Притворство

***

      Уэнсдей закрыла и заперла дверь кабинета — бесполезный жест в данных обстоятельствах.       Бонни-Блу перестала грызть Reebok и уставилась на нее.       — Ты к нему привязана, не отрицай этого, — сказала Уэнсдей. — Это написано у тебя на морде.       Взгляд ши-тцу не дрогнул.       — В одном он прав, — признала Уэнсдей. — Здесь небезопасно. Но куда мы можем пойти?       Она ходила по офису, запихивая вещи в рюкзак: пакет с кормом Бонни-Блу, фотографии с доски объявлений, письмо тети Оливии, кошелек, коробка Tampax, стопка нераспечатанной почты, перевязанная резинкой, и нетбук Hewlett Packard. Уэнсдей достала пару джинсов из-под пожеванного Reebok, когда она врезалась в телевизор и уронила на пол фиолетовый футляр для DVD.       Уэнсдей уставилась на надпись на футляре «DOC DEMO». Она вставила диск в DVD-плеер и снова посмотрела видео.       Появилось название «Наука счастья», за которым следовали кадры большого корабля, здания Wellbiogen, вестибюля, лаборатории и женщины в лабораторном халате, заглядывающей в микроскоп. Когда голос за кадром приказал: — Сделайте снимок головы, — уши Бонни-Блу навострились, и Уэнсдей поняла, почему голос незнакомца показался ей знакомым. Это был тот же голос, который представил Теодора Кэсседи в этом документальном фильме. Тот же голос, который хвалил костюм генерального директора: — Кстати, хороший костюм.       — Кстати, хороший свитер.       Хвост Бонни-Блу подпрыгивал всякий раз, когда раздавался мужской голос.       — Да, — согласилась Уэнсдей. — Это он.       Незнакомец, который перевернул кабинет и обыскал её саму, был тем же человеком, который отдавал приказы в этом документальном фильме. Голос был безошибочно узнаваем. Он был режиссером фильма.       Режиссер документального фильма, который знал Гомеса? И Лизу? Что-то еще, с чем нужно было разобраться, но где? Об Энид не могло быть и речи.       Бонни-Блу положила собственническую лапу на Reebok и с пристальным интересом следила за движениями Уэнсдей.       — Есть одно место… — Уэнсдей надела плащ, закинула рюкзак на плечо, схватила черную дорожную сумку и, выйдя за дверь, подхватила удивленного ши-тцу. — И это последнее место на земле, куда я хочу пойти.       Поднимаясь по лестнице к выходу на Адамс-стрит, Уэнсдей поцеловала Бонни-Блу в куполообразную голову и сказала: — Но тебе, вероятно, там понравится.

***

      Было уже за полночь, но Ларч встретил Уэнсдей у дверей особняка ее бабушки в Бикон-Хилл так, словно это было самым обычным делом на свете.       — Нам нужно где-то остановиться, — сказала она.       — Входите! — высокий дворецкий втолкнул Уэнсдей в вестибюль с мраморным полом. — Очень мило. — он кивнул Бонни-Блу и запер входную дверь на два засова. — Хотите перекусить перед сном?       Уэнсдей молча кивнула и последовала за ним по центральному коридору. Она была опустошена шоком от смерти Тедди и сбита с толку откровениями незнакомца. Ее волнение от обнаружения стрингов и телефона в тот вечер у Кэсседи теперь казалось ей наивным. Кент был прав. Это не являлось доказательством.       Ларч провел ее мимо официальной столовой, через кухню на первом этаже и вниз по задней лестнице в летнюю кухню.       Уэнсдей села за потрепанный стол и наблюдала, как Ларч работает на старой газовой печи Chambers. На слабом огне он поджарил горсть риса в масле и добавил молока из стакана для соляной глазури.       — Старый семейный рецепт, — сказал он лирическим тоном, — Пудинг, который мы называем кхир.       В детстве Уэнсдей искала убежища в уединенных стенах этой комнаты, потому что Иззи редко заходила в арочный каменный дверной проем. Летняя кухня принадлежала слугам. История Франсуа всплыла в памяти, и Уэнсдей представила, как её бабушка готовит для больного Уипа. Добавляет что-то в его суп. Иззи убила Уипа? Только эксгумация могла бы ответить на этот вопрос.       