Притворство

***

      Уэнсдей вышла из библиотеки и направилась к бутику Hope Chest, но ее мысли были заняты Саванной Лейн.       Саванна умерла в Hollow Pond , Лиза возле Bullough’s Pond . Разные способы смерти, но место могло быть закономерностью.       Неопределенность заставляла Уэнсдей нервничать, а ужасная жара не помогала. Почему она не поехала обратно в аэропорт и не обменяла Impala сразу же, как обнаружила неисправный кондиционер?       Конечно, она могла бы остановилась в «Dairy Queen», чтобы охладиться, но не хотела снова столкнуться с Йоко.       Что-то в уверенной и одновременно заботливой манере общения Йоко заставляло Уэнсдей чувствовать себя уязвимой, но что именно ее так взволновало — Аддамс не понимала. К тому времени, как она добралась до бутика, она убедила себя, что вечерняя встреча с Йоко — плохая идея.       Очень плохая идея.       Но она все равно нажала кнопку входного звонка.       Дверь распахнулась, и женщина в безупречном белом платье встретила Уэнсдей удивленным выражением лица. — Голодранка из захолустья, — говорил ее оценивающий взгляд.       Уэнсдей передернуло от раздражения. Она была не в настроении для наглых знатоков местной розничной торговли.       — Надеюсь мы сделаем все как можно быстрее? — сказала она, копируя противную интонацию аристократической кости от Иззи. — У меня не так много времени.       Надя отреагировала как собака Павлова.       — Конечно. Прошу сюда. — Хозяйка бутика подвела Уэнсдей к стойке с платьями. — Черные, как Вы и просили.       Уэнсдей наугад выбрала одно из висящих нарядов. С асимметричным вырезом и открытой спиной. Она лениво подумала, как принял бы ее выбор Франсуа Дюкетт. Парикмахер расплакался при виде платья от Balenciaga. Уэнсдей сомневалась, что он прослезился бы из-за этого ширпотреба. Она терпеть не могла ходить по магазинам.       — Я возьму это.       — Не хотите ли примерить? Товар возврату не подлежит.       Уэнсдей покачала головой и указала на витрину с обувью. — Вот эти Manolo Blahniks. И черный клатч Valentino, который я видела в витрине. Тот, с хрустальными птицами.       — Вы прекрасно подбираете аксессуары. — Надя поспешила выполнить заказ Уэнсдей. — Гвинет Пэлтроу надевала похожее платье на красную дорожку. Оно уже не в тренде, — предупредила она.       — Не проблема. Последнее платье, которое я носила, было шестидесятилетней давности. — Уэнсдей огляделась. — Еще возьму этот наряд. Весь.       Она указала на манекен в идеально подобранном льняном сарафане и бежевых туфлях-лодочках в тон. Клетчатая сумка Burberry висела на вытянутой руке манекена, а лицо скрывала золотая шляпа с возмутительно широкими полями. — И надену все сейчас.       Уэнсдей переоделась в примерочной и надела шляпу. Поля были почти трехфутовой ширины. Аддамс изучала себя в зеркало в полный рост.       Скромная, консервативная, в стиле «Роял Аскот». Ее отражение говорило само за себя. Наряд был безупречен.       Счет составил чуть более десяти тысяч долларов.       Надя предложила Уэнсдей бокал Шардоне и возможность взглянуть на ее осеннюю линию. — Вы будете первой клиенткой, которая это увидит, — пообещала она с елейной улыбкой. — У меня есть восхитительное красное Bottega Veneta. У Вас для него подходящая фигура. Не у многих такие идеальные формы.       — С меня на сегодня хватит.       Уэнсдей отнесла покупки в машину. Шишка над левым ухом начала пульсировать, а лодыжка болела при каждом шаге.       Она действительно решилась надеть каблуки? Должно быть, от жары сошла с ума.       Уэнсдей бросила пакеты на заднее сиденье, воткнула навигатор в прикуриватель и нажала «Pink Bud» на клавиатуре. На экране появилась карта местности. Дом престарелых находился в семи целых двух милях к юго-западу. — Поверните налево, — приказал скрипящим голосом TomTom.       