Шаг тринадцатый
2 декабря 2024 г., 17:20
* * *
Утопленникам море по колено. Хёнджин просыпается с чувством глубокой разбитости и с абсолютным непониманием, где находится. Стук собственного сердца доносится откуда-то из глубины за рёбрами, шумит в ушах частотными помехами, звучит будто сквозь толщу воды — то ускоряется, то замедляется — по мере того, как воспоминания о вчерашнем дне всплывают в голове отдельными фрагментами, закручиваются в каком-то хаотичном порядке и планомерно выстраиваются в единый ряд. Жаль, нельзя стереть собственную карту памяти, думает Хёнджин, когда болеть внутри начинает всё. Вообще всё. Даже то, что априори болеть не может. Ощущение, будто его раскромсало в мясорубке, перемолов и кости, и душу, что распадается даже не на части — на элементарные частицы, на кванты и флюксоиды, собрать которые воедино, вылепив из него его прежнего, уже не получится. Ему тотчас хочется закрыть глаза и притвориться, что всё это происходит не с ним. Хочется провалиться обратно в забвение, а проснуться уже в другом месте и с другими мыслями, потому что терпеть собственные нет никаких сил — в голове такой кавардак: там всё искрит оголёнными проводами, там крики фальцетом друг другу наперебой и спутанные границы реальности, за которую больше не хочется цепляться. Как найти из всего этого выход? Как жить дальше с переломанными костями и разъёбанным черепом? Как носить в себе эту зубодробительную агонию, от которой нет никакого спасения? И как смириться с осознанием, что вчера Минхо не его из бездны нужно было вытягивать, а бездну из него? Кажется, Хёнджину срочно нужен сейфспейс от самого себя. Он думает об этом, пока кое-как приподнимается на локтях, из последних сил пытаясь перебороть слабость во всём теле, а после откидывает в сторону одеяло и свешивает ноги с кровати. Правый висок тут же простреливает резкая вспышка боли, заставляя его поморщиться и сдавленно застонать. В комнате темно. Тусклый дневной свет совсем немного проникает сквозь неплотно задёрнутые шторы: погода на улице в точности отражает его внутреннее состояние. Дождливо и мерзко. Электронные часы на прикроватной тумбочке показывают половину девятого утра. Сегодня воскресенье — Хёнджин в это время должен быть в университете на спецсеминаре, но сейчас его это волнует в последнюю очередь. Больше волнует отсутствие телефона и осознание, что после вчерашнего захода на глубину от него — от Хёнджина или от телефона? — вряд ли хоть что-нибудь уцелело. А он ещё обещал позвонить Феликсу. В этот момент воспоминания с новой силой бьют по голове, мелькая перед глазами смазанными образами: яркие огни, кричащая музыка, незнакомые руки и губы, Минхо с Джисоном, стоящие у стены, боль, непонятно кому адресованное «поцелуй меня», дрожь, имитация безразличия, горький привкус отчаяния на языке, боль, попытка ото всего отгородиться, смирение, неистовое желание положить конец этой пытке, боль боль боль, чувство падения в темноту, шум воды и пробирающий до костей холод, вопрос в голове: «неужели это действительно всё?», а после… обратная перемотка, тусклое свечение луны, звук морских прибоев, знакомые руки и губы, Минхо, прижимающий к собственной груди, его бешено колотящееся сердце, вдох, непонятно кого призванное успокоить «ты в порядке», выдох, горячие слёзы по утонувшему безразличию, дрожащие колени, трясущиеся пальцы, цепляющиеся за чужие плечи как за спасательный круг, вдох (не забывая дышать), призрачный (выдуманный?) поцелуй у виска, расплывшееся за грудью тепло, выдох, догнавшее под конец осознание: Минхо не успел поймать его у края, но без раздумий бросился за ним вслед. Хёнджина от этой мысли размазывает вдоль