Выбросив из головы эту ужасную мысль, Уэнсдей достала из рюкзака ноутбук и включила его. — У Иззи есть Wi-Fi?       Ларч кивнул и дал ей сетевой пароль.       Уэнсдей зашла в свой аккаунт электронной почты; в основном там был спам, два сообщения из ее банка и записка от Энид, в которой говорилось, что она гостит у матери в Ревире.       Уэнсдей вытащила из рюкзака черный журнал и открыла его на наброске, который сделала на месте преступления. Она уставилась на рваную рану на пояснице Лизы и представила, как Теодор Кэсседи срезает татуировку каймана.       Перейдя на чистую страницу дневника, она начертила два списка зеленым карандашом для гольфа.       В первом списке имя Теодора Кэсседи было наверху, и в него входили слова «Lisa, Teddy, Film Company и Judah/DNA» . Во втором списке значилось «Phoenix Independent Film» , и в него входили слова «Lisa/Thumbdrive, Wellbiogen, Theodore Cassidy, Licence Plate» и «Abduction/Gomez» .       Уэнсдей уставилась на оба списка.       Какая связь была между Лизой, Кэсседи и этим режиссером? Либо Уэнсдей что-то упускала, но что?       Размышляя над этими вопросами, она рисовала на странице дневника и с удивлением увидела, как на грубом наброске проступило лицо: резкие черты и гладкие волосы.       — Мисс Лоринг пропустила момент, когда нужно было действовать, — сказал незнакомец. Уэнсдей записала эту фразу под рисунком.       — В Непале, — мягко начал Ларч, — Есть традиция есть кхир в четвертый месяц солнечного календаря. Мы вспоминаем историю Суджаты, девушки, которая поднесла Будде миску молочной каши под деревом просветления.       Он убавил пламя и насыпал сахар в кипящий горшок. — Пища для успокоения, — добавил он.       Уэнсдей наблюдала, как его смуглая рука помешивала рис деревянной ложкой. — Ты скучаешь по Непалу?       — Никто никогда не задавал мне этот вопрос. — Ларч посыпал сковородку нитями шафрана. — Полагаю, больше всего я скучаю по виду из окна кухни моей матери. У нас была ферма недалеко от Нагаркота.       Подвальное помещение летней кухни и фрамужные окна создавали чудесный бриз во время жаркого бостонского лета. Рифленые стекла рассеивали солнечный свет, даже в кладовой было окно. Но это было не лето. И до дневного света оставалось еще несколько часов. С того места, где она сидела, Уэнсдей видела только угловой вид на синюю дверь гаража Иззи, тускло освещенную фонарем на Бикон-стрит.       — Что ты увидел, когда смотрел из окна кухни твоей матери? — спросила она.       Ларч криво усмехнулся. — Гималаи.       В голове Уэнсдей всплыл образ: заснеженные вершины на фоне бесконечной синевы — успокаивающий вид, как будто кто-то положил прохладную руку ей на лоб. Она сделала мысленную заметку посетить Непал, может быть, подняться на Эверест. Но нужно было думать обо всем по порядку.       Зеленым карандашом для гольфа она нарисовала стрелку от имени Теодора Кэсседи и нацарапала слова: «Техас — цветущие эшшольции».       Ларч раздавил миндаль о разделочную доску с помощью конического поварского лезвия и остановился, чтобы изучить лицо Уэнсдей. — У Вас голодный взгляд, — заметил дворецкий.       Он посыпал рис миндалем, и мысли Уэнсдей непреднамеренно перенеслись от Steinway в оранжерее Кэсседи к комментариям Евгения о происхождении нарциссизма. Отсутствие у младенца ранней привязанности к матери, Евгений был яростен в этом вопросе. Материнская привязанность была жизненно важна, любое нарушение могло привести к серьезным психологическим расстройствам.       