Падение

      

Прошлое

— Мы можем зайти ненадолго, — голос Джисона вклинивается в поток спутанных мыслей, заставив те тотчас разбрестись по разным углам, и Минхо слегка встряхивает головой, когда дёргает ручник и глушит двигатель автомобиля. — Буквально на час, а после поедем к тебе. Звучит? Минхо поворачивается к Джисону, смотрит на него с пару мгновений, замечая, как тот слегка тушуется и краснеет щеками под его внимательным взглядом, и это заставляет его слегка улыбнуться. — Звучит, — передразнивает он, щёлкает младшего по носу, а после отстёгивает ремень безопасности и выходит из машины, слыша, как Джисон бурчит что-то в духе «я ведь просил больше так не делать!». В квартиру они поднимаются держась за руки. Странное чувство. Минхо всё никак не может к нему привыкнуть, а потому всякий раз, когда Джисон даже просто слегка цепляет его пальцы своими, едва давит в себе необъяснимый порыв дёрнуться и отпрянуть, как от удара. Может, дело в его нетактильности, может, в чём-то ещё — Минхо действительно пытается об этом не думать, крепче сжимая ладонь младшего в своей собственной. Он, на самом деле, не противник вечеринок. Тем более что повод весомый — день рождения Чана, однокурсника Джисона и, по совместительству, хорошего приятеля самого Минхо. Да и на шумную студенческую тусовку это тоже не тянет. Чан просто пригласил к себе своих близких друзей и некоторых знакомых, чтобы приятно провести вечер. Никакой кричащей музыки и толпы незнакомых людей — всё довольно спокойно и по-домашнему. Чан встречает их с широкой улыбкой, жмёт им обоим руки, отвечает благодарностью на поздравление и приглашает пройти внутрь. Там они здороваются ещё с парой ребят, принимают напитки; Минхо старается не забываться и не пить ничего крепче безалкогольного пива, чтобы потом быть в состоянии сесть за руль, и так за спокойными разговорами совершенно не замечает, как стремительно проходит время, а потом Джисон вдруг кричит: — Мы тут! — поднимая руку и принимаясь махать ей кому-то в противоположном конце просторной гостиной, куда Минхо сразу же переводит взгляд, чувствуя в этот момент, словно планета резко прекращает движение. Он не видел Хёнджина почти два месяца с момента их последнего разговора. Каким-то магическим образом тот умудрялся избегать его даже в стенах университета — у Минхо не было никаких сомнений, что тот делал это специально, ведь раньше они могли часто пересекаться либо на кафедре, либо в библиотеке, либо просто в коридоре во время перерывов, а теперь у старшего возникало стойкое ощущение, будто Хёнджина в его жизни никогда и не было, и он даже не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, не видеть Хёнджина так долго дало ему какую-никакую возможность собрать себя по частям и начать двигаться дальше, оставив прошлое в прошлом, с другой — теперь Минхо с полной ясностью мыслей осознаёт, каким чудовищным самообманом он эти два месяца жил. Ему казалось, он заблокировал все воспоминания о младшем и о своих к нему чувствах, похоронив те на маленьком кладбище где-то глубоко-глубоко внутри, но стоило Хёнджину так мало как просто появиться в поле его видимости, и этой неистовой болью в области солнечного сплетения заныло с новой силой, давая ему понять, что ни хрена он не похоронил, ни хрена не забыл, и что все его попытки двигаться дальше с самого начала были обречены на провал. Хёнджин немного остриг волосы и выкрасил их в блонд. Минхо даже не узнаёт его сразу, но дело вовсе не в том, как тот выглядит. Это странная неузнаваемость ощущается на каком-то подсознательном уровне: просто Хёнджин смотрит теперь иначе, как-то болезненно по-другому, и в глазах его не то разбитость, не то ненависть, не то всё сразу, когда он спустя мгновение тоже замечает Минхо. Их взгляды пересекаются, и на фоне всё вдруг стремительно меркнет, точно в каком-то грёбаном фильме, смазывается в расфокусе, и даже звучащая музыка вмиг стихает, создавая сюрреалистическое ощущение, будто весь остальной мир попросту ставят на паузу, а их двоих выбрасывает куда-то в параллельное измерение. Минхо видит, как старательно Хёнджин пытается имитировать равнодушие, хотя