясться, что слышала тихий голос Лизы: — Помоги мне!       — Прими уже этот звонок, Теодор. — Уэнсдей неторопливо направилась к лестнице, но она чувствовала нежелание Кэсседи выпускать ее из виду.       — Он разрывается, — подумала она. — Я или телефон. Что он выберет?       — Мне нужно ответить на звонок. — Кэсседи махнул Уэнсдей в сторону южной стены. — Напротив винного погреба есть ванная.       Он ткнул ключом в замок стола.       — Я воспользуюсь ванной комнатой, выложенной черной плиткой, на втором этаже. — Уэнсдей попыталась сделать вид, что ведет себя непринужденно, когда поднялась по ступенькам оранжереи. — Той, с розовой раковиной.       Она застыла с улыбкой и пошла вверх по лестнице. Ее правая ладонь скользнула по перилам, мокрая от пота. Запах серы пропитал воздух, и мысли Уэнсдей метнулись к фургону мадам Татьяны, предостережению экстрасенса: — Не заходи на незнакомую территорию.       Она достигла вершины лестницы и заставила себя пройти по балкону. Ее колени чувствовали себя отсоединенными, и она двигалась в рывковом ритме мимо пасторальных картин.       — Подожди! — крикнул Кэсседи из комнаты внизу. — Я пойду с тобой.       Уэнсдей проскользнула сквозь бархатную занавеску и побежала через гостиную.       Тедди был прав. Она была дурой, что пришла сюда одна.       Страх подпитывал каждый ее нерв, и она слышала, как подошвы ботинок Кэсседи скрежещут по лестнице оранжереи. Уэнсдей поспешила мимо камина и достигла фойе, но она слышала тяжелое дыхание из гостиной. Кэсседи приближался.       — Не уходиииии, покааааа… — сказал он с затаенным дыханием, протяжным техасским акцентом.       Боковым зрением Уэнсдей увидела, как его тело переместилось в фойе. Сняв рюкзак с плеча, она взяла его за ремень и резко взмахнула им по широкой дуге, целясь ему в голову. Рюкзак коснулся земли, и Кэсседи застонал, отстраняясь и прикрывая лицо рукой.       Уэнсдей рывком распахнула дверь и бросилась к джипу. Она быстрым движением опустила Бонни-Блу и пачку на пассажирское сиденье и пошарила в кармане плаща в поисках ключей. Повернув зажигание, она оглянулась через правое плечо и увидела в открытой двери Кэсседи, держащего у лица окровавленный платок.       Уэнсдей резко включила передачу и вдавила педаль газа в пол. Она проехала по U-образной подъездной дорожке и взглянула в зеркало заднего вида. Кэсседи направлялся в гараж.       Его Lamborghini. Она знала, что ей никогда не обогнать спортивную машину.       Уэнсдей выехала с подъездной дороги на Хант Клаб Роуд и рискнула повернуть налево. На следующем перекрестке она повернула направо и проехала пятьдесят ярдов, пока не заметила знакомый плоский пень, светящийся призрачно-белым.       Тропа, которую она помнила по прогулкам с Арбеллой, была как раз за тем пнем, скрытая от главной дороги. Тропа петляла через кустарник, до самого заднего двора желтого колониального особняка, где Уэнсдей провела столько отупляющих вечеров с Друзьями балета.       Уэнсдей съехала с дороги на изрытую гравийную дорожку и направила джип за рощу диких молодых деревьев. Она опустила стекло и заглушила двигатель, прислушиваясь в темноте к высокому визгу Lamborghini.       Но спортивная машина не появилась. На дороге не было никакого движения. Кэсседи, должно быть, поехал в другую сторону.       Заставив себя просидеть в темноте еще минут десять, Уэнсдей несколько раз позвонила Тедди на свой мобильный, но все, что она получила, было записанное сообщение частного детектива. Она написала Кенту: «Есть новая информация — встречай меня у Томми Дойла — 25 мин».       Уэнсдей завела двигатель и выехала на темную дорогу.       — Благослови тебя, Арбелла. — она послала эту благодарственную молитву давно усопшему кинг-чарльз-спаниелю Иззи и потянулась, чтобы погладить живот Бонни-Блу.       Затем направилась на восток, в сторону города.

