Падение

      

* * *

Всего пару месяцев. Ему нужно потерпеть всего пару несчастных месяцев до экзамена, а после всё вернётся на круги своя и они с Минхо снова станут друг другу никем. Пара месяцев — сущий пустяк. Нужно просто постараться отключить чувства и включить голову. Это ведь легко, правда? Хёнджин судорожно сжимает ладонями лямки своего рюкзака, когда наконец замечает Минхо, выходящего из аудитории, и всё остальное в этот момент вдруг в одночасье меркнет, затирается на фоне чем-то несущественным и маловажным, а внутри начинает клокотать каким-то необъяснимым трепетом, от которого под кожей разливается обжигающий жар, что тут же предательски приливает к щекам и ко лбу. Отключить чувства и включить голову, блять, а не наоборот — сокрушается он мысленно, из последних сил цепляясь за остатки самообладания, даже если получается откровенно хреново: проблема либо в его тотальном сдвиге по фазе, либо в Минхо, который словно поиздеваться над ним решил, потому что пришёл сегодня в университет в чёрной рубашке и чёрных зауженных джинсах и теперь заставляет Хёнджина буквально распадаться на части от переизбытка тех разрушительных чувств, что на раз-два прорывают его внутренние баррикады. Это полнейшее помешательство. Густой туман в голове путает границы реальности, и Хёнджин старательно уводит поплывший взгляд в сторону, пытаясь смотреть куда угодно, лишь бы не на глубокий вырез чужой рубашки, в котором проглядываются острые ключицы; куда угодно, лишь бы не на закатанные рукава, открывающие обзор на руки старшего, красиво увитые венами и редкими рисунками татуировок. Ту-дум — сердце в груди устраивает миниземлетрясение, последствия которого могут оказаться катастрофическими. Или уже оказались. — Привет, — Хёнджин вздрагивает и резко поворачивается на голос, который звучит вдруг почти над самым ухом и одним рывком возвращает его из мыслей в реальность. Он всегда был позорно слаб в способности держать под замком собственные эмоции, а Минхо всегда был слишком силён в способности читать их все до единой и раскладывать на отдельные полутона с поразительной проницательностью, вот и сейчас на его странную реакцию старший сводит брови и оглядывает его с головы до ног хмурым обеспокоенным взглядом. — Ты в порядке? Я что угодно, но не в порядке — вертится на языке, но Хёнджин усилием воли глотает и эти слова, и скрытые за ними чувства, и желание опустить наконец знамена и пасть ниц в чужие колени. — Да, — произносит он практически без дрожи в голосе и нервно ведёт плечом в попытке собраться с мыслями. — Просто не выспался. Он не врёт, вообще-то — вчера они с Джисоном и Феликсом всё-таки сходили в бар и разъехались едва ли не под утро — однако Минхо всё равно не выглядит убеждённым и лишь снова молча обводит его внимательным взглядом, задерживая тот на его запястье — Хёнджин интуитивно опускает глаза тоже, понимая, что Минхо смотрит на его браслет, и воспоминания их вчерашнего разговора тут же всплывают в голове, заставляя Хёнджина тотчас ощутить уже знакомый прилив раздражительности, который хоть немного его отрезвляет, позволяя стряхнуть с себя это пугающее наваждение. — Окей, — говорит Минхо, выдержав небольшую паузу. — Идём? Он указывает головой в сторону центральной лестницы, откуда можно спуститься в общую библиотеку, и уже делает пару шагов по направлению к ней, но Хёнджин его останавливает: — Подожди, — произносит и тянется под действием какого-то внутреннего порыва схватить старшего за руку, но вовремя себя одёргивает, напуская на себя самый невозмутимый вид (это если не брать в расчёт его пылающих щёк), когда тот оборачивается со вскинутой бровью. — Мы можем пойти в какое-нибудь другое место? — спрашивает он, мысленно проклиная себя за то, как тихо и неуверенно звучит его голос. Минхо склоняет голову к плечу с немым вопросом во взгляде. — Почему? И