линии горизонта. В груди что-то тут же отзывается чередой глухих перестуков — ту-дум ту-дум ту-дум в хаотичном ритме о рёбра — а затем позади вдруг щёлкает дверь, заставляя его вздрогнуть с чувством разом нахлынувшего мироощущения, которое было притуплено до этого момента, тихо выжидая своего часа где-то на дне внутренней пропасти, а теперь ударом об асфальт выбрасывает его в реальность, в которой он по-прежнему стоит посреди комнаты Минхо в его одежде и пахнет его шампунем. Старший замирает на пороге, когда Хёнджин оборачивается, и они просто смотрят друг на друга в полной тишине какое-то время, не решаясь что-либо сказать, а после Минхо вновь берёт на себя ответственность сделать первый шаг (он кажется ближе), когда подходит, по-прежнему не сводя взгляда с его глаз — понять, о чём он думает, глупо даже пытаться — и протягивает ему стакан воды и блистер с капсулами анальгина. — От головы, — чужой голос с утра звучит ниже и глубже, в нём слышится хрипотца от недавно выкуренной сигареты — Хёнджин улавливает тонко тянущийся запах никотина — и это действует на него как оружие массового поражения. Их пальцы соприкасаются мимолётно, всего на четверть секунды, но и этого вполне достаточно, чтобы вызвать в голове короткое замыкание и миниземлетрясение за рёбрами, а потом Минхо ещё неожиданно одёргивает ворот его футболки, чтоб не спадал с плеча, продолжая при этом гипнотизировать тьмой своих глаз, и у Хёнджина в очередной раз спирает дыхание. Разобрать бы, что происходит, а то его швыряет от одного чувства к другому, словно тряпичную куклу. Такими темпами скоро совсем расплющит. Он принимает блистер, трясущимися пальцами выдавливает капсулу на ладонь, кладёт ту на язык и запивает, думая о том, как бы не поперхнуться под чужим пристальным взглядом. Хёнджин отчаянно болен. — Спасибо, — получается ответить лишь спустя пару секунд, потому что собственный голос подводит и звучит едва ли на грани слышимости. Минхо забирает стакан с упаковкой — опять чёртов контакт их пальцев пускает по венам ток — и говорит: — Я приготовил завтрак, — сбивая Хёнджину внутренние ориентиры, потому что какого хрена это звучит так по-домашнему, так до боли правильно, так желанно? Почему это отзывается трепетом внутри? Почему это хочется слышать каждое утро? «Мне хватит одного твоего слова, и я дам тебе всё, о чём ты просишь» Младший встряхивает головой, уводя взгляд в сторону от невозможности более поддерживать с Минхо зрительный контакт — сейчас это кажется чем-то невыполнимым. — И я оставил в ванной запасную щётку на случай, если захочешь умыться, — Хёнджин на подсознательном уровне ощущает, как старший пытается звучать отчуждённо, как пытается выдерживать чёртову дистанцию, даже если снова стоит запредельно близко, даже если сидит у Хёнджина в костях и никак не желает покидать его мыслей. «Когда я просил тебя остаться, ты выбрал меня оттолкнуть» «Всегда выбираешь» Умывшись, Хёнджин ещё долгое время всматривается в собственное отражение. Бледная кожа, залёгшие тени под глазами и спутанные с уже подвымывшимся цветом волосы. Для чего был этот акт безрассудства? Что и кому он вечно пытается доказать, если в конечном итоге ранит себя ещё больше? А вместе с собой и всех в радиусе километра. Он обещал себе не вмешиваться. Обещал забыть и больше не ковырять старые болячки, не ворошить то, что должен был похоронить ещё два года назад, но куда это его привело? Обратно к самому началу — чувство, словно он вновь совершает прежние ошибки, сдавливает поперёк горла, но как разорвать эту грёбаную зацикленность, если все дороги снова и снова ведут к Минхо? А Минхо ведь не сверхчеловек — «меня тоже можно ранить, понимаешь?» — и