***

      Ирландский паб Tommy Doyle's был питейным заведением на Лейк, расположенным через дорогу от офисного здания Уэнсдей.       Стены хвастались тысячами ирландских памятных вещей, набитых вместе в эгалитарном свободном доступе для всех. Взгляд посетителя мог с одинаковой вероятностью уловить грубо высеченную вывеску «BLACKSMITHING», как и рамочную репродукцию изможденных фигур из «Ирландского голода» Уоттса.Таблички восхваляли ирландский стаут ​​Мерфи и лагер Harp, старинные дорожные знаки указывали на Килларни и Килкок, изображение показывало мощеные улицы средневекового района Темпл-Бар в Дублине, газета сообщала о похищении победителя Дерби Шургара, скаковой лошади с отличительной белой отметиной.       На этих стенах можно было бы найти иллюстрированную историю ирландцев в Бостоне, если бы вы были готовы искать достаточно внимательно.       Проход в гавань Нью-Йорка, ирландские сборщики моллюсков на бостонской пристани, серия обрамленных газетных объявлений о работе в Бостоне около 1883 года, каждое объявление заканчивалось фразой «Никаких ирландцев, желающих подать заявление».       Аддамс проигнорировала большую керамическую лягушку с табличкой «WAIT TO BE SEATED» и направилась к единственному свободному столику. Она выбрала Tommy Doyle's в первую очередь потому, что Торп ненавидел этот бар — владелец сильно влюбился в Уэнсдей после одного свидания много лет назад, а память у Торпа была долгой.       Уэнсдей села и ждала Кента под огромной фотографией Джеймса Джойса в рамке. Легендарный писатель носил фетровую шляпу набекрень и держал руку, усеянную кольцами, под лихим углом, но на его очкастом лице было выражение, которое Уэнсдей всегда интерпретировал как архетипическую ирландскую угрюмость.       Появилась худенькая официантка — бывшая возлюбленная Кента из Дублина — в черном фартуке, ботинках Doc Martens и с черной стрижкой «пикси».       — Привет, Дивина, — поприветствовал ее Уэнсдей.       Женщины поделились краткой историей двойных свиданий, когда Кент был между женами.       — Уэнсдей. — в голосе Дивины прозвучали сильные ирландские нотки. — Я рада снова видеть тебя в Лейк. Это место нуждается в красоте. Мне было жаль слышать о… — она молча пожала плечами и положила руку на плечо Уэнсдей. — Ты одна?       — Я жду Кента.       — А. Детектив О’Тул. — озадаченный взгляд пробежал по дымчатым глазам Дивины. — Он все еще женат на этой плаксивой стерве, да?       Уэнсдей кивнула: — Но я не думаю, что она счастлива.       — Нет? — Дивина пренебрежительно фыркнула. — Ну, некоторые женщины никогда не бывают счастливы, не так ли?       Официантка оглядела бар, прежде чем наклониться и прошептать на ухо Уэнсдей: — Рокко Барклай может и правит Лейк, но его дочь Бьянка ​​— порочная сука. — Дивина отстранилась и вернулась к обычному тону. — Что я могу принести тебе, пока ты ждешь Его Самого?       Уэнсдей заказала имбирный эль, чтобы успокоить желудок.       По дороге в город она снова и снова прокручивала в голове события вечера, но так и не поняла, что именно имел в виду Кэсседи. Было ли его внимание сексуальным? То, как он прикоснулся к ней, когда она только приехала, было прикосновением заинтересованного мужчины. Но замечание о встрече с его парой, что оно означало?       Паническая атака сделала все настолько сложным для разгадывания.       Уэнсдей наблюдала, как Дивина принимает заказы за соседним столиком, и написала сообщение Тедди. Никакого ответа. Это было на него не похоже.       Бонни-Блу задремала на стуле рядом с ней, свернувшись калачиком на London Fog.       В баре была Trivia night, и толпа взорвалась прерывистыми стонами или аплодисментами, в основном студенты колледжа и работающие специалисты, выпускающие пар. Бонни-Блу проспала все это.       — Я могу устоять перед чем угодно, кроме твоего искушения, дорогая. Так что там за новая информация? — Кент сел за стол, сжимая в руке пиво Harp Lager с густой, как взбитые сливки, пеной.       — Я была у Кэсседи. — Уэнсдей рассказала об открытиях вечера. Когда она приблизилась к концу своей истории, ее голос стал задыхающимся, и она, похоже, не могла его контролировать, поэтому она решила пропустить ту часть, где она напала на Кэсседи. Зачем отвлекать детектива непредвиденными обстоятельствами?       — Позволь мне прояснить ситуацию. — Кент задумчиво отхлебнул пива. — Ты позвонила мне с уютного вечера на турнире Мастерс из-за женских стрингов и звонящего телефона? Подождите! — он приложил ладонь к уху. — Кажется, я слышу, как окружной прокурор смеется во весь голос.       — А что насчет этого? — Уэнсдей протянула ему безделушку в виде сердца. — Это украшение с телефона Лизы.       — Украшение для сотового телефона? — Кент подкинул брелок на своей ладони. — Не знал, что такое бывает. Боже, помоги мне, если моя жена узнает. Наши кредитные карты будут исчерпаны. Ты нашла это у Кэсседи?       — Не совсем. Это было в его мусоре.       Кент фыркнул: — Тедди знает лучше. Ты тоже.       Он толкнул амулет через стол в сторону Уэнсдей, как игровую фишку. — Это нельзя использовать. Бесполезно.       — Да, как доказательство. Но со стрингами? И телефоном? Это устанавливает связь. Сексуальную связь.       — Ну и что? — рыгнул Кент. — Как из этого следует, что он убил ее?       — Кэсседи лгал, когда говорил, что не очень хорошо знает Лизу. Он лжец, — подчеркнула Уэнсдей.       — Люди постоянно лгут о сексе. Кроме того, разве нет санкций за братание со студентами? — Кент моргнул на Уэнсдей поверх своих очков с металлической оправой. — Кажется, жена профессора Фиска упоминала об этом.       — Но Кэсседи солгал во время расследования убийства. — громкий протест Уэнсдей разбудил собаку.       — Твой бывший парень тоже солгал. Или ты забыла? — Кент наклонился через стол и подхватил Бонни-Блу. — По какой-то необъяснимой причине эта зверюга растет у меня на глазах. У нее есть характер.       Он держал ши-тцу на сгибе руки и почесывал ее уши. — Могу ли я отдать эту собаку своей жене? Что-то, чтобы составить ей компанию, когда она вернется из Беркшира? Может, она перестанет терзать мои яйца.       — Ему все равно, — подумала Уэнсдей. Кент ее почти не слушал.       О’Тул рассеянно осмотрел памятные вещи на стене рядом с их столом, словно он замер на месте. Что-то привлекло его внимание, и он указал на маленькую фотографию, затмеваемую портретом Джеймса Джойса над ней, зернистым газетным снимком улыбающегося мужчины в цилиндре.       Прочитав подпись вслух, Кент сказал: — Недавно избранный мэр Джеймс Майкл Керли смело заявляет в 1914 году: «Дни пуритан прошли. Англосаксы — это шутка. Новая и лучшая Америка уже здесь».       Ухмыльнувшись Уэнсдей, Кент поднял бокал пива Harp Lager в тосте. — За ирландский захват Бостона. Пусть ваши англосаксонские предки продолжат переворачиваться в семейном мавзолее.       Кент изучал лицо Уэнсдей в поисках ответа и посерьезнел.       — Извини, дорогая. Ты же знаешь, как это место на меня влияет — мое ирландское происхождение и все такое.       Безразличие детектива сбило Уэнсдей с толку, но она решила все равно продолжить. Она описала подставу с фальшивой розовой папкой. — Кэсседи хотел получить показания свидетеля, Кент. Я видела это по его лицу.       — Это не доказательство. — Кент вернул ей собаку и нахмурился. — Ты не можешь ясно мыслить. Доктор сказал мне следить за признаками спутанности сознания.       Он щелкнул пальцем над ухом Уэнсдей: — Я думаю, эта шишка влияет на твои суждения, дорогая.       — Я в порядке, — настаивала она. — Чувствую себя прекрасно.       — Правда? Потому что ты вся красная. — Кент потянулся через стол и положил ладонь ей на щеку. — Господи, милая. Ты вся горишь.       