всё в нём выдаёт обратное: от трепещущих ресниц и дрожащих пальцев до зубодробительной боли, которую Минхо чувствует как свою собственную (а может, она и есть его собственная?), которая прослеживается в каждом его осторожном движении, в нежелании к ним подходить, в стремлении вырваться из рук Феликса, что идёт рядом с ним и с широкой улыбкой машет Джисону в ответ. — Чего вы так долго? — спрашивает последний, обращаясь к подошедшим друзьям, и Минхо, стоящий чуть поодаль, старается быть не слишком очевидным, когда не находит в себе сил увести от Хёнджина взгляд, пока тот, в противовес, всеми мыслимыми и немыслимыми способами делает вид, будто его вообще не существует, демонстративно смотря куда угодно, но не на него. — Кое-кто как всегда упрямился и не хотел приходить, — отвечает Феликс, кивая в сторону Хёнджина, который в ответ лишь глаза закатывает, но продолжает молчать. — Кто не хотел приходить? — к разговору подключается Чан, что протягивает Хёнджину с Феликсом стаканчики с пуншем, и если последний вежливо отказывается, то Хёнджин неожиданно для всех берёт сразу два — один из них осушает залпом, а вторым салютует им и спешно уходит куда-то в сторону кухни, тут же теряясь в людях, которых с момента их прихода заметно прибавилось. — Что это с ним? — хмыкает Джисон, а после жмётся к Минхо под бок, обхватывая его руками за талию и устраивая голову у него на плече. — Да он просто бесится, что я дал его номер Минхёку, — отвечает Феликс, на что Джисон тянет понимающим «а-а-а», в то время как Минхо изо всех сил пытается себя самого убедить, что ему глубоко наплевать, и перестать уже бездумно глядеть в том направлении, в котором скрылась фигура Хёнджина. Он на автомате обнимает Джисона за плечи, прижимает того к себе ближе, чувствуя жар чужого дыхания у себя в изгибе шеи, и залпом допивает остатки пива. — Я бы тоже бесился, — вставляет своё слово Чан, на что и Джисон, и Феликс одновременно цокают. — Не морализируй, — говорит последний, кривя губы. — Я это исключительно из лучших побуждений. Хёнджину срочно нужно найти кого-то, кто его приласкает и повыдирает ему все колючки. А то он в последнее время какой-то чересчур нервный. Минхо на этих словах кривит губы, чувствуя внутри непонятный укол не то раздражения, не то непринятия, пока Чан продолжает гнуть свою линию, вступая с Феликсом в спор, но голоса их теряются на фоне горячего шёпота Джисона, что в этот самый момент раздаётся в самое ухо: — Это надолго. Пойдём лучше потанцуем, — просит младший, заглядывая ему в глаза с играющей на губах улыбкой, и Минхо чуть встряхивает головой, пытаясь согнать странное наваждение и улыбаясь Джисону в ответ. — Конечно, — кивает он, отставляя пустую банку из-под пива на близ стоящий столик, а после позволяет младшему утянуть себя ближе к центру комнаты, привычно укладывая руки на его талии. Джисон обнимает его за шею, подступает ближе — настолько, что Минхо начинает чувствовать, как быстро колотится чужое сердце напротив его собственного, и этот момент должен ощущаться чем-то особенным, отзываться чарующим трепетом где-то за рёбрами, но Минхо чувствует лишь горький привкус отчаяния на языке, будто всё это не то, будто ему не достаёт чего-то, будто чего-то не хватает, и он не может с собой ничего поделать, когда в голове против воли снова возникает образ Хёнджина, а в груди начинает болезненно ныть от осознания, как глубоко он увяз в собственной лжи. Джисон тем временем смотрит на него глазами, полными чувств, тянется за поцелуем, сильнее цепляется пальцами за его плечи, и старший начинает ненавидеть себя за все те мысли, что начинают искрить в голове оголёнными проводами, когда он встречает губы младшего на полпути, пытаясь себя самого убедить в том, что всё это по-настоящему. Джисон замечательный и любящий. Джисон красивый до одури. Джисон отличный собеседник и заботливый парень. Джисон действительно нравится Минхо — об этом он думает, когда целует его в ответ мягко, вкладывая в этот поцелуй всю нежность, какую только может наскрести в глубинных потёмках собственной пропащей души, которая скол за сколом распадается на отдельные части. Они