Падение

      

* * *

Прошлое

— Я ни черта не знаю, Минхо, — шепчет Хёнджин сбивчиво, ощущая, как внутри всё скручивается тугим узлом от чувства глубокого саспенса, что разрастается сгустком какой-то концентрированной тёмной энергии за рёбрами, и у него пальцы нервно подрагивают, когда он зарывается ими в волосы, прихватывает у корней и оттягивает до лёгкой боли, надеясь, что хоть так получится немного прийти в себя. Не получается. Картина мира плывёт перед глазами, а в голове сгущается туман неразборчивых мыслей, которые искрят оголёнными проводами внутри черепной коробки, путая границы реальности. — Я завалю этот экзамен, потом завалю пересдачу, и меня попрут из универа, — продолжает бормотать он себе под нос, едва не начиная задыхаться от подступившей паники, но Минхо вдруг ступает к нему ближе (запредельно) и произносит строго: — Прекрати, — пугая твёрдостью голоса, а после аккуратно, с выламывающей рёбра нежностью обхватывая ладонями его запястья и заставляя тем самым послушно разжать пальцы. Контрастом температур их кожи Хёнджина отрезвляет, точно ударом тока, — пальцы Минхо холодные, но всё равно ожоги оставляют своими прикосновениями — и он вздрагивает всем телом, тут же распахивая глаза и вскидывая взгляд на старшего, который смотрит в ответ чуть хмуро, но с неизменным беспокойством в глазах, и ото всех этих противоречий Хёнджину хочется кричать до сорванного голоса, потому что это незаконно. Незаконно так играть с его чувствительным сердцем, которое заходится беспорядочным ритмом, гулко отстукивая за рёбрами не то в попытке грудную клетку ему пробить, не то в попытке предупредить о том, что с такими темпами долго не протянет, и Хёнджину бы попытаться взять себя в руки, пока ещё не стало слишком поздно. Но слишком поздно стало, кажется, уже очень давно, и теперь он находится в каком-то подвешенном состоянии, в состоянии свободного падения, и ему не за что ухватиться. — Ты справишься, Хёнджин, — говорит Минхо уверенно, ни на миг не разрывая их зрительного контакта, и у Хёнджина невольно начинают трястись колени, а в груди разливается какой-то приятный возвышенный трепет. — Всё есть в твоей голове, помнишь? Тебе просто нужно постараться не волноваться так сильно. Звучание чужого голоса успокаивает, но от того взгляда, которым Минхо на него смотрит, внутреннее море продолжает бесноваться, то и дело выходя из берегов, накатывая на него совершенно необъяснимым порывом обнять Минхо и спрятать лицо в изгибе его шеи. Хёнджин судорожно встряхивает головой, мысленно приговаривая: держи себя в руках, чёрт возьми, но о каком самоконтроле может идти речь, если Минхо обладает какой-то удивительной способностью тянуть за его ниточки, словно искусный марионеточник, полностью подчиняя себе все его эмоции, чувства, все реакции его тела, которое Хёнджин больше не ощущает своей собственностью. Потому что сколько бы он сам ни отрицал собственных чувств, сколько бы ни пытался прятать их за семью замками глубоко внутри, его тело остаётся пугающе честным, отзываясь на их близость всеми возможными способами: и учащённым сердцебиением, и дрожью, и разливающимся под кожей жаром, которые наверняка не остаются незамеченными. — К тому же, — продолжает Минхо, дёргая уголком губ в кривоватой полуулыбке, и у младшего от одного лишь этого маленького жеста рушатся все внутренние крепости. — У тебя был самый лучший репетитор. Соберись соберись соберись — тем временем вопит голос где-то на задворках сознания, но Минхо по-прежнему сжимает его запястья в своих руках, по-прежнему стоит запредельно близко, стирая границы дозволенного, по-прежнему смотрит на него так, словно ничто больше не имеет значения (неужели Хёнджин придумал себе всё это сам?) и тем самым бульдозером проезжается по всем его принципам и моральным устоям, заставляя осознать, насколько он в этом болоте по горло. Все эти чувства слишком губительны. — Тебе корона не