Уэнсдей дернула головой от его прикосновения: — Ты меня слушаешь?       — Ладно, ладно, — Кент примирительно поднял руку. — Я расскажу Торпу о стрингах, звонящем телефоне, безделушке в виде сердца. Первым делом завтра утром. - его тон был как у родителя, балующего капризного ребенка. — Мы еще раз взглянем на миллионера-гуманиста. Если тебе от этого станет лучше.       — Не надо меня опекать. — голос Уэнсдей дрогнул от гнева. — Это потому, что я женщина, не так ли? Если бы мужчина принес тебе эти доказательства, ты бы сразу же их принял.       — Ты задеваешь за живое, дорогая. Ты моя муза, ради Христа.       — Пошел ты…       Это было все, что Уэнсдей смогла придумать, и она тут же пожалела о своих словах. У Кента не было ни капли сексизма в теле, она знала это лучше, чем кто-либо другой. Он всегда был первым, кто отстаивал аргументы Уэнсдей, он всегда вставал на ее защиту.       До сих пор.       — Ну, мне, наверное, не стоит поднимать эту тему, — сказал Кент, — Потому что технически ты сейчас не работаешь в отделе убийств… — он провел ногтем по этикетке Harp и избегал взгляда Уэнсдей.       — И что? — потребовала она. — Скажи мне.       — У нас есть ДНК Джуда Льюиса.       Уэнсдей моргнула — Я не верю.       — Поверь, — кивнул он. — Лиза, должно быть, поцарапала Льюиса во время борьбы.       — Я не помню, чтобы видела кровь на теле.       — Там была кровь, — настаивал Кент. — Пятно на шее, чуть ниже мочки левого уха. Еще одно пятно на правом запястье. Крови было немного. Но ее было достаточно.       Синяк на горле Лизы был обширным, Уэнсдей это помнила. Достаточно легко не заметить кровь при всем этом обесцвечивании.       Но кровь Джуда?       Расслабленный, это был стиль Джуда Льюиса. Неужели музыкант так сильно изменился?       Кент продолжил. — После ареста Льюиса мы получили ордер на обыск и взяли мазок из полости рта, с внутренней стороны щеки. Криминалистическая лаборатория работала всю ночь. Провела полное ДНК-тестирование. — он развел пальцы, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Мы напрямую связали Льюиса с телом жертвы.       — Вы уверены, что это Джуда?       — Идеальное совпадение. — Кент многозначительно покрутил горлышко бутылки Harp большим и указательным пальцами. — Джуда Льюис в жопе. Не сопротивляйся, дорогая. Дело закрыто.       Он широко улыбнулся. — Будь счастлива. Теперь мы можем сосредоточиться на поисках придурка, который в тебя стрелял. Я хочу, чтобы ты завтра пришла в участок и еще раз взглянула на эти фотографии.       Уэнсдей уставилась на безделушку в виде сердца и попыталась сопоставить эту новую информацию со своим внутренним чувством относительно Теодора Кэсседи. ДНК была золотым стандартом в доказательствах. Неопровержимым.       — Итак, ты потеряла свой mojo , — пожал плечами Кент. — Не парься. У всех бывает первый раз, дорогая. Даже у дочери известного профайлера.       Уэнсдей взяла Бонни-Блу под мышку и выскользнула из кабинки, слишком поглощенная замешательством, чтобы ответить на нежные поддразнивания детектива. Она протолкнулась сквозь шумное трио студентов и подумала о странной трансформации Кэсседи ранее в тот вечер.       — Паника у пианино, — подумала она. — Может, это не Кэсседи вел себя странно. Может, паническая атака исказила ее восприятие. Может, она ошибалась во всем.       — Подожди! У меня для тебя кое-что есть, — крикнул ей вслед Кент.       Уэнсдей выскочила из дверей паба, когда мимо промчалась полицейская машина с сиреной на полную мощность. Раздался тревожный крик скорой помощи. Белая машина выехала за угол паба Kildare's и остановилась перед парком Magni. Пожарные перекрыли движение в обоих направлениях на улице Уотертаун. Пешеходы пробежали мимо Уэнсдей в сторону парка.       — Там мертвец, — крикнул чей-то голос.

***