медленно покачиваются в такт играющей музыке, отдаваясь моменту; Джисон лепечет ему что-то на ухо, звонко смеётся своим красивым смехом, в котором Минхо против воли по-прежнему видит и слышит чужой, звенящий в голове колокольчиками, а потом песня заканчивается — с ней улетучивается вся магия и все попытки старшего почувствовать хоть что-то отдалённо похожее на засевшее однажды в груди и теперь никак не желающее его покинуть — и они возвращаются на прежнее место: Джисон — светящийся искренним счастьем, Минхо — искусно это самое счастье имитирующий, и ему неистово хочется курить. — Я отойду ненадолго, — сообщает он младшему в связи с этим. — А после можем поехать домой. Джисон в ответ лишь коротко кивает и быстро целует его в уголок губ. — Только не долго, — просит, мягко улыбаясь, и ещё пару секунд крепко держит его руку в своей, прежде чем отпустить. Минхо пытается контролировать поток собственных мыслей и ураган чувств в груди, пока идёт в кухню, откуда можно выйти на балкон. На кончиках пальцев всё ещё играют отголоски тепла джисоновой ладони. Он сжимает и разжимает руку, пытаясь избавиться от этого странного ощущения, свободной тянется в карман толстовки, доставая оттуда пачку сигарет вместе с зажигалкой, а когда открывает дверь на балкон, тут же замирает в проходе, не решаясь ни зайти, ни выйти. У Чана замечательная квартира в одном из самых красивых районов города, девятнадцатый этаж и панорамные окна. Минхо не удивлён, что находит Хёнджина именно здесь. Удивляет другое: младший сидит, привалившись спиной к стене с полупустой бутылкой из-под вина в руках, глядит на сверкающие огнями улицы и, кажется, вообще ничего не замечает, потому что даже голову не поворачивает, когда Минхо, поколебавшись, всё же проходит внутрь и прикрывает за собой дверь, отрывая их обоих от шума квартиры. В полумраке фигура Хёнджина кажется совсем фантомной и какой-то до боли недосягаемой. У Минхо возникает ощущение, будто протяни он сейчас руку — та попросту пройдёт насквозь, и это ощущение откликается чем-то леденяще-колючим внутри. Минхо проходит к окну, открывает его, из последних сил пытаясь игнорировать душераздирающий вопль собственного внутреннего зверя, который начинает бесноваться за решёткой рёбер, изнывая от желания вырваться и устремиться к младшему даже после всей той боли, что они причинили друг другу. Хёнджин тоже продолжает создавать видимость каменного изваяния и игнорировать его присутствие. Упорно на него не смотрит, хотя Минхо видит, что тот чувствует его пристальный взгляд, потому что тут же подбирает к себе колени, неприязненно ведёт плечом, а ещё у него руки чуть подрагивают, когда он снова подносит горлышко бутылки к губам и вливает в себя остатки вина так, словно пьёт воду. Даже не морщится. Каждое его движение, вся его поза, его упрямое желание делать вид, будто Минхо здесь нет — всё это пропитано болью, при виде которой у старшего сердце рвётся на части от невозможности понять этой боли причину, от невозможности хоть какую-то ничтожную часть этой боли забрать. Он делает череду глубоких затяжек, не чувствуя никакого насыщения, и собирается уже затушить сигарету в пепельнице да уйти, как тихий голос Хёнджина вдруг заставляет его замереть на месте. И сердце в груди замирает тоже. — Ты любишь его? — спрашивает младший голосом настолько разбитым, настолько едва уловимым, балансирующим на грани слышимости, что первые несколько секунд Минхо кажется, будто он сам себе всё это выдумал, но после Хёнджин поднимает на него взгляд, и во взгляде этом никакой осознанности — только тупая боль да помесь противоречивых чувств, смазанных в какой-то водоворот на дне расширенных чёрных зрачков — и Минхо думает: лучше бы выдумал, лучше бы он всё это выдумал. Чужой вопрос догоняет не сразу, а когда догоняет — бьёт прям по лицу наотмашь, потому что… Потому что сколько уже можно жить этой ёбаной болью? Зачем Хёнджин это спрашивает? Что хочет услышать? Зачем снова ковыряет ему старые раны? Зачем снова заставляет захлёбываться собственной кровью? Зачем зачем зачем? И Минхо не понимает, на кого злится больше: на Хёнджина за то, что продолжает