жмёт, нет? — Хёнджин демонстративно закатывает глаза, надеясь, что дрожь в голосе не выдаст того, что на самом деле он разваливается на части. Минхо на его слова только качает головой и низко смеётся со словами «вот теперь я тебя узнаю», пуская волны мурашек по телу младшего, но прежде, чем тот успевает сказать что-нибудь в ответ, дверь в аудиторию, у которой они стояли, вдруг резко распахивается, заставляя их обоих повернуть головы. — Ты следующий, — на пороге появляется однокурсник Хёнджина и указывает ему пройти внутрь, отчего волна паники накатывает на последнего по новой, заставляя нервно сглотнуть и снова инстинктивно метнуть взглядом в сторону старшего в поиске поддержки. Он не знает, в какой момент стал от него так зависим. Видимо, это просто случилось. Видимо, за собственным отрицанием он и не заметил, как погрузился в этот омут с головой, самолично подписав себе смертный приговор. — Всё будет хорошо, — просто говорит Минхо, легонько сжимая его плечо в приободряющем жесте, и Хёнджин понимает, что произнеси эти слова кто-нибудь другой, он бы только глаза закатил, не почувствовав ни грамма облегчения, но словам Минхо по какой-то совершенно необъяснимой причине верится беспрекословно, отчего внутренняя буря стихает и на её место приходит долгожданный штиль. Он возвращает старшему слабую улыбку, вкладывая в неё молчаливую благодарность, а после спешно разворачивается (пока его окончательно не размазало) и идёт торопливым шагом к аудитории, всё ещё ощущая жар на щеках и фантомные отголоски чужих прикосновений.

* * *

«Всё будет хорошо» «Ты справишься, Хёнджин» Хёнджин думал, что от нервозности не сможет вспомнить даже самых элементарных вещей и сольётся уже на первом из пяти представленных вопросов, но дело ли в относительно лёгком билете или в словах Минхо, которые по-прежнему звучат в голове голосом старшего, действуя как успокоительное, но он с удивлением обнаруживает, что может решить всё, и его рука будто на автомате начинает расписывать доказательства теорем и решения задач. Заканчивает он почти за десять минут до истечения отведённого на подготовку времени, а после ровным голосом отвечает на все дополнительные вопросы профессора Кима при защите, на что мужчина удовлетворённо кивает и глядит на него с улыбкой. — Поздравляю, Хёнджин, — говорит, уверенно выводя «отлично» в соответствующей графе в его зачётной книжке, пока младший сидит за столом перед ним с колотящимся сердцем и ощущением полнейшей дереализации: он что, сдал? Ещё и на «отлично»? — Ты очень хорошо подтянул свои знания с тех пор, как начал заниматься с Минхо. Хёнджин снова не может ничего поделать с тем, как всё в нём отзывается на звучание чужого имени, как от одного лишь его упоминания за рёбрами разливается какое-то непонятное тепло, а в голове вновь только густой вакуум и спутанные ориентиры. — Спасибо, — лепечет Хёнджин, трясущимися руками забирая зачётку и бросая ту вместе с остальными принадлежностями в рюкзак, когда профессор Ким его отпускает, и только лишь в тот момент, когда он наконец покидает душную аудиторию, предварительно попрощавшись и прикрыв за собой дверь, весь спектр эмоций вдруг раскручивается в его груди подобно карусели на детской площадке, накрывая его чувством какой-то эйфории, и он делает судорожный вдох-выдох, слыша где-то на фоне стук собственного сердца. В коридоре шумно и людно. С горящими щеками Хёнджин мажет взглядом по чужим лицам, пытаясь выцепить одно-единственное, и в этот момент в голову ему закрадывается мысль, что Минхо попросту не стал его дожидаться и ушёл, но уже в следующий он слышит, как его окликают со спины. Чувство какой-то иррациональной, необъяснимой радости тут же заполняет собой всё свободное пространство за рёбрами, начиная распирать его изнутри, пока ноги сами ведут его навстречу Минхо, а потом он внезапно ускоряется и, всё-таки поддавшись внутреннему порыву, с разбегу запрыгивает на того с