Падение

      

* * *

ликс

Сегодня, 23:56

ну и где ты? долго тебя ещё ждать? джисон щас пойдёт вразнос, а тебя до сих пор нет

Сегодня, 00:14

ахуел игнорить?

заходите пока без меня

я скоро

ты так полчаса назад говорил пока придёшь, тут всё уже закончится

я уже еду, сказал же

ладно напиши, как будешь а лучше позвони, а то не найдёшь тут народу тьма

понял

𝕏

@hwhoney: блять, что я делаю? ‪‪♡‪‪ ㅤ ⤷ㅤ ⇆ㅤ ➢ ↳ @hwhoney: может, ещё не поздно развернуться...       ↳ @feleex: я тебе сейчас развернусь       ↳ @feleex: что ты там темнишь?

𝕏

@hwhoney: ладно, к чёрту это всё ‪‪♡‪‪ ㅤ ⤷ㅤ ⇆ㅤ ➢ ↳ @hwhoney: ты сказал, что научишься держаться от меня на расстоянии ↳ @hwhoney: я тебе помогу

𝕏

@feleex: стоит ли мне беспокоиться из-за твитов хёнджина... ‪‪♡‪‪ ㅤ ⤷ㅤ ⇆ㅤ ➢ ↳ @feleex: какой-то он странный в последнее время ↳ @feleex: так стоп ↳ @feleex: это что за...

ликс

Сегодня, 00:37

хёнджин что это за пиздец? у меня вся лента в твоих фото когда ты успел, блять?

𝕏

@liimpbizzkit: те, кто сегодня не пришёл, многое упускают [фото] ‪‪♡‪‪ ㅤ ⤷ㅤ ⇆ㅤ ➢ ↳ @kanggis: подождите, кто это? ↳ @kmslf: ахренеть, это хван хённджин с мехмата?

