Падение

      

* * *

феликс

Сегодня, 10:13

ликс

это хёнджин

блять я уже начал думать, что минхо держит тебя в заложниках почему ты пишешь с его телефона? где твой?

долгая история

ты один?

да джисон у себя кажется, он всё ещё спит

хорошо

можно тебя попросить

не говорить ему ничего о том, что я тебе расскажу?

хёнджин что случилось?

ничего не случилось

просто

я вчера немного перебрал

комендантша бы не пустила в общагу в таком состоянии

минхо разрешил мне переночевать у него

и ты добровольно на это согласился?

выбора особо не было

кончай пиздеть я чувствую, ты недоговариваешь видел, в каком состоянии ты был вчера в последнее время с тобой что-то происходит, только я не понимаю, что именно джисон тоже это заметил он сказал, что видел тебя вчера целующимся с каким-то старшекурсником и это после того, как ты резко перекрасил волосы в вырвиглазно-красный

в этом нет ничего такого

нет, но хёнджин, которого я знаю, не творит такой лютой хуйни и у меня чувство, что это как-то связано с минхо

при чём здесь он?

при том, что вчера, когда ты убежал, он подошёл ко мне спросил, что случилось а я сам хрен знает, что случилось, блять сказал ему, что тебе резко стало плохо и что ты решил взять такси и вернуться в общагу он даже дослушивать не стал просто ринулся за тобой а я остался ахуевать от жизни вместе с джисоном

что с ним?

как я понял, они с минхо вчера поговорили вроде даже помирились? не знаю джисон особо не вдавался в подробности сказал только, что они впервые с расставания нормально вели диалог но потом джисон отходил в уборную а когда вернулся, минхо уже не было я не стал ему говорить про вас про тебя только сказал, что ты ушёл пораньше и уже в общаге а то мало ли

а они с минхо…

ну

он ничего не говорил?

если ты о том, снова ли они вместе, то нет джисон не будет с этим торопиться но

но?

камон, хёнджин ты и минхо

что я и минхо?..

я очень не люблю делать поспешные выводы просто выглядит всё это весьма… однозначно у меня были подозрения раньше но я как-то списывал их на обстоятельства теперь же многое кажется мне слишком очевидным и то, что ты постоянно просишь не говорить ничего джисону у этого ведь есть причина я догадываюсь, какая и это лишь вопрос времени, когда джисон начнёт догадываться тоже не думаешь, что будет правильней ему сразу всё рассказать?

я просто

я не…

окей, хёнджин только не впадай в самокопания, ладно? я не осуждаю и не давлю я понимаю, что ты чувствуешь вину за это и что тебе страшно вы с джисоном очень дороги мне я не хочу, чтобы кому-либо из вас было больно поэтому я считаю, что вам лучше сразу обо всём поговорить потому что хранить друг от друга секреты — верный путь к катастрофе

я знаю

просто

я не могу

я пока не готов всё рассказать

[не отправлено] потому что секреты я храню намного дольше, чем ты можешь предположить