глупо было надеяться, что Минхо этот вопрос не озвучит. Хёнджин понуро уводит глаза в сторону, мысленно решая, стоит ли ему солгать, придумав какую-нибудь случайную причину в духе «в библиотеке бывает слишком людно», но по итогу приходит к выводу, что смысла утаивать правду у него особого нет. — Просто я не хочу, чтобы Джисон знал о наших занятиях, — признаётся он спустя несколько долгих секунд внутренних дебатов, и нервно облизывает губы, чувствуя, словно кожа начинает плавиться под чужим испытующим взглядом. — А в библиотеке он может нас увидеть. Минхо молчит какое-то время, просто глядя на него как-то неоднозначно — Хёнджин едва на атомы и молекулы не распадается от такой откровенности — а после встряхивает головой немного даже раздражённо, прикрывая на миг глаза и разминая шею, и отвечает уже знакомым — Окей, — будто у него уже нет ни сил, ни желания пытаться Хёнджина понять. Всего пара месяцев. Это ведь легко, правда? — И что ты предлагаешь? — спрашивает Минхо, снова звуча отстранённо, и младший пытается убедить себя самого в том, что ему совершенно наплевать. Он не думал о том, куда они могут отправиться помимо библиотеки, поэтому вопрос Минхо вкупе с его выжидающим взглядом заставляют его растерянно заозираться по сторонам. В голове, как всегда, становится пусто в самый неподходящий момент, и сквозь белый шум, что начинает звенеть в ушах на высоких частотах, он слышит чужой усталый вздох. — Мы можем пойти в кабинет кафедры, — предлагает Минхо, сверяясь со временем на телефоне. — По вторникам и четвергам все спецсеминары проводятся в первой половине дня, а значит вечером там должно быть свободно, — он вновь поднимает взгляд на Хёнджина. — Что скажешь? Младший находит в себе силы лишь на то, чтобы кивнуть и пробормотать одними губами: — Хорошая идея, — вот только он понятия не имел, как сильно пожалеет о своих словах уже спустя пятнадцать минут, когда будет сидеть за столом подле Минхо в пустой крошечной аудитории и концентрироваться не на чужих объяснениях, а на попытке не задохнуться. Ни черта. Ни черта это не хорошая идея. Прежде, когда они занимались в библиотеке, Минхо всегда сидел напротив и между ними было хоть какое-то расстояние — теперь они сидят на соседних стульях едва ли не вплотную, и Хёнджин внезапно находит себя старающимся максимально сдвинуть колени и отсесть к самому краю, чтобы, не дай бог, не соприкасаться со старшим, который, в свою очередь, вообще не чувствует никакого дискомфорта, когда наклоняется ближе и заглядывает ему в тетрадь. — Что ты делаешь? — спрашивает Минхо, и в голосе его отчётливо слышится издевательская усмешка, от которой Хёнджина размазывает в состояние какого-то полнейшего диссонанса: хочется и огрызнуться, и позорно расклеиться от того, какие неподвластные пониманию вещи творит с его сердцем один только чужой смех. Но ничего из этого Хёнджин, конечно же, не делает. Только приосанивается, нервно ведя плечом в попытке уйти от удушливой близости, от которой внутри всё закручивается каким-то беспорядочным вихрем, и только сейчас понимает, что балансирует уже едва не на крае стула. — Защищаю границы своего личного пространства, — находит он в себе силы произнести, пытаясь звучать как можно более равнодушно — так, словно за рёбрами у него не творится полнейшая мясорубка. — Отодвинься, будь добр. Минхо моргает как-то заторможенно, не спеша исполнять его просьбу, пока Хёнджин медленно умирает внутри, и всё это слишком… Просто слишком. — А что, я тебя напрягаю? — спрашивает старший, понижая тональность своего голоса до предельного минимума, и этим, кажется, добивает Хёнджина окончательно. Младший чувствует, как его разрывает противоречиями и анти-фазами, как всё в нём усиленно, в каком-то томительном исступлении рвётся Минхо навстречу, пока он выставляет перед собой ладонь в защитном жесте и упирает