Уэнсдей с отвращением бросила карандаш для гольфа на стол. Боже, неужели дошло до этого? Зачем она позволила себе втянуться в туманную территорию фрейдистского анализа?       — Доверяй своим инстинктам, — возразил ей голос незнакомца.       Электронная полицейская сирена рингтона Кента отвлекла Уэнсдей от мыслей, и она ответила на звонок.       — Дорогая? Мне жаль, что так вышло с Тедди. С тобой все в порядке?       — Я хочу, чтобы ты проверил номерной знак для меня, Кент, — Уэнсдей повторила номер, который дал ей незнакомец.       — Это как-то связано со смертью Тедди?       — Я не знаю. — Уэнсдей услышала, как ее голос дрогнул. — Как Тедди… — она не смогла заставить себя закончить предложение.       Кент ответил: — Неофициально? Тедди умер от травмы, полученной в результате удара тупым предметом.       — Что это значит?       — По словам Ванессы Рэтчер, кто-то сбил его машиной и скрылся с места преступления. — Кент сделал паузу. — Ванесса сказала, что смерть наступила мгновенно. Перелом шеи. Но это неофициальная информация. Мы узнаем больше после вскрытия. Ты где?       — В Бикон-Хилле. Дом моей бабушки.       — Хорошо. Оставайся там. — Кент фыркнул. — Кстати, сегодня в участке тебя искал какой-то тип. Адвокат по имени Вокс. Дал мне его визитку. Ты его знаешь?       Уэнсдей попросила номер, и Кент выпалил его.       — Ну? — сказал он. — Что нужно от тебя адвокату?       — Я расскажу тебе позже, — уклонилась она от прямого ответа. Вокс, скорее всего, был адвокатом Джаспера Кливленда, того самого, которого осуждённый серийный убийца упомянул в письме из Cedar Junction. Уэнсдей чувствовала себя слишком уставшей, чтобы объяснять это Кенту.       — Что-нибудь ещё? — спросила она.       — Да, — тяжело выдохнул он в трубку. Кент курил. — У тебя эта собака?       — Да.       — Что она делает?       — Она под кухонным столом и грызет хвост моей старой обезьянки из носка.       Кент хмыкнул. — То, что случилось с Тедди — полная хрень.       — Слишком уж много совпадений, — выпалила Уэнсдей. — Сходи к Кэсседи, осмотри его особняк. Тедди был там сегодня вечером, я в этом уверена. Будь осторожен, у Кэсседи какая-то сверхсовременная система безопасности…       — Дорогая, — прервал ее Кент. — Тедди был игроком. Он якшался с плохими парнями. Задолжал деньги всему городу. Какой-то букмекер устроил из него пример, я так думаю. Завтра я проверю этот номерной знак. Выпей чашечку теплого молока и поспи. Это приказ.       Уэнсдей повесила трубку.       Незнакомец был прав. Снова. Доверие к ней со стороны Торпа и Кента было нулевым. А Ксавье еще и обвинил ее в том, что она вела себя избалованная девчонка. И теперь Тедди был мертв.       Уэнсдей была предоставлена ​​сама себе.       — Иззи все еще встает рано? — спросила она Ларча.       — Я приношу поднос в ее комнату в семь часов утра: аккуратно сложенный Boston Globe, одно яйцо-пашот, три полоски постного бекона и два свежих печенья на пахте с черным чаем.       Ларч погасил пламя плиты и наполнил сине-белую формочку Spode кхиром. — Для такой миниатюрной старушки у Вашей бабушки отменный аппетит.       — Как там паучиха на портике? — спросила Уэнсдей, — Все еще плетет свою паутину?       — Она становится больше с каждым днем, — Ларч протянул Уэнсдей горшочек и блестящую серебряную ложку.       Она взяла в рот сливочный рис и закрыла глаза. Пряное тепло разлилось до самых кончиков ее пальцев, и она быстро проглотила все до последней рисинки.       Ларч положил ещё одну ложку в миску и снисходительно улыбнулся Уэнсдей: — Ваша бабушка будет рада Вас видеть.       — Ты так считаешь? — Уэнсдей так не думала. Но ей было все равно. Взяв сковороду из рук Ларча, она доела ее содержимое.       Затем она поставила сковороду на пол и позволила Бонни-Блу вылизать ее дочиста.