Хёнджин ненавидит себя за то, что никак не может остановиться разрушать всё и всех вокруг. В кухне он снова молча садится за стол, не решаясь поднять взгляда, потому что в мыслях и без того полный хаос, а Минхо в одной белой футболке, и это автоматически не позволяет смотреть никуда, кроме как на его сильные венистые руки, испещрённые редкими узорами татуировок. Приготовленный старшим омлет с овощами они едят молча какое-то время — Хёнджин по-прежнему пытается смотреть куда угодно, но не на Минхо, что сидит напротив — а потом тот, делая глоток воды, снова первым нарушает звенящую тишину. — Я пытался поколдовать над твоим телефоном, но материнская плата перегорела из-за воды, — говорит он, кладя его телефон на стол перед ним. — Сим-карта в порядке, но всё остальное… Не то чтобы Хёнджина это сильно расстраивало. Сломанный телефон — ничто по сравнению с той мясорубкой, которой ломает его изнутри, а потому в ответ на чужие слова он лишь понуро кивает. — И ещё… — продолжает старший, выдерживая небольшую паузу. — Феликс звонил мне с утра. Хёнджин перестаёт жевать и вскидывает голову. — Что ты ему сказал? — спрашивает, чувствуя, как внутри от какого-то дурного предчувствия начинает штормить ветрами и ливнями. Как же много глупостей он вчера натворил. — Ничего, — Минхо пожимает плечами. — Просто сказал, что ты в порядке и позже сам свяжешься с ним. Хёнджин прикусывает внутреннюю сторону щеки и снова благодарно кивает, будучи не в силах эту благодарность выразить вслух. Всё слишком навалилось, и он не знает, как стоит себя вести. Не знает, почему вообще не ушёл и почему сидит сейчас в кухне старшего, копается вилкой в приготовленном им омлете и чувствует, будто себя самого предаёт, ведь больше не находит сил сопротивляться той своей неистовой части, что всё время рвётся Минхо навстречу, как бы сильно он ни старался эту часть перебороть. Они снова принимаются есть в тишине. В воздухе слышен лишь редкий стук столовых приборов о керамическое дно тарелок, ощущается уже знакомое напряжение, неприятно давящее на плечи. Хёнджин чувствует, что Минхо хочет ему что-то сказать, но сам себе не позволяет — «прости, что у меня так паршиво получалось держаться от тебя на расстоянии, но я обещаю, что научусь» — и ему кажется… ему вдруг кажется, что он больше не выдержит. — Зачем ты поехал за мной? — спрашивает сломленным голосом спустя, кажется, целую вечность, когда старший поднимается, складывая их пустые тарелки в раковину. Несколько секунд Минхо не спешит отвечать. Хёнджин видит, как напрягаются мышцы у него под футболкой, как он неприязненно ведёт плечом, как приосанивается и медленно оборачивается, перехватывая его взгляд. И в чужих глазах он видит борьбу, в точности отражающую его собственную. — Зачем ты сделал это? Сделал что — понимается незамедлительно. Чужой вопрос бьёт дважды под дых. Сначала не на полную силу, лишь немного сбивая с ног, а после со всей дури наотмашь, отправляя в нокаут и оставляя в груди очередную дыру. Дело даже не в самом вопросе. Дело в том, как Минхо его озвучивает, как при этом на Хёнджина смотрит, словно никогда прежде не испытывал боль сильнее, чем испытывает сейчас, и младшему хочется в голос выть, лезть на стены, рвать на себе волосы от осознания, что именно он является этой самой боли причиной. Внутри что-то трещит — то ли от сердца что-то снова откалывается, то ли душу вновь разрывает на лоскуты — и Хёнджин чувствует, как его начинает распирать, как грудная клетка расширяется от невозможности более сдерживать всё в себе и как его скорость распада наконец достигает сверхсветовой. — Я не собирался, — произносится шёпотом без грамма фальши, потому