её старшему в грудь, не отталкивая, но не позволяя приблизиться ещё больше, чтобы окончательно не задохнуться. — Да, блять, напрягаешь. Отодвинься, ещё раз повторяю, — говорит он с вызовом, вздёргивая подбородок, а у самого голос снова предательски ломается, на что Минхо, склоняя голову к плечу, тянет губы в чуть кривоватой ухмылке. — Да я бы отодвинулся, — произносит тот над самым ухом, и его горячее дыхание ложится Хёнджину куда-то в изгиб шеи, заставляя вжать голову в плечи и мысленно воззвать к небесам с мольбами положить конец этой чарующей пытке. — Но ты сам меня держишь. Хёнджин только растерянно хмурится в ответ на чужие слова, и ему требуются долгие пять секунд, чтобы понять, о чём Минхо говорит: он опускает глаза ниже и с ужасом осознаёт, что всё это время цеплялся за старшего с отчаянностью утопающего, сжимая в пальцах тонкую ткань его рубашки. Голова начинает идти кругом, стоит ему резко разжать руку и обнаружить, что он нечаянно расстегнул одну из пуговиц, и теперь в вырезе помимо ключиц, на которые он так отчаянно старался не залипать, проглядывается ещё и часть татуировки, выбитой у Минхо на груди, и его от этой картины едва не размазывает по границам реальности. С крутящимся в голове «блять» Хёнджин грубо толкает старшего прочь от себя, ощущая, как внутри всё затягивается в какой-то непонятный тугой узел, и в этот момент дверь в кабинет вдруг распахивается, заставляя его замереть. — Пардон, — растерянно тянет так же замерший в дверях Чанбин, который переводит взгляд с него на Минхо и обратно, сжав в пальцах дверную ручку и не решаясь ни зайти, ни выйти. Хёнджин нервно заправляет прядь волос за ухо, надеясь, что не слишком сильно светит румянцем, в то время Минхо, усмехнувшись, принимается застёгивать чёртову пуговицу. — Не хотел мешать, я только забрать учебник… — говорит Чанбин снова, заставляя младшего мысленно застонать от осознания, что со стороны могло показаться будто они…  — Да, точно, — оживляется Минхо, наклоняясь, чтобы подобрать с пола свой рюкзак и вытащить оттуда учебник по функциональному анализу, а после передать тот Чанбину, который мешкает с пару секунд, прежде чем подойти и забрать его. — Спасибо, — отвечает тот, сразу же направляясь обратно, но тормозя в дверях. — Кстати, Хёнджин, — обращается он к младшему, оборачиваясь. — А Джисон уже заходил? А то он искал тебя. Я передал, что ты можешь быть здесь, если что. Младший чувствует, как на этих словах что-то в нём обрывается, точно натянутая струна, заставляя ощутить в поджилках какой-то животрепещущий первобытный страх. — Твою мать, — шепчет он себе под нос, вытаскивая из кармана поставленный на беззвучный телефон и замечая на экране блокировки несколько пропущенных от Джисона. — Твою мать. Трясущимися руками он сгребает со стола все свои конспекты и книги, бросает их, не глядя, в рюкзак, и подрывается с места, чуть не сбивая опешившего Чанбина, когда проносится мимо него, выскакивая из аудитории и не обращая внимания на оклик Минхо, что доносится в спину. Сердце стучит где-то в самом горле, усиливая чувство подступившей тошноты, пока он бежит по безлюдному коридору, сворачивая за угол и едва лбами не сталкиваясь с тем, кого так боялся встретить. — Воу, ты чего? — спрашивает Джисон, успевая схватить его за локоть прежде, чем он теряет равновесие. — Куда так несёшься? Хёнджин дышит загнанно, глядя на друга в ответ широко распахнутыми глазами и не находясь с ответом. — И почему ты никогда не берёшь телефон? — продолжает тем временем ворчать младший. — Хрен дозвонишься до тебя. — Извини, он на беззвучном был, — отвечает Хёнджин, кое-как собираясь с мыслями. — Ты искал меня? Джисон на мгновение как-то подозрительно сощуривает глаза, глядя на него, а после хмыкает и кивает. — Да, — отвечает он и как-то неуверенно передёргивает плечом. — У тебя же закончились