* * *

Хёнджин ощущает чужие взгляды тактильно. Это давит, обволакивает его со всех сторон, неприязненно липнет к коже, едва он успевает переступить порог дома, куда сегодня в честь не то чьего-то дня рождения, не то удачного игрового сезона их сборной по баскетболу стекается добрая половина университета. И его первый порыв — развернуться и громко захлопнуть за собой дверь. Сбежать прочь от нежелательного внимания, от шума, от чужих голосов, перешёптываний, от громкой кричащей музыки и удушливого жара, не позволяющего сделать свободного вдоха. Второй — в момент стать ко всему равнодушным, отключить мысли и мироощущение, чтобы наконец вытравить из-за рёбер тупую боль или залить ту самым крепким алкоголем, который только удастся найти и который позволит ему забыться хотя бы на ночь. Последние три дня с их с Минхо разговора казались проверкой на выдержку. Сколько ещё ты сможешь вытерпеть, пока не сломаешься окончательно? Пока внутри не останется ничего живого. Пока зубодробительная агония наконец не умолкнет, не перестанет обгладывать кости. Пока на её место не придёт чарующая пустота. Хёнджину казалось, будто за два года он научился уживаться бок о бок с болью, будто научился терпеть перманентное присутствие этой сокрушительной ломоты в области солнечного сплетения, глотать ебучую скорбь по себе самому, каким он был до встречи со старшим, но всё то было жалким самообманом, в котором он жил и живёт без надежды когда-либо вырваться. И как заглушить животрепещущий вопль, застрявший поперёк горла? Хёнджин прикрывает на мгновение глаза и отдаётся во власть разноцветному калейдоскопу, в который тотчас сливаются все внутренние ощущения, все мысли и границы реальности — с последней он больше не желает иметь ничего общего. Толпа людей обтекает подобно глубоким водам. Хёнджин ступает в них без опаски, ощущая, как чувства разом обостряются, как оголяются подобно нервам, делая его уязвимым, но впервые… впервые таким безразличным, что дыхание перехватывает. Его будто резко забрасывает на какой-то аттракцион, и он полностью ослабляет контроль над ситуацией, над мыслями, над собственным телом, позволяя волне этой успокаивающей индифферентности унести его подальше от берега. Он не звонит Феликсу, как обещал. Вместо этого идёт в самый эпицентр творящегося вокруг хаоса, чувствуя чужие прикосновения, чувствуя тепло, что собирается прямо у поверхности кожи сгустками электрических зарядов, от которых голова идёт кругом, а к лицу стремительно приливает жар. Он не отказывается, когда в руки ему беспорядочно толкают стаканчики с непонятным содержимым. Ему так до дикости наплевать, что он даже вкуса не чувствует. Ощущает лишь, как стенки горла и уголки губ начинает жечь от высокой концентрации спирта, но и это его особенно не волнует. Сейчас его не волнует вообще ничего, и внутри ничто не откликается — только зияющая пустота продолжает пульсировать, голодная до чего-то, что позволило бы ему снова почувствовать себя живым. — Тебе так идёт новый образ, — звучит прямо над ухом сквозь грохочущую музыку будто сквозь толщу воды, и Хёнджин невольно вздрагивает от ощущения чьего-то горячего дыхания, что ложится ему аккурат в изгиб шеи. Он мало соображает и едва узнаёт парня перед собой, когда разворачивается к нему лицом и по инерции хватается за его плечи, пытаясь удержать себя в состоянии равновесия. От выпитого алкоголя его развезло быстро. Мироощущение действительно смазалось, мысли в голове притихли, разбежавшись по разным углам, и теперь он едва ли вообще себя осознаёт. — Огонь тебе чертовски к лицу, — продолжают шептать чужие губы у самого уха, пока руками незнакомец по-свойски скользит ему в обхват талии, устраивает те чуть ниже поясницы и тесно жмёт его к себе ближе, не чувствуя сопротивления. У Хёнджина нет желания сопротивляться. Ему хочется раствориться в моменте или просто исчезнуть. Он слышит голос парня где-то на фоне, будто его загнали под какой-то стеклянный купол, оторвав от внешних звуков, от всего остального мира, и чувствует себя в чужих руках безвольной тряпичной куклой, которую можно извернуть любым угодным душе образом,  вывернуть наизнанку костями наружу, распороть по швам, вытрясти наполнение и выбросить сразу после, как дешёвую безделушку. Чужой голос едва различается, но Хёнджин и не пытается слушать: в этот момент его внимание привлекает что-то в противоположном конце комнаты, когда расфокусированный взгляд совершенно случайно цепляется за знакомую фигуру и в груди снова начинает мучительно ныть. Минхо стоит с Джисоном у стены — от одной только этой картины где-то на периферии сознания слышится глухой треск. Это обрывается последний канат, что до нынешних пор удерживал его над краем пропасти, и теперь он с огромной скоростью срывается вниз головой, будучи не в силах за что-либо ухватиться. — Поцелуй меня, — говорит он невпопад, теряя себя окончательно, и видит в этот момент, как Минхо ловит на себе его взгляд и как в глазах его мелькает сначала непонимание, а после удушливое осуждение, словно он больше не узнаёт Хёнджина. Словно больше не хочет его узнавать, и это… это будто загоняет в сердце деревянный кол по самое основание. — Поцелуй меня, — просит ещё раз, и голос его дрожит, и сам он будто в чёртовом шаге от зазывающей темноты, которая накрывает его окончательно в тот миг, когда чужие губы с остервенением впиваются в его собственные, заставляя сдавленно зашипеть и зажмуриться от того, насколько до боли неправильным всё это ощущается. Последнее, что он видит, — это помесь злости и разочарования в глазах человека, который довёл его до этого состояния, а после всё вдруг закручивается цветной каруселью, размазывая его по границам реальности, и в ушах тотчас начинает звенеть белым высокочастотным шумом, пока он может только безвольно принимать всё, что