что ни кричать, ни лгать уже нет никаких сил. — В какой-то момент я хотел — эта мысль промелькнула в голове всего на долю секунды, но… — пауза, чтобы сделать судорожный вдох-выдох и подобрать правильные слова. — Я бы не с… — но ком в горле не позволяет договорить. Он видит: Минхо смотрит на него в ожидании, мысленно умоляет продолжить, вот только Хёнджина что-то с неистовой силой тянет назад, заставляя едва ли не давиться удушливой недосказанностью, от которой одни только боль и сожаления. Старший горько усмехается, на пару мгновений отворачивая голову в сторону. — Хёнджин, это нужно прекратить, — говорит он, чем провоцирует запуск какого-то деструктивного процесса у младшего внутри. — Я отчаялся пытаться тебя понять. Ты не… — он замолкает, собираясь с мыслями. — Всё это, — не уточняет, что всё, но Хёнджину и без уточнений кристально ясно. — Нездорóво, слышишь? — его голос ломается, а вместе с ним ломается последние хёнджиновы стержни. — Вчера я… — вдох-выдох. — Ты не дышал, Хёнджин. Ты не дышал у меня на руках, а я думал, что умру на месте, если ты не очнёшься, — болезненно шёпотом. — Ты ускользаешь от меня. Ты всё время от меня ускользаешь, но я не могу бежать за тобой вечно. Сколько чёртовых раз я пытался тебя из себя вытравить, сколько раз я пытался убить свои чувства, вот только я весь из них соткан. Ощущение, будто во мне ничего больше нет, кроме них. Ничего не осталось. Они поглотили в с ё, что было, стали реальней меня самого. Реальней всего, во что я имел обыкновение верить, — осекается, возвращая Хёнджину взгляд, в котором столько всего, что дышать становится трудно. — После двух лет… — снова пауза. — После всей той боли, что мы причинили друг другу, после стольких раз, что я раскрывал перед тобой душу, ты продолжаешь держать свою под тысячью замков, и я… я устал стучаться в закрытые двери. У меня нет больше сил. Минхо снова отворачивается, открывая кран, но не спеша начать мыть тарелки — просто опирается руками о раковину, низко свешивая голову, и Хёнджину кажется, что его тоже вот-вот прорвёт и смоет к чертям. — Что я должен был сделать? — шепчет дрожащим голосом на грани слышимости, продолжая глядеть в чужую напряжённую спину. — Что я должен был сделать, Минхо? — повторяет сбивчиво. — Джисон — мой лучший друг, а ты… — осекается, замолкает на пару мгновений. — Я знаю, что причинил тебе боль. Я знаю, что буду до конца жизни жалеть о том, что натворил, но… — пальцы начинают трястись от подступающих слёз. — Ты сказал, что чувствуешь ко мне что-то, — облизывает губы, ощущая на них горький привкус собственного отчаяния. — А я думал лишь о том, что я не особенный, — судорожно выдыхает. — Что ты чувствовал, Минхо? Что значило твоё «что-то»? Мне было страшно. Мне было горько от осознания, что ты мог чувствовать это чёртово «что-то» к Джисону, который по-прежнему был моим лучшим другом, — бормочет сбивчиво, едва поспевая дышать. — Что же ты чувствовал? Ты никогда не говорил мне этого вслух, продолжая обвинять во лжи, продолжая требовать смелости, честности, но как я мог раскрыть тебе душу, если в конечном итоге ты был с Джисоном? Если в конечном итоге любил его, — он часто моргает, совершенно не замечая собственных слёз, что срываются с ресниц, скатываются по щекам и капают прямо на стол; ощущение, будто вместе с ними из него выходит разом всё то, что два года сидело внутри, когда Минхо закрывает кран. — Я никого не любил, Хёнджин, неужели ты так и не понял? — чужой голос звучит будто сквозь толщу воды. — Я не любил никого, блять, кроме тебя, — замолкает будто бы на целую вечность. — Только тебя. Всегда только тебя. И в этот момент Хёнджин вдруг осознаёт с полной