сидеть где-то в костях и травить его изнутри, или на себя за то, что не может, блять, ответить на его вопрос. За то, что даже после всех тех раз, что младший врал ему, не скрывая, в лицо, он не может соврать ему в ответ. Только не Хёнджину. Он ничего не говорит. Усилием воли давит в себе порыв накричать на младшего, чтобы перестал уже рёбра ему выламывать, резким движением руки тушит бычок и разворачивается, собираясь уйти, но Хёнджин снова не отпускает. Снова держит его так, словно Минхо его ручной пёс на короткой цепи. И как же, блять, это ломает. — Уходишь от ответа? — звучит вдогонку голос младшего (звучание его голоса заставляет всё внутри затянуться тугим узлом), и Минхо не выдерживает, снова разворачивается, чувствуя, как кровь в жилах начинает вскипать от несправедливости: какого хрена Хёнджин продолжает крепко держать его за руку после того, как сказал ему уходить? — Чего ты хочешь от меня? — задаёт он встречный вопрос, из последних сил пытаясь не поддаваться соблазну сократить расстояние между ними, упасть перед младшим на колени и не то встряхнуть его за плечи, чтоб очнулся, не то расклеиться и притянуть его к себе, прижать к груди, где болит больнее всего, даже если болеть от этого будет ещё больше. Хёнджин не подорожник. Хёнджин — ядовитый плющ, и Минхо убеждается в этом окончательно, когда тот вдруг поднимается на негнущихся ногах, когда чуть накреняется в сторону, едва удерживая себя в состоянии равновесия (Минхо в этот момент дёргается подхватить его, но впивается ногтями в ладони, призывая себя не двигаться, не подходить больше к этому минному полю), а после смотрит на него глазами, вобравшими в себя всю горечь, всю бренность людского мира, и говорит: — Хочу, чтобы это я был тем, кого ты целуешь, — и этими словами окончательно разбивает Минхо сердце. В Хёнджине отчаяния на три четверти неба и искренности на бутылку из-под вина с двумя стаканчиками пунша. Минхо эта искренность была нужна два месяца назад. Сейчас… сейчас он не знает, что с нею делать. Не знает, что делать с собой и что делать с дырой у себя вместо сердца. Кажется, будто его вывернуло костями и приказало жить. А как? «Хочу, чтобы это я был тем, кого ты целуешь» «Ты мне безразличен» Минхо хочется истерически рассмеяться. Будь у него пистолет, он бы давно уже вложил его Хёнджину в ладонь, направив дуло на собственный висок, и кивнул без раздумий, чтобы стрелял. Чтоб положил конец его мучениям, терпеть которые сил уже не остаётся. Это ёбаная бесчеловечность. И чего Хёнджин ждёт от него? Чего он, блять, хочет? Минхо ради него однажды распался на части, и он не уверен, что заслуживает повторения всей этой боли, но Хёнджин продолжает думать по-другому, иначе как это всё объяснить? Джисон ждёт Минхо там, в гостиной, чтобы вместе поехать домой, а Хёнджину требовалось под корень срубить его чувства и дождаться момента, когда он сможет мало-мальски реабилитироваться от нанесённых им ран, чтобы наконец набраться смелости быть с ним честным. Вот только эта грёбаная честность уже не нужна. Она не приносит сейчас ничего, кроме новой порции боли — такой изощрённой, что выть хочется в голос, ибо Минхо и представить не мог, что человека можно ранить настолько глубоко. Но ведь в этой боли нет ни прозаичности, ни глубокого смысла. Она не закаляет дух и характер не формирует — она просто ноет мучительно где-то в глубине, пустая, разрывающая душу, и приносит только страдания, которых можно было избежать, если бы Хёнджин был честным с самого начала, а Минхо оставался честным до самого конца. — Слишком поздно, Хёнджин, — говорит он, чувствуя на губах привкус горечи, который остаётся с ним, видимо, в качестве компенсации за сердце, что он оставляет позади, когда уходит и возвращается к Джисону. Тот по-прежнему стоит у стены в гостиной, а когда замечает его, улыбается слабо и смотрит каким-то неоднозначным взглядом, говоря: — Думаю, тебе стоит бросить курить, — как будто вкладывает в это какой-то смысл, уловить который у Минхо не получается, но это секундное наваждение проходит, когда улыбка младшего становится шире, и тот берёт его под руку. — Поехали домой.