Часы на приборной панели Impala показывали четыре пятнадцать. Уэнсдей выехала с парковки бутика и направилась в солнечное пекло широкой степи.       Повинуясь импульсу, она остановилась у Twin Liquors и купила сплиты мерло и охлажденного рислинга. Поставила их на прилавок и выбрала четыре мини бутылочки Beefeater и Chivas Regal из большой пластиковой банки рядом с кассой.       — Жарко там, не правда ли? — у крашеной блондинки за прилавком были отросшие черные корни и золотое кольцо в носу. Ей не могло быть больше двадцати одного года.       — Очень, — согласилась Уэнсдей.       — У Вас есть удостоверение личности? — девушка наклонилась вперед. — Извините. Босс снимет с меня шкуру, если я не спрошу.       Уэнсдей показала водительские правам. Что-то в этой девушке ее привлекло.       — Вы знаете Йоко Танака? — спросила она.       — Конечно. Все знают Йоко. Ее довольно трудно не заметить.       — Она пригласила меня на ужин, — призналась Уэнсдей. — Сегодня вечером.       — Шутите? — глаза девушки расширились от удивления. — Вам повезло. Йоко — самая привлекательная персона Темпеста, без сомнений. У нее внешность кинозвезды, плюс ее бабуля владеет половиной этого округа и большей частью следующего. И у Йоко есть талант. Безумные навыки. Я раньше наблюдала за ней на родео, она могла так быстро укротить любую лошадь… — девушка заметно колебалась. — Просто чтобы Вы знали? Она встречалась с девушкой и только что отменила помолвку.       — С Надин?       — Да. — девица сморщила свой маленький носик. — Надин приходит сюда регулярно. Предпочитает Southern Comfort.       Девушка упаковала покупки Уэнсдей и указала на карту. — Надвигается шторм. Только что услышала по радио.       Уэнсдей выглянула в окно. — Я не вижу ни единого облака.       — Последний шторм обрушился на город внезапно, — заверила ее девушка. — Выбил пятьдесят генераторов из строя. У меня такое чувство, что этот будет еще хуже.       Она отдала пакеты Уэнсдей.       — Надин очень красивая, — добавила она, — Но далеко не такая, как Вы.       Уэнсдей дала ей двадцатку и ушла.

***

      Фасад «Pink Bud» в тюдоровском стиле выходил на огромную лужайку, выжженную засухой.       Уэнсдей съехала с шоссе и припарковалась на обочине.       Спрятав спиртное в сумку Burberry, она вышла из Impala, вытерла пот со лба и надела шляпу. Поправила поля под модным углом и прошла мимо парка инвалидных колясок в кондиционируемый вестибюль дома престарелых.       Люстры и диван Chesterfield с глубокими пуговицами придавали комнате спокойную элегантность. Мужчина с розовым лицом в двубортном костюме быстро прошел через вестибюль.       — Арчибальд Тиббитс, — объявил он с напыщенным видом. — Чем могу помочь?       — Я здесь, чтобы навестить своего дядю. — Уэнсдей скромно улыбнулась. — Доктор Р. К. Вутен?       Удивление отразилось на свином лице Тиббета. — Я не знал, что у Реджи есть близкие родственники.       — Дядя Реджи и моя мама — троюродные братья и сестры. Проводили лето на Кейп-Коде, росли. Труро. — Уэнсдей покачала головой с серьезным выражением лица. — Они обменивались рождественскими письмами каждый год. И вдруг ничего. Мама сказала, что дядя Реджи словно исчез с лица земли. Это было почти тридцать лет назад. Примерно в то время, когда я родилась. Недавно мама нашла его местонахождение в Интернете. Она отслеживает генеалогию семьи.       — Как удачно, — Тиббитс, казалось, сомневался.       — Мама велела мне узнать о пожертвовании активов в фонд «Pink Bud Foundation»? — Уэнсдей пожала плечами. — Я не совсем понимаю, что она имела в виду. Я знаю, что она глубоко виновата перед дядей Реджи.       Тиббитс оживился при упоминании денег, как Уэнсдей и предполагала.       — Я сообщу персоналу о Вашем прибытии. Я должен извиниться за состояние газона. Наш разбрызгиватель сломался. Пожалуйста, присаживайтесь, мисс…       — Аддамс, Уэнсдей Уинтроп Фрамп Аддамс. Можно нам с дядей Реджи побыть наедине, мистер Тиббитс? Чтобы мы могли наверстать упущенное? И могу ли я попросить у Вас стакан воды?       — Конечно. Я думаю, Реджи в телевизионной комнате. — Тиббитс колебался. — Я должен предупредить вас, мисс Аддамс. У вашего дяди бывают периоды спутанности сознания.       — Конечно, я знаю о его деменции, бедный дядя. Я принесла фотографии, чтобы освежить его память. — Уэнсдей рухнула в кресло и начала рыться в сумке. — Они где-то здесь.       Тиббитс ушел.       Пятнадцать минут спустя появилась женщина-помощница в зеленом халате с кувшином воды и двумя пластиковыми стаканами на подносе. Она проводила Уэнсдей в небольшую веранду, где в кресле в одиночестве развалился пожилой мужчина.       Его лысый череп был усеян коричневыми старческими пятнами, а с тонкой шеи свисала складка дряблой кожи. Очки расслабленно сидели на кончике его носа, когда он рассеянно смотрел на пожелтевший газон.       — Дядя Реджи! — Уэнсдей подлетела и заключила его в объятия. От старика пахло кислым молоком и мазью с дегтем. — Я дочка Дженни, — сказала Уэнсдей для помощника. — Ты помнишь свою кузину Дженни?       Глаза Вутена ничего не выражали.       Уэнсдей взяла поднос у помощника и поставила его на боковой столик рядом со стариком. — Теперь можете нас покинуть. Идите. Хочу устроить дяде приятный сюрприз.       Помощница ушла, а Уэнсдей закрыла дверь. Она придвинула стул и повернулась к Вутену.       — У меня нет кузины по имени Дженни. — голос Вутена был на удивление сильным и четким. — Кто Вы?       Уэнсдей протянула свою визитную карточку.       Вутен поправил очки и мельком взглянул на карточку. — Уходите, — сказал он.       На коленях старика лежала сложенная газета, и Уэнсдей увидела кроссворд, почти законченный. У старика была одинокая, однообразная жизнь.       Уэнсдей ненавидела себя за то, что собиралась сделать.       — Назовите свой токсин, доктор. Вино, джин или виски? — Уэнсдей вытащила бутылки каждого из названных напитков из сумки и показал их Вутену.       — Виски, — сказал он без колебаний. — Чистый.       Уэнсдей вылила обе бутылочки Chivas Regal в стакан. — У меня есть вопросы, — сказала она, протягивая старику напиток.       Вутен поднес виски к носу и понюхал. — Спрашивайте, — сказал он, делая глоток.       — Сколько лет Вы были окружным коронером?       — Двадцать три.       — Вы помните эту девушку? — Уэнсдей подняла фотографию Саванны Лейн.       Вутен съежился, кутаясь в одежду. — Я не имею права обсуждать дела.       Он схватил стакан обеими руками и залпом допил остатки.       Уэнсдей достала из сумки еще одну миниатюрную бутылочку Chivas Regal и положила ее себе на колени: — Расскажите мне о Саванне Лейн.       Вутен посмотрел на виски. — Мне нужно еще выпить.       Уэнсдей опустошила бутылочку в стакан. Затем она нажала на значок записи на своем сотовом и положила телефон на колени.       На этот раз старик пил медленно. Его тело расслабилось, когда виски подействовало.       — Саванна Лейн умерла так давно, — подсказала Уэнсдей. — Я бы простила Вас за то, что Вы ее не помните.       Горькая улыбка исказила лицо Вутена. — Саванна была моим последним вскрытием. С тех пор я тысячу раз обдумывал каждую деталь.       — Как она умерла?       — Утонула. — иссохшие губы Вутена упрямо сжались в тонкую линию.       Уэнсдей решила попробовать другой подход: — Где Вы учились в медицинской школе?       — Джонс Хопкинс. Ординатура в «Raleigh Porter».       — Двадцать три года на посту окружного коронера, — размышляла Уэнсдей. — Вы, должно быть, провели много вскрытий.       — Сотни, — сказал он с гордостью.       Уэнсдей положила на колени старику фотографию Саванны Лейн со съемок «Возвращения домой» и спросила: — Каков первый шаг при вскрытии?       — Фотографирование. Затем сбор доказательств. — взгляд Вутена скользнул по снимку девушки. — Мазки из носа, рта, влагалища, прямой кишки.       Он отпил виски с задумчивым видом: — Соскобы с ногтей. Затем я осмотрел ее руки. После того, как были собраны улики, она была чиста для дальнейших снимков.             Вутен остановился, чтобы поправить фотографию на коленях: — На нижних веках было кровоизлияние. Иногда это наблюдается при утоплении, искусственном дыхании или… — он оставил предложение незаконченным.       — Рваные раны на губах неправильной формы. При разрезе было обнаружено кровоизлияние в передней части трахеи. Из-за сдавления. Это могло быть результатом искусственного дыхания, но в мягких тканях грудной клетки кровоизлияния не было.       Уэнсдей не была уверена, что он имел в виду, и ей очень хотелось задать вопросы. Но она сдержалась.       — Вскрытие мозга не выявило никаких отклонений. Никаких кровоизлияний, никаких аневризм, никаких опухолей, никаких признаков судорог. Ничто в ее истории болезни не подтверждает эту возможность. — Вутен покачал головой, словно споря с какой-то невидимой сущностью. — Токсикология не дает никаких доказательств нарушений. А что насчет… Как я могу… — он сделал еще один глоток виски.       — Доктор Вутен, — Уэнсдей наклонилась вперед в своем кресле. — Саванна была беременна?       Удивление оживило его черты. — Восемь недель, плюс-минус.       — С тела Саванны что-нибудь пропало? Что-то удалили?       Выражение глубокого облегчения появилось на лице старика, как будто он ждал этого вопроса всю жизнь.       — Кусок скальпа, два на три дюйма. — Вутен поджал подбородок и постучал костлявым пальцем по центру затылка. — Отрезано здесь, над лямбдовидным швом.       Он откинулся на спинку стула и уставился на фотографию Саванны. — Причина смерти — утопление. Способ смерти? Убийство.       Уэнсдей налила в стакан еще виски Chivas. — Почему не было расследования убийства?       Вутен опрокинул напиток в рот и поморщился. — Она появилась раньше, чем тело, угрожала мне, сказала, что я исчезну, если не сделаю то, что она просила.       — Кто вам угрожал?       — Оливия Теодор. Я подписал свидетельство о смерти, подал отчет о вскрытии. — тон Вутена стал язвительным. — Мать Саванны была бедной. Оливия оплатила все. Кремация тела, похороны. Я совершенно уверена, что она заплатила матери Саванны, чтобы та уехала из города. Ни тела, ни доказательств, ни семьи. Она все равно меня погубила.       — Зачем Оливии Теодор пришлось так потрудиться? Кого она защищала?       — У меня есть подозрения, — сказал Вутен. — Ничего конкретного. Но она всегда выручала своего мальчика из беды.       — Своего мальчика?       — Бо Кэсседи.       — Вы имеете в виду ее племянника? Теодора Кэсседи?       Вутен кивнул. — Никто в округе не называл его так. Всегда был Бо.       — Откуда у него это прозвище?       — За его талант в обращении с ножом Боуи, я полагаю. Однажды я наблюдал, как Бо Кэсседи выиграл соревнование по метанию ножа у взрослого мужчины. Теодору тогда было семь лет. В этом мальчике всегда было что-то неестественное.       — Почему Вы не пошли к шерифу Келли?       — Ручной собачке Оливии? — фыркнул Вутен. — Она добилась его избрания. Он принадлежал ей.       — А как насчет полиции Темпеста?       — Она была в Совете попечителей. Лично выбрала начальника полиции. Так же, как она лично выбрала меня. Замечание лорда Эктона весьма уместно, Вы не согласны? Абсолютная власть развращает абсолютно. — Вутен снял очки и сложил их. — У Оливии Теодор редкий талант к жестокости. Она причиняет боль и питается этим, как вампир. Конечно, никогда не бывает достаточно, чтобы ее удовлетворить. Я полагаю, именно поэтому она так хорошо обо мне заботится.       — Она оплачивает Ваши счета? Платит за Ваше пребывание в «Pink Bud»?       Вутен кивнул. — Моя благодетельница. Если бы она убила меня, это было бы великой добротой. Некоторые вещи хуже смерти.       — Завтра я уезжаю в Бостон. Я остановилась в Deadwood. — Уэнсдей написала номер своей комнаты на визитке. — Вот где я буду до тех пор. На случай, если что-то еще вспомните.       Она вложила карточку ему в руку.       — Еще один вопрос, доктор. Вы когда-нибудь употребляли морфий?       — Никогда.       Дверь веранды распахнулась, и в комнату вбежал Арчибальд Тиббитс.       — Вы должны немедленно покинуть это учреждение.       Тиббитс нервно вытер лоб платком. — И не беспокойтесь о возвращении, пока ваши отношения с доктором Вутеном не будут проверены нашими сотрудниками.       — Мистер Тиббитс, — Уэнсдей схватила телефон и встала. — Я так рада, что вы здесь. Боюсь, дядя Реджи залез в мою сумку, пока я была в комнате маленькой девочки. Этот негодяй стащил мой ликер из самолета.       Уэнсдей подняла пустые миниатюрные бутылки Chivas: — Проверьте его. Убедитесь, что с ним все в порядке.       Вутен сунул визитку Уэнсдей в карман рубашки и бросил на Тиббитса вызывающий взгляд: — Я никогда не чувствовал себя лучше!       Уэнсдей наклонилась и поцеловала его в худую щеку. Затем она поправила поля шляпы и покинула дом престарелых Pink Bud под бдительным надзором Арчибальда Тиббитса.       Казалось, все дороги ведут в Медицинский центр имени Райли Теодора Кэсседи.       Уэнсдей следовала за вездесущими синими знаками больниц по улицам Темпеста, пока не добралась до серо-коричневых зданий. Она припарковала Impala и наблюдала за похожей на улей активностью белых лабораторных халатов и зеленых хирургов, снующих от здания к зданию сквозь удушающую жару. С фасадом в виде двух восьмиугольных высотных зданий, Raleigh Cassady выглядел бы как дома в медицинском районе Лонгвуд в Бостоне.       Уэнсдей задавалась вопросом, сколько времени потребовалось Теодору Кэсседи, чтобы избавиться от южного акцента, когда он прибыл в Гарвард на первый курс?       Она вспомнила милого парня из Луисвилля, одного из ее студентов, которого безжалостно дразнили в группе из-за его кентуккийского акцента.       — Вы все на севере не умнее нас, южан, — признался он Уэнсдей в приемные часы одним сентябрьским днем. — Вы просто говорите быстрее и громче.       Тем не менее, к концу осеннего семестра его кентуккийский акцент почти исчез.       Уэнсдей выудила из рюкзака письмо тети Оливии и принялась изучать лилии на изысканном флорентийском вкладыше. Она вытащила письмо и перечитала последний абзац свежим взглядом.       … В этом большом доме одиноко, и меня преследует призрак смерти. Я бесконечно надеюсь, что ты смягчишься и приедешь в гости. Дорогой мальчик, я сожалею о том, что сказала в гневе много лет назад. Моя сестра старалась изо всех сил. Но я избаловала тебя и беру всю вину на себя. Ты — всё, что у меня есть. Мы — единственные в своём роде, Бо. Ты наверняка чувствуешь эту связь. Я должна кое-что сказать тебе перед смертью. Пожалуйста, возвращайся домой. Все прощено…       Письмо упало на колени Уэнсдей.       Теодор Кэсседи убил Саванну Лейн, а его тетя скрыла убийство. Оливия Теодор изгнала своего племянника тридцать лет назад, чтобы защитить его? Это были те слова, которые она сказала в гневе?       Капля пота скатилась по лицу Уэнсдей и капнула на письмо. Она включила передачу на Импале и направилась в отель Deadwood.