объятиями, обхватывает руками за шею и утыкается носом тому куда-то за ухо, будучи не в силах сдержать счастливой улыбки. — Я сдал, Минхо, я сдал! — лепечет он сбивчиво, жмуря глаза от внезапно накатившей волны искреннего счастья, когда чувствует, как руки старшего аккуратно скользят ему по бокам в обхват талии, смыкаясь на пояснице, и ему хочется раствориться в этом моменте, раствориться в их чарующей близости, в чужом головокружительном запахе, который вытесняет из лёгких весь кислород и мысли из головы. Он ощущает размеренный стук чужого сердца напротив своего собственного, что колотится в груди гулкими ту-дум ту-дум ту-дум, сотрясающими, кажется, все прибрежные города, и ему не хочется, чтобы это заканчивалось. Чужие руки держат его с такой аккуратностью, с такой зубодробительной нежностью, какую Хёнджин никогда не чувствовал до Минхо, и всего этого внезапно так много, всё это внезапно так сильно переполняет его, что он не может с собой ничего поделать, когда жмётся к старшему ещё ближе (ближе уже только под самую кожу), когда цепляется за его плечи с отчаянностью утопающего, словно от этого зависит его жизнь, и ему кости выламывает от желания вспороть себе грудь и раскрыть перед Минхо душу нараспашку, явив на свет все те чувства, что ключом из него бьют, прорывая подчистую все внутренние плотины. — Я же говорил, что ты справишься, — произносит старший с тихой усмешкой, едва мажа губами по чувствительной коже у него на шее, и Хёнджин вздрагивает всем телом, чувствуя, будто его вот-вот разорвёт и он уже не сможет собрать себя воедино. — А ты переживал. Хёнджину в этот момент плевать на то, что они стоят так в обнимку посреди людного коридора — ему плевать вообще на всё, кроме ощущения чужих рук, в которых он внезапно чувствует неподвластные пониманию покой и умиротворение, будто руки Минхо были созданы, чтобы удерживать его на плаву, и от этого голова идёт кругом. — Ты молодец, маленький, — шепчет Минхо тем временем, медленно отстраняясь и заглядывая ему в глаза, наверняка видя в них всю ту мясорубку, что у Хёнджина внутри творится от этого мягкого, зубодробительного «маленький», которым его размазывает окончательно. «Попробуй назвать меня так ещё раз, и я тебе голову откручу, понял? Я, вообще-то, выше тебя» «А я старше» «Всего на три года. Это эйджизм» «Это не эйджизм» «А что тогда?» «Это то, каким я тебя вижу: маленький колючий кактус» «Умереть захотел?» Непрошенные воспоминания размывают картину мира, путая границы реальности, и Хёнджин спешно встряхивает головой, пока те не поглотили его полностью. — Ну я же просил, — он несильно толкает старшего в плечо, отстраняясь окончательно и уводя в сторону взгляд, в котором сейчас слишком много чувств. — Не называй меня так, — «Не называй меня так, если не хочешь разбить мне сердце» остаётся неозвученным. В ответ он слышит лишь тихую усмешку, когда Минхо полностью выпускает его из рук, заставляя прикусить губу от неимоверного желания прижаться к нему вновь, вернуть это приятное тепло, вернуть чувство защищённости, которого он не испытывал ещё ни с кем и никогда, и это полнейшее помешательство. Они смотрят друг на друга какое-то время, словно весь остальной мир попросту растворяется малозначительным миражом на фоне, а потом Минхо вдруг переводит взгляд ему куда-то за спину и… начинает улыбаться. Хёнджин не успевает задуматься о смысле этой улыбки, потому что со спины на него налетает Джисон, едва не сбивая его с ног и принимаясь быстро-быстро тараторить ему что-то на ухо. — Хёни, как всё прошло? — в чужом голосе отчётливо слышны нотки искреннего беспокойства. — Ты ведь сдал, да? Сдал ведь? С этими словами Джисон выпускает его из объятий и становится прямо перед ним, заглядывая ему в глаза в ожидании ответа. Хёнджин теряется, потому что хрупкий, до щемящего сердца болезненный момент их с Минхо близости распадается слишком неожиданно, разбиваясь о реальность, точно