Сейчас

Слишком далеко. Минхо слишком далеко и понимает это, когда срывается едва не на вторую космическую, но всё равно опаздывает на целую вечность — сколько бы он ни старался, как бы быстро он ни бежал, а расстояние в миллиарды парсеков между ними словно и не сокращается ни на дюйм. Он видит, как за миг до падения в глазах Хёнджина мелькает страх, который тотчас отзывается в его собственной груди чередой болезненных перестуков, пока он будто в замедленной съёмке наблюдает за тем, как младший срывается с края помоста и стремительно летит вниз. Минхо не успевает его поймать. Ему не хватает чуть больше двадцати секунд, чтобы ухватить младшего за руку — расстояние между ними по-прежнему чудовищно велико — а после того прямо у него на глазах с громким всплеском утягивает в пучину глубоких вод, в которые он ныряет вслед без раздумий. Леденящий холод тут же иглами зарывается куда-то под кожу, проникает в самые кости, парализует, смазывает движения, но сердце в груди продолжает колотить с такой неистовой силой, что он почти не чувствует контраста температур. В голове оголёнными проводами искрит одна-единственная мысль: Хёнджин не умеет плавать, и всё, что в этот момент имеет значение, — это необходимость спасти его, прежде чем того утянет на дно окончательно. Прежде чем Минхо утянет на дно вместе с ним. В кромешной темноте силуэт младшего едва различается — тот уже перестал сопротивляться силе воды. Минхо вытягивает руку в попытке ухватить того за запястье, пока лёгкие начинает обдавать пламенем от нехватки кислорода, и когда ему всё-таки удаётся Хёнджина поймать, он спешно подтягивает его и тут же подплывает вместе с ним обратно к помосту. Вытащить Хёнджина получается с трудом: тот совершенно не реагирует, и Минхо, замечая его побледневшие губы, уже начавшие приобретать синеватый оттенок, пугается не на шутку, с ощущением разрастающейся за грудью тревоги прижимая дрожащие пальцы поверх его пульса. — Давай же, ну, — шепчет, прихлопывая младшего по щекам в попытке привести того в чувства, а потом запрокидывает его голову, зажимает ему нос и тесно жмётся к его губам своими, выдувая кислород из собственных лёгких с короткими интервалами. — Хёнджин, мать твою, дыши, — просит сбивчиво, вбирает в грудь побольше воздуха и наклоняется снова, ощущая, как тяжесть всего грёбаного неба тут же падает с плеч в тот момент, когда спустя ещё несколько секунд младший наконец дёргается и резко закашливается по мере того, как вода начинает толчками покидать его лёгкие. И ощущение такое, будто в этот миг Минхо сам обретает способность дышать, будто впервые за долгое время может сделать свободный вдох-выдох без страха, что ему снова перекроют кислород, и он крепко прижимает хватающего ртом воздух Хёнджина к груди, чувствуя, как тот дрожит, чувствуя, как дрожит он сам, когда состояние аффекта сменяется осознанием, что он мог потерять его навсегда. — Всё хорошо, ты в порядке. Ты в порядке, — говорит он сбивчиво едва ли на грани слышимости, успокаивая не то Хёнджина, не то себя самого, когда тот спустя какое-то время начинает глухо всхлипывать, прижимаясь к нему ближе и цепляясь за его плечи с такой отчаянностью, будто это единственное, что связывает с реальностью. Они сидят так ещё какое-то время, что растягивается на маленькую вечность, просто хватаясь друг за друга как за спасательный круг, а потом Минхо заставляет себя немного от Хёнджина отстраниться. — Смотри на меня, — снова обхватывает младшего за щёки, собирая пальцами горячую влагу и убирая мокрые волосы с его лица, когда Хёнджин отнимает голову от его груди и смотрит на него глазами, взгляд которых причиняет почти физическую боль. — Всё хорошо, слышишь? — повторяет, дожидаясь в ответ короткого кивка. — Нам нужно идти, пока ты не замёрз окончательно. Он помогает младшему подняться, придерживая того за талию и чувствуя, как самого от холода трясёт дико. Вода стекает с них