***

      Уэнсдей дремала.       Она взбиралась на гору в темноте, жуткая тропа была скрыта туманом. В ее руке была детская рука, маленькая зеленоглазая девочка с блестящими кудрями. Девочка пела детскую песенку: — Раз, два, застегни мой ботинок, — когда она соскользнула с края скалы. Уэнсдей схватил крошечную руку, но ребенка уже не было.       Уэнсдей резко выпрямилась в постели, полностью проснувшись. Она обхватила колени и ждала, когда грудь перестанет вздыматься. Ребенком во сне была Лея Гейтс.       Рядом с ней голова Бонни-Блу коснулась подушки с приглушенным рычанием. Собака тоже видела сон. Она гналась за бабочкой? За воробьем? Или Бонни-Блу бежала от чего-то ужасного, от чего-то из своего прошлого?       Уэнсдей нежно положила руку на полосатый живот и оглядела свою старую комнату.       Это была не более чем каморка, как раз достаточно большая для выдвижной кровати и старой тумбочки в стиле бидермейер. Молочная краска пропитала пористые стены неровными оттенками топленых сливок. Обюссонский ковер из увядших бутонов роз покрывал выбеленные половицы. Намоченный шелк свисал с потолка, создавая перевернутый V-образный балдахин над кроватью. У Уэнсдей было ощущение, что она находится в коконе.       На стене висел гобелен. Иззи называла его своей картиной «Рыбачка». Уэнсдей изучала искусную вышивку.       Вышитая тетей архитектора — по крайней мере, так гласила история — она изображала женщину, лежащую в центре пасторальной сцены. На ней было струящееся бледно-голубое платье восемнадцатого века, а в правой руке она держала удочку. На заднем плане было то самое место на Бикон-Хилл, которое сейчас занимает особняк Уинтропов. Но эта сцена была вышита в конце восемнадцатого века, ещё до постройки дома. Собаки гонялись друг за другом, кролики прыгали, влюблённые прогуливались, гуси важно вышагивали, олень выглядывал из-за дерева в Бостон-Коммон. На переднем плане гобелена мальчик в красном сюртуке гордо восседал на гнедом пони.       Уэнсдей провела пальцем по вышивке, как она делала бесчисленное количество раз в летние месяцы в детстве. Но этим утром она не думала о былых днях, не играла в прятки на Бостон-Коммон, не каталась на своей любимой чистокровной лошади с кузеном Пубертом. Уэнсдей думала о Лее Гейтс, которая насаживала наживку на свою желтую удочку на берегу пруда Буллоу, слушая смех Лизы в тумане.       Уэнсдей схватила свой телефон с пола.       Кошмар не отпускал, наполняя ее тоской по голосу матери, который ее успокаивал. Она набрала номер Мортиши в Зевгме и стала ждать.       Звонок не прошел.       Уэнсдей попыталась снова, но безуспешно. Она подозревала, что Мортиша не заряжает свой мобильный. Или, может быть, телефон ее матери был забыт под кучей щебня на раскопках. Мортиша была классическим рассеянным ученым; блестящим археологом, конечно, но забывчивым, когда дело касалось повседневных деталей жизни.       — Неважно, — сказала Уэнсдей, выпрыгивая из выдвижной кровати. — Нам нужно кое-что сделать.       Из-за суматохи Бонни-Блу открыла один глаз.       — Пора познакомиться с Иззи, — сообщила Уэнсдей собаке.       Бонни-Блу открыла оба глаза.       — Не смотри так обеспокоенно, — сказала Уэнсдей. — К тому времени, как она закончит баловать тебя, ты будешь не в состоянии жить самостоятельно.       Изабель Фрамп Уинтроп не испытывала особой любви к людям. Собаки — совсем другое дело.       