***

      Было почти шесть, когда Уэнсдей въехала на парковку Deadwood. Она надела шляпу и схватила сумки бутика, рюкзак и сумку Burberry. Пройти через вращающуюся дверь было сложно, и она чуть не столкнулась с коридорным в вестибюле.       — Мисс Аддамс? — бледно-голубая рубашка его униформы была в пятнах от пота. — Некая леди ждет Вас в гостиной, мэм. Я с радостью отнесу эти сумки в Вашу комнату.       — Йоко, — подумала Уэнсдей. Танака пришла рано, они договорились поужинать в восемь. А она была в полном беспорядке.       — Вы так мило улыбаетесь, — заметил коридорный.       — Разве? — Уэнсдей протянула ему сумки, рюкзак и двадцатидолларовую купюру.       — Да, мэм. Прекрасная улыбка, Вы не возражаете, если я скажу это. — он указал на гостиную. — Пройдите прямо мимо бара, самая дальняя кабинка.       Уэнсдей проскользнула в туалет в вестибюле и посмотрела на свое отражение в зеркале.       Льняное платье было простым, ничего особенного. Но шляпа, казалось, компенсировала повседневность наряда. Широкие поля создавали золотой ореол вокруг ее лица, как будто Уэнсдей сошла с фрески эпохи Возрождения.       Коридорный был прав. Она действительно улыбалась.       В зале было темно, и глазам Уэнсдей потребовалось время, чтобы привыкнуть: темное дерево панелей, много красной кожи, журчание джазового пианино. Трое в костюмах расположились на барных стульях, споря о футболе с барменом. Мужчины остановились, чтобы посмотреть, как мимо них проходит Уэнсдей.       Дальняя кабинка была одной из тех круглых конструкций, которые предназначены для уединения, и шаг Уэнсдей ускорился. Она выглянула из-за высокой спинки кресла, ожидая увидеть темноволосую девушку в стильной рубашке.       — Садитесь, мисс Аддамс.       Незнакомая женщина уставилась на нее из-под тяжелых век. Копна белых волос спускалась с морщинистого лба, а скулы были как граненое стекло. Фамильное сходство было поразительным.       Уэнсдей сняла шляпу и проскользнула в кабинку. — Оливия Теодор?       Старуха дернула головой в молчаливом согласии и сунула «Мальборо» между тонкими губами. Она щелкнула «Ронсоном» с бирюзовыми гвоздиками, затянулась и свободной рукой бросила газету в сторону Уэнсдей. Огромное изумрудное кольцо обвилось вокруг ее костлявого указательного пальца.       — Видите, как мой племянник смотрит на Вас? — Оливия Теодор ткнула снимок Boston Globe, сделанный на Карнавале. — Я подумала, Бо, наконец-то нашел себе достойную пару. Настоящую красавицу. И умницу. Доктора психологии!       Она говорила гортанным, грубым, как у хронического курильщика, выговором. — Бо готов остепениться, — решила я. Может, вернется домой.       Она бросила газету на стол, разбрасывая вокруг сигаретный пепел. — Правда, Вы янки. Ничего не поделаешь. Но янки породистая. Честное слово, бостонская голубая кровь.       Уэнсдей ничего не сказала. За южным говором старухи она чувствовала бдительность хищника.       — Уинтропы — мощные акулы в мелком пруду. Сенаторы, губернаторы и торговцы землей.       Оливия Теодор потушила сигарету и закурила новую.       — У Вас за плечами пять столетий привилегий и долгая жизнь впереди. А у меня? — она пожала плечами как ни в чем не бывало. — Я в конце жизни. Бо — все, что у меня есть. Я за ним присматриваю.       — Думаю, я понимаю, — сказала Уэнсдей. — Это о семье, это естественно. Вы его избаловали. Предметы роскоши как-то пианино Steinway. — Уэнсдей рискнула. — Или красный кабриолет Cadillac.       В глазах старушки мелькнула надежда. — Бо рассказал Вам про тот Cadillac?       — Да, — солгала Уэнсдей. — Он рассказал мне, как ему нравилось опускать верх и гонять по городу будто сумасшедший со своими приятелями.       — Он очень любил этот Cadi. Бо всегда был таким диким ребенком. — Оливия Теодор снисходительно улыбнулась Уэнсдей. — Я никогда не могла отказать ему ни в чем.       — И все же Бо никогда не звонит, не пишет, не навещает Вас. — Уэнсдей наклонилась вперед. — Почему это? Почему Бо так Вас ненавидит?       Ухмылка старухи померкла. Оливия Теодор бросила «Мальборо» и «Ронсон» в сумочку. — Мои шпионы говорят, что Вы рыскали по «Pink Bud», беспокоя Реджи Вутена. Да он же просто старый наркоман с болезнью Альцгеймера. — ее глаза сузились, и она ехидно улыбнулась Уэнсдей. — И торговцы землей будут плакать и скорбеть по нему.       Что это вообще значит?       Уэнсдей схватила шляпу и, не говоря ни слова, выскользнула из кабинки, внезапно почувствовав желание оказаться как можно дальше от Оливии Теодор.       — Вот именно. Бегите, маленькая полукровка. Но никогда не забывайте, — старушка сверкнула визиткой. Это была та самая, которую Уэнсдей дала Реджи Вутену в «Pink Bud». — Вы можете быть большой рыбой в Бостоне, но теперь Вы плаваете в моем пруду.       Уэнсдей выглянула из окна своего гостиничного номера и задернула шторы от палящего солнца. Напуганная разговором с Оливией Теодор и измученная непрекращающейся жарой, она разделась и приняла холодный душ.       К тому времени, как она надела на себя стандартный гостиничный халат и осушила бутылку Perrier из мини-бара, у нее открылось второе дыхание.       Она расстегнула рюкзак и вывалила его содержимое на кровать.       Из него вывалились ежегодники, джинсы «Seven For All Mankind», розовая майка, обрезанные шорты, красная блузка, кастеты, желтые шлепанцы, маленькая пачка газет, перевязанная красной бечевкой, и пакетик из магазина засахаренных орехов за 10 центов.       Уэнсдей сунула информацию, почерпнутую из библиотеки Темпеста, в большой почтовый конверт и достала несколько Oreos из шкафа для гостей. Она села, скрестив ноги, на двуспальную кровать и положила стопку старых газет на колени.       С большой осторожностью она развязала красный бант.       Было два выпуска 1974 года: от 5 мая и 30 ноября.       Уэнсдей внимательно прочитала хрупкие страницы. Церковные мероприятия, новости Медицинского центра Raleigh Cassidy и предстоящий поиск нового футбольного тренера заняли большую часть майского выпуска. Полдюжины статей были посвящены различным членам семьи Теодор, включая большую заметку о сестрах Оливии Теодор и Рейчел Теодор Кэсседи, отправляющихся в шестимесячный тур по европейскому континенту. Муж Рейчел, Дрейтон Кэсседи, сообщил: — Я с радостью остаюсь на ранчо и оставляю дам в их музеях.       Ноябрьский выпуск освещал разочаровывающее выступление футбольной команды в пятницу вечером и включал громкое объявление о рождении: мальчик, родившийся у Рэйчел и Дрейтона Кэсседи 24 ноября в Ле-Бо-де-Прованс. Согласно статье, Рэйчел обнаружила, что беременна, в середине европейского турне сестер. Осложнения беременности задержали трансконтинентальный перелет домой до родов, радостные приготовления к возвращению домой будут объявлены и бла-бла-бла.       Уэнсдей разбросала бесполезные газеты по всей комнате; страницы разлетались, словно увечные бабочки, и падали на пол.       Прилив энергии, который она почувствовала после душа, испарился, ее охватило истощение. Растянувшись на кровати, она закрыла глаза и провалилась в беспокойный сон.