обоих. Минхо припоминает, что оставлял в машине толстовку и говорит: — Хёнджин, тебе нужно раздеться, — заставляя того, едва стоящего на ногах и абсолютно дезориентированного, непонимающе вскинуть голову. — Не заставляй меня тебя раздевать, — напирает, когда они спешно доходят до автомобиля, а он открывает заднюю дверь, чтобы взять толстовку с пассажирского сидения. — Но… — слабым голосом возражает младший, однако Минхо не даёт ему договорить, когда подходит ближе и сам цепляет пальцами сначала полы его джемпера, а после и подол футболки. — Без «но», — говорит, выдерживая тональность собственного голоса настолько ровной, насколько это возможно (то есть не выдерживая вообще), когда Хёнджин судорожно обхватывает себя руками не то в попытке спастись от холода, не то в попытке прикрыть наготу, и Минхо чувствует, как у него на четверть секунды спирает дыхание: бледность чужой кожи отдаёт каким-то призрачным перламутром в тусклом свете неполной луны, и ему требуется вся выдержка мира, чтобы не потерять рассудок. Он помогает Хёнджину просунуть руки в рукава толстовки и выбраться из вымокших кроссовок и джинсов, после чего тот с ногами забирается на переднее сиденье, подтягивая к груди колени и продолжая трястись. Минхо ощущает, как собственная одежда липнет к коже, как в кроссовках противно хлюпает вода, а внутри всё сводит от зубодробительного холода, но о себе он сейчас думает в последнюю очередь. Всё, что имеет значение, — это Хёнджин, который продолжает крупно дрожать и беззвучно всхлипывать, сжавшись в какую-то до щемящего сердца болезненную позу под боком, когда Минхо садится за руль и тут же врубает обогрев на максимум. Он не везёт того в общежитие. Даже не задумывается об этом, когда несётся по улицам ночного города, превышая допустимый скоростной лимит, в направлении собственного дома. Не смотреть на Хёнджина не получается. Взгляд то и дело смещает фокус с дороги в сторону соседнего кресла, цепляет чужие острые коленки, выкрашенные в огненно-красный волосы и дрожащие пальцы, которыми Хёнджин впивается в собственную кожу до белых пятен. Минхо кажется, будто он сам сейчас распадётся на части, если не протянет руку и не коснётся его, если не сожмёт его пальцы своими — как же легко рядом с ним терять голову — и ему стоит нечеловеческих усилий держать себя в узде и игнорировать душераздирающий вопль собственного внутреннего зверя, что мечется в грудной клетке оголодавшим волком, порываясь эту самую клетку проломить изнутри, выломав рёбра и вывернув кости, лишь бы быть ближе, лишь бы иметь возможность держать младшего в собственных руках и никогда больше не отпускать. В голове всё ещё стоит картина того, как Хёнджин стремительно падал вниз и как незадолго до этого прямо у него на глазах отдавался другому с отчаянностью утопающего, как позволял жадно целовать себя, как целовал сам, и внутри лишь от одной этой мысли всё начинает дребезжать на высоких частотах помесью противоречивых чувств — там вперемешку боль и злость, ведь Хёнджину, который отталкивал его два года всеми мыслимыми и немыслимыми способами, потребовалось всего ничего, чтобы распахнуть душу перед незнакомцем. Минхо нервно встряхивает головой, пытаясь отвлечься от этого уничижительного осознания, крепче сжимает в ладонях руль и с нажимом давит на педаль газа, когда впереди показывается знакомая высотка. Его это не должно касаться. (Но почему тогда так ранит?) Подхватить Хёнджина на руки кажется чем-то до боли естественным: тот не сопротивляется и сразу же прячет лицо у него в изгибе шеи — всё такой же холодный и дрожащий — и у Минхо возникает ощущение, будто сбивчивый стук его сердца слышен на всю округу. Младший жмётся к нему с таким неистовым отчаянием, будто если отпустит, если хоть ненадолго ослабит хватку своих пальцев, которыми цепляется за ворот его футболки, сразу же растворится морской пеной. Минхо никогда ещё не поднимался по лестнице на