зыбкий стеклянный шарик, и его будто резко выталкивает из толщи ледяной воды на песчаный берег, а он уже не помнит, как здесь дышать. — Сдал, — кивает он, непроизвольно метая взглядом в сторону Минхо, который стоит чуть поодаль и наблюдает за ними с мягкой улыбкой, от которой выть хочется, только бы эта улыбка была всё время направлена на него, только бы предназначалась ему одному. — Я знал. Я знал! — радостно восклицает Джисон, снова крепко обхватывая его руками и принимаясь раскачивать из стороны в сторону, заставляя Хёнджина чуть поморщиться, но тоже расплыться в ответной улыбке, которая, впрочем, меркнет уже в следующий момент, стоит младшему, вдоволь наобнимавшись с ним, развернуться к Минхо и броситься с объятиями уже на него. — Минхо, ты лучший! — лепечет Джисон, зарываясь лицом в шею старшему, пока у Хёнджина всё резко лопается внутри, словно мыльный пузырь. Будто в замедленной съёмке он видит, как руки Минхо сразу же находят место на чужой талии, как прижимают Джисона ближе, чуть приподнимая на весу, когда тот продолжает радостно щебетать что-то старшему на ухо, и весь этот момент кажется таким… таким до боли правильным и неправильным одновременно. Правильным — потому что Минхо и Джисон смотрятся как два кусочка одного пазла, неправильным — потому что Хёнджин стоит в стороне и чувствует себя так, будто его здесь вообще быть не должно, будто он лишний, и от этого за рёбрами вновь начинает скрести обидой, злостью, чувством жгучей несправедливости, потому что это вроде как он должен находиться сейчас в центре внимания, но оказывается, как всегда, за бортом. Пару минут назад Хёнджин ощущал себя особенным. Он позволил себе думать, будто Минхо может смотреть так только на него, будто может обнимать так только его, а в итоге получается, что он придумал себе красивую сказку и по собственной глупости в неё же поверил. Как же легко обмануть его доверчивое сердце. И все эти мысли — они такие эгоистичные и мерзкие, что их бы выкорчевать из-под корки, отмыться от них, как от грязи, но те никак не поддаются, продолжая искрить в голове оголёнными проводами, и Хёнджин ненавидит себя за то, что его разрывает малодушным порывом растолкать Минхо с Джисоном по разным углам, чтоб его сердце перестало так болезненно ныть. — Да я ни при чём, — произносит Минхо, отстраняясь от Джисона, но продолжая смотреть на него мягким взглядом ещё какое-то время, прежде чем перевести его на Хёнджина. — Это только твоя заслуга, — чужие слова будто разом вспарывают Хёнджину все старые раны, и он едва находит в себе силы улыбнуться сквозь выламывающую рёбра боль. — Нам нужно обязательно это отметить! — заключает Джисон и тоже поворачивается к Хёнджину. — Давайте все вместе сходим сегодня в караоке? Я напишу Феликсу, чтобы после своего вечернего класса сразу подъезжал к нам. Хёнджин прикусывает губу, ощущая, как чувство эйфории постепенно отпускает его, уступая место какой-то вселенской усталости и опустошённости, потому что он видит, как Минхо продолжает держать ладонь у тесно прижавшегося к нему Джисона на пояснице, и ему хочется скулить. Или выть. — Сегодня не получится, — отвечает он, стараясь не выдавать ни лицом, ни голосом, насколько ему на самом деле хреново. — Я сильно устал и могу мечтать лишь о горячем душе и двадцатичасовом сне. Как минимум. — Чёрт, я об этом не подумал, — тут же спохватывается Джисон, и взгляд его тотчас становится извиняющимся. — Ты последние пару дней вообще не спал. Тебе действительно нужен хороший отдых. — Не спал? — вклинивается в разговор голос Минхо, который сводит брови и смотрит на него с немым укором. — Я ведь говорил тебе не сидеть и не зубрить ночами. Младшему в ответ внезапно хочется огрызнуться, сказав, что не его это дело, что он не нуждается в его заботе, но усилием воли эти слова получается проглотить прежде, чем они успевают сорваться с языка. «Всё будет хорошо» «Ты справишься» «Ты