На столе в прихожей у двери в спальню Уэнсдей нашла свое пальто, рюкзак и одежду, свежевыстиранную и аккуратно сложенную в небольшую стопку. Обезьянка в носках выглядывала из большого кармана рюкзака, словно детеныш кенгуру.       Уэнсдей бросила обезьянку Бонни-Блу, а сама понесла джинсы и толстовку в соседнюю ванную комнату, чтобы принять душ.       Вытираясь полотенцем, она взглянула на высокую полку в ванной, где в ряд лежали спрессованные ботанические исследования.       Это был летний проект из её детства. Их было семь, в одинаковых чёрных деревянных рамках. Венок невесты, незабудка, роза, маргаритка, клематис, дельфиниум и шпорник. Внизу каждой она написала латинские названия чёрными индийскими чернилами.       — Похищена в двухлетнем возрасте, — сказала Уэнсдей своему отражению в зеркале в ванной. Почему родители скрыли от нее похищение?       Уэнсдей закончила одеваться и понесла Бонни-Блу вниз по широкой изогнутой лестнице особняка. Бой старинных напольных часов на площадке второго этажа возвестил час дня.       Иззи должно быть на ногах с шести часов. Наверное, ждет, чтобы наброситься на внучку.       Но на первом этаже было тихо. Никаких признаков Ларча или ее бабушки.       Уэнсдей пробиралась по широкому центральному коридору на кухню: бледно-голубые стены с высокими темными шкафами и лимонно-желтыми акцентами. Кувшин, наполненный ярко-красными тюльпанами, по крайней мере двумя дюжинами, стоял в центре кухонного острова. Рядом с полным кофейником горячего кофе стояла тарелка с печеньем из пахты.       Уэнсдей наливала себе чашку кофе, когда раздался звонок в дверь. Она подбежала к входной двери вместе с Бонни-Блу и выглянула в боковое окно.       Алекс Дистал стоял на портике в черном костюме и выглядел мрачно.       Уэнсдей отперла дверь и распахнула ее.       — Мне нужно поговорить с тобой. — Алекс заглянул мимо нее в дом. — Наедине.       — Здесь никого, кроме меня и собаки. — Уэнсдей махнула ему рукой и повела на кухню. — Чашку кофе?       Алекс кивнул и сел.       — Есть ли какие-нибудь зацепки по убийству Тедди? — Уэнсдей протянула мужчине дымящуюся кружку и села.       — Мы ждем результатов судебной экспертизы. О’Тул утверждает, что Тедди задолжал по карточным долгам, думает, что это могло быть убийство. Что ты думаешь?       — Все просто, — подумала она. — Кэсседи сбил Тедди и бросил его тело в парке Магни. Торп, очевидно, не упомянул гипотезу Уэнсдей Алексу. Зачем ему это? У них была ДНК Джуда. Теодор Кэсседи даже не был точкой на их радаре.       Уэнсдей уклончиво пожала плечами.       — Теодор предложил оплатить похороны Тедди, — сказал Алекс.       Уэнсдей поперхнулась кофе. — Это то, о чем ты пришел поговорить со мной? — прохрипела она.       — Нет, — Алекс забарабанил пальцами по столу. — Сначала я хочу извиниться.       — За что?       — Ты сказала мне четыре дня назад, что не готова вернуться. Ты не хотела участвовать в расследовании дела Лоринг. Я заставил тебя это сделать. Это была моя ошибка.       Уэнсдей начала протестовать, но Алекс поднял руку. — Позволь мне закончить. Теодор беспокоится о тебе. Говорит, что у тебя психологические проблемы. Реактивное расстройство, я думаю, он это назвал.       — Это какая-то шутка?       — Я бы хотел, чтобы это было так, Уэнсдей. Теодор появился в участке сегодня утром, выглядел он так, будто он общался с Майком Тайсоном. Два синяка под глазами и сломанный нос. Утверждает, что ты напала на него в его доме в Уэстоне вчера вечером. Это правда?       