седьмой этаж с такой скоростью. Уже в квартире он сразу же несёт Хёнджина в ванную, опускает так, чтобы встал босыми ногами на коврик, пока сам настраивает нужную температуру воды в душевой кабине — не слишком горячую, чтобы после переохлаждения не создавать резкого контраста температур и позволить восстановиться процессу кровообращения — после чего поворачивается к младшему, что с прилившим к щекам румянцем одёргивает ниже подол его толстовки в тщетной попытке прикрыть оголённые бёдра. — Забирайся под воду, прогрейся немного, — произносит Минхо будто не своим голосом, всеми силами пытаясь увести взгляд в сторону. — Я оставлю тебе у двери чистое полотенце и одежду, чтобы переодеться, — с этими словами он собирается выйти в коридор, но Хёнджин вдруг неожиданно ловит его за запястье. — А как же ты? — спрашивает, поднимая растерянный взгляд. — Ты тоже замёрз, тебе нужно… Старший не понимает, что на него находит. У Хёнджина голос дрожит, и сам он выглядит так болезненно разбито, так хрупко и уязвимо, стоя в одной его толстовке с мокрыми волосами и трясущимися губами, что Минхо вдруг размазывает по границам реальности, толкая его подойти ближе и бегло прижаться губами к его виску, обхватив его щёку одной ладонью, — в этот самый момент он чувствует, как Хёнджина парализует, как тот на короткий миг даже дрожать перестаёт, и ему приходится буквально за привязь оттянуть собственного внутреннего зверя и заставить себя отпрянуть. — Я сразу за тобой, — уверяет он, пытаясь вернуть себе трезвость мыслей. — Не волнуйся и полезай в душ, — а после спешно выходит за дверь, мысленно ругая себя за проявленную слабость и всеми силами игнорируя ветра и ливни, которыми штормить начинает внутри просто незамедлительно. О том, что произошло, он призывает себя не думать, вот только в спутанных мыслях навеки запечатлённый образ блестящих глаз, трепещущих ресниц и бледной красивой кожи. Возьми уже, блять, себя в руки. Минхо достаёт из шкафа чистое полотенце, пару домашних трико и одну из старых свободных футболок, переодевается в сухое сам, закидывает их с Хёнджином мокрые вещи в стирку и ставит сушиться обувь. Телефон спасти уже вряд ли получится. Свой-то Минхо предусмотрительно оставил в машине, а у Хёнджина он был в кармане джемпера и теперь вообще ни на что не реагирует. Минхо держит в голове мысль, что надо будет сказать об этом младшему, а после, оставив для него сменную одежду у двери ванной, идёт в кухню, щёлкает там кнопкой на электрическом чайнике, чтобы наспех заварить горячий травяной чай. Спустя десять минут шум воды в душе стихает, после чего дверь медленно открывается и закрывается сначала один раз — невольно заставляя Минхо улыбнуться — а после второй, прежде чем фигура Хёнджина неуверенно показывается в проходе, заставляя старшего бегло метнуть в его сторону взглядом, отвлёкшись от резки лимона. С чужих волос по-прежнему редко капает вода, губы и щёки уже приобретают здоровый оттенок, а ворот свободной футболки съезжает с плеча, открывая обзор на яркий, наливающийся краской засос над ключицей — засос, оставленный кем-то другим — и это заставляет Минхо стиснуть зубы, крепче сжать пальцами рукоять ножа и ощутить приступ неконтролируемой агрессии, от которой в груди начинает распирать желанием не то поправить чёртов ворот, не то… Держи. Себя. В руках. — Согрелся хоть немного? — спрашивает он, пытаясь звучать настолько ровно и непринуждённо, насколько это возможно, и слышит в ответ тихо брошенное младшим «угу». — Садись, выпей, — ставит на столешницу перед Хёнджином кружку с готовым чаем, от которого тонкими ниточками поднимается пар, дожидается, пока тот нерешительно усядется за высокий стул и сделает первый глоток, обхватив кружку обеими ладонями. — Если голоден, холодильник полностью в твоём распоряжении. Микроволновка там, — указывает головой. — Тарелки и приборы найдёшь в шкафу. Он изо всех сил старается не смотреть на