молодец, маленький» Прочь- прочь-прочь из моей головы. — Давайте тогда на выходных, да? — Джисон снова смещает на себя фокус внимания, прерывая установившуюся на несколько мгновений тишину, и Хёнджин лишь коротко пожимает плечами, мол, без разницы, когда тот смотрит на него, вскинув бровь. — Значит договорились, — младший лучисто улыбается, после обращаясь к Минхо: — Если мы не увидимся до того времени, то я напишу тебе, — на этих словах Хёнджин удручённо поджимает губы и уводит в сторону взгляд, чтобы не видеть, какими тошнотворно милыми выглядят эти двое. — А теперь мне пора бежать на пару. Хёнджин, ты нормально себя чувствуешь? Сможешь добраться до общаги? Хёнджин в ответ только глаза закатывает, собираясь ответить, что он в полном порядке и просто немного устал, а не находится в предобморочном состоянии, но Минхо вдруг его перебивает: — Я отвезу тебя, Хёнджин, — заставляя младшего вздрогнуть и, непонимающе нахмурившись, вскинуть на него взгляд. — У меня пар больше нет, так что… — Спасибо, обойдусь, — говорит он слишком резко, даже не позволяя Минхо договорить, и замечает, как тот в ответ хмурится тоже. — Правда, — он изо всех сил пытается не звучать так обиженно, как будто бы Минхо ему чем-то обязан. Но ведь Хёнджин сам себя накрутил, сам что-то себе выдумал, сам поверил, сам заставил себя страдать. — Я в порядке и способен добраться самостоятельно. Ты и так бесконечно помог мне с учёбой, и Джисон прав: без тебя я бы не справился. Поэтому… — он осекается, чувствуя, как поперёк горла встаёт какой-то противный ком, который не позволяет ему не то что говорить нормально, но и нормально дышать. — Спасибо. И Хёнджин не понимает, почему в его «спасибо» так много отравляющей горечи. Он видит, что Минхо хочется сказать что-то ещё, но снова не позволяет ему этого сделать и первым ставит решающую точку: — Я пойду, — говорит, улыбается Джисону напоследок, прощаясь с ним и обещая, что напишет, как только будет в общаге, а на Минхо даже не смотрит: не может найти в себе сил, потому что знает, что иначе просто разойдётся по швам и уже не соберёт себя воедино. И если в прошлый раз он жалел, что Минхо не догнал его, что не побежал за ним вслед и не схватил его за руку, то теперь он жалеет, что тот останавливает его уже у самого выхода из универа. Слишком поздно, вертится в голове, ты делаешь это слишком поздно, Минхо. Порой лучше никогда. От этого было бы не так больно. — Прекрати всё время убегать, — говорит старший, крепко удерживая его за запястье, и Хёнджину хочется лезть на стены, рвать на себе волосы и кричать до сорванного голоса, чтобы эта агония утихла хоть на пару минут. — Хёнджин, что с тобой происходит? — Минхо, отпусти, — сопротивляется он, слабо дёргая запястьем. — Я не хочу сейчас ничего выяснять. — Блять, да посмотри уже на меня! — голос Минхо враз становится грубым, холодным, и у Хёнджина пульс подскакивает, когда он всё же боязливо поднимает взгляд на старшего, чувствуя, как хватка чужих пальцев становится крепче. — Что я делаю не так? Почему ты сначала подпускаешь меня ближе, а уже в следующий момент снова отталкиваешь? Почему с тобой у меня возникает стойкое ощущение, будто ты меня держишь за руку и при этом говоришь уходить? — чужие слова слышатся будто сквозь толщу воды, и Хёнджину кажется, словно он летит головой вниз в какую-то пропасть, и ему по-прежнему не за что ухватиться. — Серьёзно, блять, в чём твоя проблема? Ты можешь нормально мне объяснить, на что конкретно ты обижаешься? Дело в Джисоне? В том, что мы с ним общаемся? И в этот момент… В этот момент что-то в голове вдруг щёлкает коротким замыканием, пуская в подкорке необратимый процесс, и весь спектр бушующих в груди чувств и эмоций разом накатывают на Хёнджина высоченной волной, а после начинают выплёскиваться наружу одним мощным потоком. — Ты идиот? Что ты несёшь? — цедит он сквозь зубы, ощущая, как кровь в жилах начинает бурлить. — Не делай вид, будто не