ясностью мыслей, что боль имеет накопительный эффект. И что у каждого есть свой предел. И кажется, он только что достиг своего собственного. Ощущение такое, будто сейчас его нагоняет посттравматической истерикой, которая не пробила на эмоции вчера, но с удвоенной силой пробивает сегодня, а он даже не понимает этого, продолжая лить крупные слёзы и глядеть на Минхо широко распахнутыми глазами, даже не всхлипывая. «Я не любил никого, блять, кроме тебя» — стучит в голове набатом, звенит в ушах высокочастотным белым шумом, когда Минхо снова смотрит на него глазами, полными вселенского отчаяния, и эта боль безжалостна — она дробит рёбра, она ощущается каждой клеточкой тела, зарывается под кожу иглами, не щадит, не жалеет. Она равняет с землёй. «Только тебя» «Всегда только тебя» — Нет, — получается прошептать одними губами; внутри снова что-то обрывается, и Хёнджин судорожно мотает головой, спускаясь со стула на ватных ногах и отходя от столешницы на несколько нетвёрдых шагов. — Нет, — повторяет громче, хмурится, касается дрожащими пальцами собственных щёк, чтоб рвано утереть горячую влагу, но этот поток уже не получается остановить: всё его внутреннее море выплёскивается из него окончательно, оставляя с пустотой в груди. — Это не правда, — и в этот момент за рёбрами начинает ныть желанием не то рассмеяться, не то пасть на колени и разреветься, как в последний раз. — Скажи, что это не правда. Минхо смотрит на него неотрывно — в его глазах ни капли лжи. — Это единственная правда из всех существующих, — говорит он без сомнений — легко и непринуждённо, будто это не причиняет боль. — Я пытался полюбить не тебя, — «сколько чёртовых раз я пытался тебя из себя вытравить». — Я верил, что получится. Я на это надеялся, — он подходит ближе, Хёнджин отступает дальше (его тянет обратно). — Но не видеть тебя во всём не выходило. До сих пор не выходит. Во мне нет ни для кого больше места. Его и не было никогда, — шёпотом, обжигая дыханием. Хёнджин упирается в стену лопатками и выставляет перед собой руку, но не отталкивает — хватается за ткань чужой футболки и продолжает молча лить слёзы — их в нём накопилось выплакать целый океан. — Всё во мне продолжает жить тобой, продолжает дышать тобой, желать тебя, рваться к тебе, болеть за тебя — мучительно, невыносимо, — чужой голос звучит в голове — наяву это, или он всё придумал? — а потом Минхо снова берёт его за лицо, снова жмётся к его лбу своим. Прямо как в тот раз. Его ладони холодные. У Хёнджина горячие слёзы. — Я не смогу, Хёнджин, — в самые губы. — Я справлюсь с болью, справлюсь с твоим отсутствием, справлюсь с осознанием, что тебя у меня никогда не будет, но… — его голос дрожит. — Я никогда не смогу… чёрт, никогда не смогу тебя разлюбить. Хёнджина размывает. Размазывает по границам реальности. Он чувствует, что задыхается. Совсем не как вчера. Намного хуже, потому что лёгкие отказываются функционировать в привычном режиме, и кислород начинает жечь горло, когда он произносит сдавленно: — Я тоже, — понимая, что их чувства друг к другу — падение. В их поцелуе многолетняя боль. Минхо прижимает его к себе до хруста костей. Хёнджин за него хватается, как за единственную причину не сойти с ума, пока в голове окончательно рушатся все крепости и мосты. И этот момент кажется чем-то горько-сладким, чем-то болезненно-долгожданным, чем-то, что отзывается внутри фейерверком разом взыгравших чувств — губительных, неправильных, прорастающих сквозь рёбра и позвоночник колючими шипами, вспарывающими кожу по контуру тугих стежков. В этом столько всего, что весь остальной мир теряется где-то на фоне. Хёнджин стонет от переизбытка тактильности и ощущений,