Уэнсдей отвернулась.       — Буду считать это ответом «да».       — Он выдвигает обвинения?       — Он подал жалобу. Заполнил формы, описал инцидент, все как положено. — Алекс обхватил кружку кофе толстыми пальцами, она казалась детской игрушкой в ​​его руке. — Теодор говорит, что это был второй раз, когда ты напала на него. Без всякой причины. Он думает, что у тебя какой-то нервный срыв. Я думаю, он может оказаться прав.       — Теодор Кэсседи — психопат, Алекс. Стопроцентный.       Меланхоличная улыбка играла на губах Шефа. — Он предупреждал меня, говорил, что ты можешь сказать что-то подобное. Теодор говорит, что паранойя не редкость в таких ситуациях. Черт возьми, Уэнсдей, этот человек знает, о чем говорит. Он дока в своем деле. Мы пока этим занимаемся. Но дело будет передано в прокуратуру, если только, — Алекс сделал паузу, чтобы поправить узел своего красного галстука.       — Если только что?       — Теодор говорит, что он отклонит жалобу, если ты вернешься в больницу. Обратишься за профессиональной помощью.       — Ты имеешь в виду психиатрическое отделение?       — Черт возьми, я не критикую твою работу. Черт, именно твое интервью привело команду к Льюису. Дело раскрыто. Лучших результатов и желать нельзя. Или быстрее, если на то пошло.       Алекс пожал плечами. — Но ты напала на гражданского, Уэнсдей. Дважды. И не просто на мирного обывателя. Теодор и мэр — близкие друзья. Теодор может натворить много бед. Я не могу рисковать репутацией этого отдела из-за нечестного консультанта.       Голос шефа смягчился. — Все кончено, Уэнсдей. Больше никаких дел. Отправляйся в Ньютон-Уэллсли. Забудь об этом деле.       — Ты меня увольняешь? — Уэнсдей была в ярости. — Я что, должна лечь в психиатрическую больницу?       Это было слишком нелепо, чтобы в это поверить. — Боже, Алекс. Ты не можешь забыть о политике, хотя бы на этот раз?       — Все еще не поняла, да? — Алекс поднялся на ноги. Он возвышался над ней. — Я прикрывал тебя во время инцидента с Бенджаменом Джентиле. Ты убила Бенни, и я лёг под тебя, с радостью. Бенни был мерзавцем. Ничего личного. Но в этом деле я связан по рукам и ногам. Ты знаешь, как это бывает. Если жалоба Кэсседи попадёт в прокуратуру, следующим шагом будет ордер на арест. — Алекс впился в неё пристальным взглядом. — Езжай Ньютон-Уэллсли, Уэнсдей. Не заставляй меня присылать врачей за тобой. — он вышел из кухни и направился в коридор.       Мгновение спустя хлопнула входная дверь, и Бонни-Блу нерешительно взвизгнула. Она пронеслась по линолеуму и встала у ног Уэнсдей, моргая с тревожным выражением мордочки.              — Все в порядке, девочка. Просто мне нужно работать быстро. Я с этим справлюсь.       Уэнсдей знала, что ей нужно сделать. И это не подразумевало помещения себя в какую-то психушку.       Бонни-Блу поежилась, и Уэнсдей поняла, что она еще не выходила из комнаты.       — Извини, малышка. — Уэнсдей схватила печенье, порылась в мусоре под раковиной в поисках пустого пакета из-под хлеба и вернулась в коридор с собакой. Она проскользнула в овальную садовую комнату, полную пальм в горшках и старинных садовых стульев — на самом деле, больше похожую на солнечную веранду, потому что она выходила на территорию поместья.       Уэнсдей локтем толкнул дверь и вышла наружу.

***