понимаешь. — Я не понимаю и понимать не хочу, — младший вскидывает подбородок и в этот раз дёргает запястьем уже сильнее. — Отпусти и уйди с дороги. — Хёнджин, — собственное имя звучит как-то до щемящего сердца неправильно, когда Минхо произносит его таким голосом, когда смотрит на него так. — Скажи, что тоже чувствуешь это, — ему внезапно становится трудно дышать. — Скажи, что чувствуешь что-то ко мне. Хёнджина размазывает. Окончательно и бесповоротно, точно жалкого ничтожного муравья по стенке, лишая его разом всего, во что он когда-либо верил. Надо же, думает он обречённо, а это, оказывается, очень больно. Хёнджин резко снимает рюкзак с плеча, ныряет в него ладонью и, вытащив оттуда тетрадь с чужими конспектами, толкает их старшему в грудь и говорит почти ровно: — Забери свои ебучие конспекты и отъебись от меня. Минхо смотрит на него в ответ неотрывно с пару секунд, а после неожиданно шагает ближе, выбивая весь воздух из его лёгких, и, понизив тональность своего голоса до предельного минимума, с придыханием произносит: — Ты вечно уходишь от ответа, — пальцы его свободной руки почти невесомо скользят ему по щеке, заставляя его дрожать, и он знает, знает наверняка, что Минхо это чувствует. — Хоть раз отыщи в себе смелость быть честным, — старший по-прежнему умеет подбирать слова так, чтобы слушать их казалось какой-то изощрённой пыткой. — Посмотри мне в глаза и скажи, что у тебя ко мне ничего нет. Скажи мне уйти, Хёнджин, и я уйду. У Хёнджина возникает такое ощущение, будто ему пробили грудь дыроколом и оставили с зияющими ранами где-то в темноте на обочине истекать кровью, а перед глазами тем временем стоят сообщения от Джисона, которые тот шлёт ему каждую свободную минуту и в которых пишет о том, как беспамятно он влюблён в Минхо и как ощущает между ними какую-то особенную, ни на что не похожую связь, что крепчает с каждым днём всё сильней и сильней, давая начало чему-то большему. Хёнджин чувствует, будто себя самого бьёт наотмашь, когда, впившись ногтями во внутренние стороны ладоней в попытке не разреветься, заглядывает Минхо в глаза и произносит шёпотом, почти одними губами. — Ты, — нарочито выделяет, растягивая паузу, и чувствует, как старший, словно предугадывая его дальнейшие слова, разжимает хватку на его запястье. — Мне, — голоса и мысли в голове продолжают кричать друг другу наперебой, отговаривая его от этого, но он уже всё для себя решил. — Безразличен. И в этот момент всё стихает. Нет ни мыслей, ни голосов, ни криков. Ничего. Только оглушающая, удушливая тишина, что окончательно придавливает к земле собственной тяжестью. Взгляд Минхо перестаёт что-либо выражать. Точнее, Хёнджин перестаёт что-либо видеть в этой кромешной тьме, которая впервые не утягивает в себя, а кажется отталкивающе холодной, далёкой, незнакомой, и ему хочется всё исправить. Хочется отмотать время вспять и переиграть последние несколько минут их разговора. Хочется забрать назад собственные слова или завопить раненным зверем на всю округу: не верь! Пожалуйста, не верь! Разве ты не видишь, насколько я растворился в тебе? Но ничего из этого он не произносит, продолжая стоять с дырой вместо сердца и беспомощно наблюдать за тем, как Минхо криво ухмыляется, разом теряя всю теплоту, всю нежность в глазах и тут же отходя от него на пару коротких шагов. И в этот момент почему-то кажется, будто их отбрасывает друг от друга на многие километры и теперь они в зоне недосягаемости. — Спасибо за честность, — говорит Минхо ему напоследок, а после просто… просто разворачивается и уходит, оставляя Хёнджина, абсолютно разбитого, лишь с навернувшимися на глаза слезами глядеть ему вслед. Хёнджин всегда уходил первым, но теперь… Теперь уходит Минхо, и вместе с ним уходит вообще всё. Всё, за что ещё можно было цепляться. Всё, что хоть как-то удерживало на плаву. «Ты мне безразличен» Надо же, думает Хёнджин обречённо. Оказывается, когда больно — болит.