пары? Я хотел с тобой посоветоваться по поводу одной вещи… Хёнджин не знает почему, но какое-то плохое предчувствие закрадывается ему куда-то под рёбра и принимается разрастаться там сгустком концентрированной тёмной энергии. — О чём? — спрашивает он, будучи неуверенным, что хочет слышать ответ. Джисон поднимает на него взгляд, и на его губах вдруг появляется виноватая улыбка. А потом он говорит: — Я знаю, ты наверняка осудишь меня за это, но… — он осекается, на секунду задумываясь в попытке подобрать правильные слова, и слова эти втаптывают Хёнджина в грязь. — Я хочу попытаться вернуть Минхо. — Что? Хёнджин ненавидит себя за то, как разбито звучит его голос и как за сердцем у него в этот самый момент начинает щемить противным, уродливым чувством, которому он не может дать чёткого определения, но которое принимается с особой жестокостью выламывать ему кости, усиливая желание согнуться пополам, обхватить голову руками и взвыть что есть мочи, только бы избавиться от этой отравляющей боли, что стягивает тугими тисками поперёк рёбер, не позволяя ему вдохнуть. Джисонов взгляд теряет былую решительность, а сам он нервно прикусывает губу, явно не зная, что ответить, и Хёнджин ощущает себя последней сволочью на планете, потому что продолжает эгоистично думать о себе и о собственных чувствах, которые будто бы наслаиваются друг на друга и разом входят в какой-то неправильный резонанс. Счёт времени теряется вместе со способностью мыслить, и по ощущениям проходит целая маленькая вечность, прежде чем Джисон решается, наконец, слабо дёрнуть уголком губ и пробормотать неуверенно: — Ты не хочешь выпить кофе? — выдерживая непродолжительную паузу. — Не самая хорошая идея обсуждать это здесь. Обсуждать это с ним — вот что не самая хорошая идея, хочется возразить, но Хёнджин усилием воли себя останавливает, больно прикусывая язык, и понуро кивает на чужое предложение. За всю дорогу до кофейни, куда они втроём с Феликсом довольно часто заходят во время обеденного перерыва, Джисон не говорит ему больше ни слова, и Хёнджин не может не замечать нарастающего между ними напряжения, от которого в груди начинает клокотать парализующим чувством вины, что захлёстывает его с головой. Уже внутри они садятся за небольшой столик у окна в самой отдалённой части зала, привычно заказывают себе по чашке чёрного кофе и какое-то время продолжают молчаливо избегать друг друга взглядами, то ли не зная, как стоит начать разговор, то ли никак не находя в себе для этого смелости. Хёнджин по привычке прихватывает пальцами браслет на запястье и сдаётся первым. — Джисон, — начинает он, осекаясь в попытке собраться с мыслями, но младший не позволяет ему продолжить. — Постой, — произносит тот с тяжёлым вздохом, поднимая на него взгляд и обхватывая ладонями свою чашку. — Давай сначала я, — он нервно облизывает губы, и Хёнджин видит, с каким трудом тому даётся подобрать правильные слова. — Я знаю, ты скажешь, что я полнейший кретин, раз никак не могу начать двигаться дальше, и что возвращаться к бывшему — это большая ошибка, но… — Если ты знаешь, что я так скажу, — перебивает уже Хёнджин, и голос его непреднамеренно звучит слишком резко, что заставляет Джисона неприязненно повести плечом. — Зачем тогда советуешься со мной? Видит бог, он не хотел, чтобы этот вопрос прозвучал настолько грубо, не хотел, чтобы он прозвучал настолько… осуждающе, но внутри по-прежнему скребёт этим желчным отвратительным чувством, от которого хочется отмыться, как от грязи, и он делает резкий глоток кофе, обжигая язык и губы в надежде, что боль отрезвит его хоть ненадолго, но должного эффекта не происходит — Хёнджин просто продолжает ранить себя самого. — Потому что ты мой лучший друг, — отвечает Джисон спустя мгновение и тоже ранит, тоже, блять, ранит его без ножа. — Твоё мнение очень важно для меня. Это запрещённый