ему дают, пока чужие руки-губы оставляют ожоги на его коже. Всего этого слишком много и слишком мало одновременно. И всё это не то. Хёнджина разрывает противоречиями. Хочется позорно разрыдаться, согнуться пополам и закрыться ото всего мира, уйти ото всех этих прикосновений, от которых тело колотит дрожью, и в то же время пустота внутри продолжает плаксиво требовать хоть чего-то, что помогло бы вытравить колючую изморозь из костей, требовать чужих губ и рук, и в том, как бездушно его целуют — как его целуют впервые — его личность болезненно красиво распадается на части. — Такой сладкий, — вновь раздаётся жаркий шёпот над ухом, а потом контрастом температур и резким ударом о холодный кафель стены в уборной его выбрасывает куда-то за пределы земной атмосферы. Он надрывно стонет (и тонет), когда чувствует, как чужие губы мажут по шее, как зубы смыкаются прямо над косточкой ключицы, наверняка оставляя там след, и ему становится тошно от себя самого — от того, насколько позорно слабым он оказался. А потом… — Сейчас, потерпи немного, маленький, — звучит задушенно тихо, едва уловимо, но Хёнджина оглушает так, будто он оказался в самом центре мощнейшего взрыва и его разбомбило ударной волной в мельчайшие щепки. Он крупно вздрагивает, распахивает глаза и принимается жадно глотать воздух, который всё никак не насыщает лёгкие, застревая где-то поперёк горла. В глазах двоится. Он по-прежнему на пределе собственных чувств, но теперь ему кажется, будто это Минхо крепко прижимает его к стене, будто Минхо его целует, будто это его руки зарываются ему под футболку, и если до этого Хёнджин думал, что больнее уже не будет, то он чудовищно ошибался. — Отпусти меня, — шепчет он как в бреду, выставляя перед собой ладони в попытке не то оттолкнуть, не то защититься, и чувствует, как его всего раскалывает изнутри. — Отпусти, хватит! — кричит уже громче, потому что образ Минхо накрепко въелся в голову, стоит сейчас перед глазами, даже когда он жмурится вновь, и это полнейшее фаталити. — Блять, ладно, успокойся, — произносит парень, резко от него отступая, и Хёнджину приходится ухватиться за раковину, чтобы не упасть, когда точка опоры теряется окончательно. Его начинает мутить. Желудок скручивает болезненным спазмом от количества выпитого алкоголя, и он выбегает из уборной, едва успевая на ходу одёрнуть сползшую с плеча футболку. Светомузыка в гостиной вновь принимается бить по ушам тяжёлыми басами, но всё это стремительно теряет значение, пока он пытается протолкнуться сквозь людей к выходу из этого чёртова дома на свежий ночной воздух и навсегда, навсегда забыть о том, что здесь происходило. — Вот ты где, — Хёнджин ощущает, как его резко тянут за руку, едва он успевает дойти до двери, а после он видит обеспокоенное лицо Феликса, который сводит брови, оглядывая его с явно читающейся в глазах тревогой. — Я пытался до тебя дозвониться, но… Ты что, пил? — Феликс, пожалуйста, — Хёнджин едва узнаёт собственный голос, едва его вообще слышит, и лишь усилием воли ему удаётся не пасть навзничь младшему в ноги да не расклеиться окончательно. Его болевой порог слишком низок для всего этого. — Я хочу уехать. — Что случилось? — не унимается младший, обхватывая его ладонями за горящие щёки. — Хёнджин, тебя… — осекается. — Тебя кто-то обидел? Прошу, расскажи мне. — Потом, — Хёнджин отталкивает от себя чужие руки. Его немного ведёт в сторону, и он знает, как всё это выглядит со стороны, понимает, что создаёт друзьям и всем вокруг уйму поводов волноваться, но у него правда больше нет никаких сил цепляться за эту реальность и поддерживать иллюзию, будто его не разрывает на куски. — Я расскажу всё потом, ладно? Мне нужно… мне нужно уехать. — Я поеду с тобой, — произносит решительно Феликс, на что Хёнджин только отрицательно качает головой. — Я поеду сам, — осекается, теряя себя в попытках собраться с мыслями и подобрать правильные слова. — Я вызову такси и напишу тебе завтра, хорошо? — после этого он не дожидается ответа, а просто разворачивается и стремительно идёт к двери, расталкивая людей по дороге. На улице дышать становится самую малость легче, но едва ли это способно хоть сколько-нибудь облегчить ту мясорубку, что творится у него внутри. Что же он натворил с собственной жизнью? В какой момент он свернул не туда? Хочется просто лечь на землю и завопить во всё горло, сорвать себе голос, ослепнуть, оглохнуть, лишиться остатков рассудка — что угодно, лишь бы закончить уже эту мучительную пытку, терпеть которую у него с самого начала получалось хреновей некуда. Такси он не заказывает. Ловит попутку, а потом, не доехав до общежития, вдруг просит водителя остановиться у знакомой заброшенной пристани, куда в прошлом имел обыкновение приходить, если хотелось на время исчезнуть, сбежать куда-то в свой собственный мир, от которого сейчас не осталось ни руин, ни пепелища. Деревянный помост, ведущий прямо в воду, заканчивается слишком скоро. Хёнджин становится у самого края, глядя вниз на чёрную водную гладь, отражающую ночное небо, и задумывается на мгновенье: что будет, если прямо сейчас просто положить всему этому конец? Он снова и снова прокручивает в голове их последний с Минхо разговор, прокручивает последний разговор с Джисоном и понимает, что знаков с самого начала было предостаточно, как и шансов сделать всё правильно, но ни одним из них он не сумел воспользоваться, ни один из них он своевременно не распознал. И от осознания невозможности что-либо изменить, невозможности повернуть время вспять и исправить всё то, что он по собственной глупости натворил, хочется кричать, но… — Хёнджин! — доносится из-за спины сквозь шипящий шум морских прибоев, заставляя его обернуться, но в этот момент его чарующее безразличие вдруг срывается (падает) вниз, резко потупляется ударом о воду. И тонет в тишине.