Хёнджина, пока даёт ему указания, потому что предчувствует, что иначе не выдержит и точно сделает ещё какую-нибудь глупость — похуже, чем уже учудил в ванной. Ей-богу, он сегодня к алкоголю даже не приближался, но ведёт его похлеще, чем от самого крепкого, и с этим срочно нужно что-то делать. Минхо не представляет, как вообще переживёт эту ночь. Он уходит в душ, не дожидаясь ответа. Забирается под тугие струи воды, стоит без движения несколько долгих минут в надежде выкорчевать стужу из-за рёбер и ненужные мысли из головы, но ни то, ни другое у него не получается. В сознании всё перепуталось. Там сдвиг по фазе, сбитые ориентиры и смазанные границы реальности, которую он уже не знает, как отличить ото лжи. Фрагменты их последнего разговора всплывают обрывками фраз, звуча сломленным хёнджиновым голосом: не оставляй меня, Минхо, а потом кадры сменяются событиями сегодняшнего вечера, ощущением праведной ярости и готовности сравнять с землёй всё в радиусе пары тысяч световых лет. Он отчётливо воспроизводит в памяти момент, где Хёнджин смотрел прямо на него, пока целовал другого, пока запрокидывал голову и приоткрывал губы в немом стоне, позволяя кому-то касаться себя там, где Минхо никогда не позволялось, а потом картинка снова меняется, и вот уже старший видит, как с выражением абсолютной разбитости Хёнджин стоит у самого края помоста, глядя вниз. Что они сделали друг с другом? Во что они друг друга превратили? Минхо упирается рукой в стену кабинки, опуская голову и прикрывая глаза на несколько долгих мгновений в попытке понять, куда двигаться от этой точки дальше, если тремя днями ранее он обещал научиться держаться от Хёнджина на расстоянии, а сегодня привёз его к себе в квартиру. Раны на его сердце по-прежнему кровоточат — младший умудрился нанести поверх них ещё парочку новых — и от этой боли уже попросту негде прятаться, а на нём уже живого места не остаётся. Минхо закрывает кран, выходя из душа с чувством опустошённости в груди, но не в голове, где по-прежнему тьма противоречий. Хёнджин не сдвинулся с места за время его отсутствия. Пустая кружка из-под чая едва не трещит в крепкой хватке его пальцев, а сам он чуть дёргается и приосанивается, когда Минхо заходит в кухню. — Ты не ел, — звучит совсем не как вопрос, но младший всё равно медленно качает головой, а после молча спрыгивает со стула и послушно по указанию Минхо следует за ним в комнату. — Простыни чистые, я менял их сегодня, так что можешь ложиться, а утром… — старший осекается, потому что сам не имеет ни малейшего представления о том, что с ними будет утром. Поразмыслив, он продолжает: — Утром мы обо всём подумаем. Он переводит взгляд на Хёнджина. Тот стоит чуть поодаль и рассматривает двуспальную кровать с нечитаемым выражением лица, а после прикусывает губу и поднимает на Минхо взгляд в ответ. Что-то в этот момент словно вспыхивает в воздухе между ними — сложно понять, что именно, но ощущение такое, будто их частоты входят в резонанс и разбрасываются искрами от скачка напряжения. Минхо мысленно взывает к остаткам самообладания: не делай ничего, не делай ничего, не делай ничего, о чём потом пожалеешь, когда Хёнджин спрашивает: — А ты… — замолкая на четверть мгновения с внезапно покрасневшими щеками. — Где будешь спать? Минхо его вопросом и звучанием его голоса сносит крышу и одновременно проделывает в груди очередную дыру — такими темпами от него скоро совсем ничего не останется — но он находит в себе силы ответить: — В гостиной, — хотя ответить хочется совсем по-другому. Не оставляй меня — снова звучит в голове в этот самый момент и кажется таким до боли реальным, будто Хёнджин снова эти слова произносит, снова наносит ими прицельный удар по самому уязвимому месту, но в реальности Хёнджин, услышав его ответ, только уводит потерянно взгляд и не говорит ему ничего. Минхо, выходя за дверь, пытается понять, почему, блять, он всё время чего-то ждёт.