***

      Уэнсдей проснулась. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится.       Гостиничный номер. Техас. Часы рядом с ней мигали, показывая 8:14, но шторы были задернуты, и Уэнсдей не была уверена, ночь сейчас или утро.       Дверь загрохотала. Кто-то крутил ручку из коридора.       Кто-то пытался проникнуть в ее номер.       Уэнсдей судорожно пытаясь вспомнить, закрыла ли она замок?       Адреналин хлынул по ее телу, и она в одно мгновение оказалась на ногах.       Схватив кастет с подножия кровати, она метнулась к двери и через прищуренный глаз увидела высокую брюнетку в джинсах и белой рубашке.       Уэнсдей рывком распахнула дверь.       Йоко Танака Йост, всеми шестью футами восемью дюймами роста, нырнула внутрь, держа в руке букет синих незабудок. От нее слабо пахло мылом и свежевыстиранным бельем.       — Забеспокоилась, когда ты не появилась в ресторане. Пять секунд потягивала пиво, прежде чем решила пойти искать тебя, — Йоко посмотрела на кастет на руке Уэнсдей. — Ждешь неприятностей, милая?       Уэнсдей внезапно почувствовала себя невероятно неловко.       Может быть, дело в том, что она была одета только в короткий халат в присутствии практически незнакомого человека. Очень высокой, очень красивой незнакомки. В гостиничном номере.       Уэнсдей почувствовала, как ее лицо становится горячим. — Я уснула, — пробормотала она.       — Без проблем.       Йоко захлопнула дверь и поставила цветы рядом с телевизором. — Я не заметила вчера вечером, наверное, потому, что ты была так зациклена на тех ежегодниках. Но теперь я вижу это, ясно как день.       — Что видишь?       — Ты застенчивая. — Йоко ухмыльнулась с явным удовольствием. — Я приняла это за высокомерие. Моя ошибка. Держу пари, что тебя в детстве обвиняли в том, что ты заносчивая.       Точность этой девушки нервировала. Уэнсдей решительно затянула пояс халата, подходящего всем по размеру. — Я не стесняюсь, — солгала она, выхватывая черное платье из хозяйственной сумки. — Это все жара.       Она бросила кастет на кровать и проскользнула в ванную, чтобы переодеться.       Ее слова звучали как будто Уэнсдей — полная идиотка. И почему ее голос стал таким хриплым?       Платье оказалось короче, чем она ожидала, до середины бедра. Уэнсдей нанесла помаду Fetish Pink и провела щеткой по волосам.       — Нашла то, что искала в этих ежегодниках? — раздался голос Йоко с другой стороны двери. Это был приятный голос, глубокий и сильный. — Я удивлена, что они позволили тебе их посмотреть.       Уэнсдей вышла из ванной и сменила тему. — Что за цветы ты мне принесла?       — Незабудки. Прямо с южного луга. У нас была ужасная зима, холодная и дождливая. Сделано для большого урожая. Не уверена, как долго они продержатся в такую ​​жару. — Йоко с одобрением окинула взглядом маленькое черное платье Уэнсдей. — Розы с длинными стеблями были бы уместнее. Или, может быть, орхидеи. Прошу прощения.       — Не смей. Они идеальны. — Уэнсдей обхватила обеими руками букет бархатистых лазуритовых цветов. — Я никогда раньше не видела голубых незабудок.       Она не могла не заметить, что они были того же цвета, что и глаза Йоко.       И аромат был божественный.       — У меня их целых два акра. Поехали завтра со мной, я тебе покажу.       Уэнсдей надела Manolo Blahniks на босые ноги. Она уже решила позволить себе один вечер, не думая о Лизе Лоринг, Саванне Лейн или Теодоре Кэсседи. Или Оливии Теодор, если уж на то пошло. Она собиралась выпить бокал вина, может быть, даже съесть кусок персикового пирога. Но она не была уверена, как она относится к предложению Йоко покататься верхом.

***