приём — думает старший, внутренне борясь с желанием просто встать, развернуться и уйти. Не потому что зол на Джисона, а потому что зол на себя, причём зол настолько, что хочется позорно разреветься, чтобы выплеснуть весь этот шквал негативных эмоций и обрести наконец душевный покой. — Насколько важно? — спрашивает он, начиная ненавидеть себя ещё больше при виде того, как в глазах напротив мелькает непонимание и обида. — Если я скажу тебе отказаться от Минхо… ты откажешься? И в этот самый момент всё вокруг словно замирает в каком-то томительном ожидании — одно только хёнджиново сердце всё никак не утихомирится, отстукивая глухими ударами о рёбра, и у него вдруг возникает стойкое ощущение, будто его отбрасывает куда-то прочь от береговой линии, погружая под толщу ледяной воды, и он начинает стремительно тонуть. — Откажусь, — отвечает Джисон так, словно всю жизнь готовился к этому вопросу, и Хёнджин думает, что лучше бы младший ответил по-другому, лучше бы сказал, что не станет его слушать и поступит по-своему, лучше бы сказал, что ни черта не дорожит его мнением — так было бы намного проще, так Хёнджина не сжирало бы жгучим чувством вины, от которого негде спрятаться. Он начинает задумываться, правда ли все его слова о том, что Джисону нужно забыть свои чувства к Минхо, шли лишь из искреннего желания защитить друга, а не из малодушного порыва разлучить их, чтобы… чтобы что? Чтобы оставить Минхо себе? Чтобы предать самого дорогого для себя человека, перечеркнув долгие годы их дружбы? Да и с чего он вообще решил, что может нравиться Минхо в таком плане, что на фоне собственного помешательства не выдумал себе красивую сказку, в которую наивно поверил, в которой у старшего, возможно, тоже есть к нему хоть какие-то чувства? От собственной ничтожности начинает тошнить. — Я не хочу, чтобы ты снова обжёгся, Хани, — находит он в себе силы произнести, и ему хоть на стену лезть от невозможности распознать фальши в собственных словах. Кажется, он запутался окончательно и не может отличить, где правда, а где ложь. — Я понимаю, что ты к нему чувствуешь, — неозвученное «я чувствую то же самое» встаёт комом поперёк горла. — Понимаю, как тебе больно, — «мне тоже больно». — Но он ведь бросил тебя, — последние слова даются особенно тяжело, ощущаясь горечью на кончике языка, и дело тут вовсе не в крепком кофе.  Он видит, как Джисон удручённо опускает глаза, как принимается судорожно натягивать рукава своей толстовки едва не на самые пальцы, в момент становясь каким-то до щемящего сердца хрупким и уязвимым, и у Хёнджина в груди тяжелеет от одного лишь взгляда на друга, а потом тот снова поднимает голову и, помешкав, говорит: — Поэтому я и хотел поговорить с тобой, — голос его чуть дрогнет, и есть что-то в его интонации, в его бегающем взгляде, в поджатых губах, что заставляет Хёнджина напрячься в ожидании очередного удара, который он снова принимает на себя без знамён. — Минхо не бросал меня, Хёнджин. Это я его бросил. На сотую долю секунды всё замирает, а после оглушительное бум раздаётся у старшего прямо внутри черепной коробки, и его тотчас размазывает по границам реальности. «Минхо не бросал меня. Это я его бросил» — продолжает звенеть в голове голосом Джисона, и Хёнджину кажется, что всё происходящее не имеет ничего общего с реальностью, что всё это просто какой-то злой розыгрыш или сон, от которого он никак не может проснуться. И всё, что он слышит в этот момент, — это треск собственного сердца и слабую вибрацию телефона в кармане куртки. Доставая гаджет из кармана трясущимися пальцами, Хёнджин смотрит невидящим взглядом на всплывшие на экране окошки оповещений — несколько сообщений от Минхо — а после медленно смахивает их пальцем влево одно за другим и тем самым будто…  Будто ставит точку.

минхо

Сегодня, 18:58

хёнджин всё в порядке? пожалуйста, напиши мне