* * *

Хёнджин судорожно зажимает клавишу бекспейса, наблюдая за тем, как мигающий курсор «съедает» букву за буквой. Отправить набранный текст не получается. Не хватает для этого смелости: всю, что у него имелась, он стёр лопатками у стены в двух шагах часом ранее — теперь от неё остались лишь призрачные отголоски и ощущение пламени на губах. Всё ещё жжёт. Переписка с Феликсом удаляется следом. Минхо ушёл в душ десять минут назад, оставив ему свой телефон и его самого в удушливой тишине своей кухни наедине с ворохом мыслей, что больше походят на клубок спутанных проводов. Хёнджин растерянно оглядывается по сторонам, пока сбитые ориентиры тянут куда-то в беспросветную тьму сомнений: он знает, что Феликс прав и что ложь ещё никогда не приводила ни к чему хорошему (за последние два года успел убедиться в этом бесчисленное множество раз), но внутри всё дребезжит на высоких частотах от одной только мысли о необходимости рассказать Джисону правду, и он понимает, что попросту не готов. Да и будет ли он готов? Ему требовалось два года — два чёртовых года, помноженных на бесконечность — чтобы накопить в себе искренности ровно на пять букв в тихом «я тоже», а после две ничтожные доли секунды — погрешность ручных вычислений — чтобы выплеснуть всю эту искренность без остатка вместе с внутренним морем, с зубодробительной нежностью, с тактильным голодом, с обречённостью и пульсирующим сгустком концентрированной боли, который всё это время томился на дне диафрагмы. Он не уверен, что сможет скопить столько же вновь. В голове стучит зазубренное наизусть, разложенное на атомы и молекулы «я никого, блять, кроме тебя». Шум воды, доносящийся из-за закрытой двери ванной комнаты, позволяет без страха двинуться дальше по коридору. В комнате старшего остаётся темно даже после того, как он раздвигает шторы. За окном только размытое дождями серое небо и город того же цвета — у Хёнджина в груди что-то отдалённо похожее. Он кладёт чужой телефон на прикроватную тумбочку, пытаясь ни о чём не думать (получается, как обычно, обо всём и сразу), а после неуверенно скользит взглядом по пространству комнаты, цепляясь за особенности интерьера. Минхо ощущается здесь во всём: в успокаивающем полумраке, в приглушённых тонах, в маркерной доске, исписанной бесконечными дифференциальными уравнениями, в стопке учебников по астрофизике, в романах Оруэлла и Достоевского, соседствующих на полке с собраниями Шопенгауэра, в старом музыкальном проигрывателе и куче раритетных пластинок, в заставке из — Хёнджин с улыбкой качает головой — «Унесённых призраками» на рабочем столе компьютера, в двух одиноких рамках: с одной из заключённых в них фотографий на Хёнджина смотрят улыбающиеся лица Минхо и Джисона, с другой — Хёнджин хмурится и в неверии подходит ближе — смотрит он сам. Фото узнаётся смутно. Он уже и забыл, как выглядит с тёмными волосами. Пыльные архивы собственной памяти никак не желают делиться информацией, и он с трудом, но вспоминает, когда был сделан этот снимок. — Для кого я объясняю? — Минхо невпечатлённо вскидывает бровь, поднимая на него взгляд. — Слушаешь меня вообще? Хёнджин в ответ лишь досадливо цокает. — Я устал, — говорит он, складывая руки поверх конспекта и устраивая на них подбородок. — Можно домой? — Мы занимаемся только пятнадцать минут, — старший на его ребячество закатывает глаза, но всё равно дёргает уголком губ в подобии улыбки, заставляя что-то в груди Хёнджина отозваться трепетным теплом. Последний чуть склоняет голову набок и смотрит упрашивающе, надеясь, что таким образом сможет убедить Минхо отложить занятие на другой день и отпустить его, но вместо этого старший вдруг берёт телефон, наводит на него камеру и, по всей видимости, делает фотографию, заставляя Хёнджина вскинуться и посмотреть на него уже с недоумением. — Что ты сделал? — спрашивает он, вытягивая руку в попытке отобрать телефон, но Минхо только уводит руку в сторону, а после и вовсе убирает гаджет обратно в карман. — Ты меня сфотографировал? — Может быть, — легко признаётся старший и смотрит на него открыто, всем своим видом спрашивая: «и что ты мне сделаешь?», на что Хёнджин с ощущением заливающего щёки румянца поднимает конспект к лицу, прячась за ним, и на чужой раздавшийся мгновением позже смех только мученически стонет. Что-то в груди тотчас отзывается глухим перестуком от нахлынувших воспоминаний (и чувств), заставляя Хёнджина неуверенно протянуть руку, скользнуть кончиками пальцев по калёному стеклу рамки, чтобы убедиться: не мерещится. Минхо действительно сфотографировал его тогда, и теперь этот снимок стоит у него в рамке на рабочем столе подле их совместного фото с Джисоном — что-то во всём этом кажется болезненно неправильным и в то же время… и в то же время во всём этом столько значимости, что дышать трудно — в голове в этот момент звучит тихим шёпотом: «Во мне нет ни для кого больше места. Его и не было никогда» — а потом позади (уже не в голове) раздаётся голос (уже не шёпот): — Я думал, что ты убежал, — пускающий ток в каждую клеточку тела. Хёнджин вздрагивает и на чужой острый взгляд — точно горлом на лезвие — натыкается в первую очередь. Во вторую… Чёрт возьми. Он разворачивается обратно со скоростью света, чувствуя, как жар к щекам приливает незамедлительно, как внутри всё вспыхивает и начинает полыхать языками праведного огня, норовящего испепелить и его, и всё в радиусе миллиарда парсеков. Они с Минхо поцеловались один раз (у Хёнджина ожог третьей степени и мурашки по коже от воспоминаний), но между ними по-прежнему множество неозвученного и нерешённого, по-прежнему необходимость в четыре руки выстроить мост через разделяющую их пропасть — не торопясь, кирпичик за кирпичиком — вот только старшему, видимо, уже вполне комфортно появляться перед ним голым по пояс. Ли чёртов Минхо. — Ты… — сердце пробивает грудную клетку, пока в воздухе стремительно сгорает кислород, а у Хёнджина не получается дышать смесью азота и углекислого газа. — Ты издев..? — осекается, потому что собственный голос звучит до ужаса жалко, и он изо всех сил пытается взять себя в руки (пальцы ломает дрожью), чтобы выгнать из подкорки этот греховный образ: свободные домашние штаны, низко сидящие на бёдрах, тазовые косточки, острые ключицы под висящим на шее полотенцем, капли воды, стекающие с волос по груди всё ниже-ниже-ниже вдоль очертания выраженных абдоминальных мышц, чернильные узоры татуировок. Дыхание спирает к чертям. О господи. — Оденьсярадивсегосвятого. Последние слова вылетают на выдохе как одно — неразборчиво, резко — потому что внутри всё стрекочет, всё колеблется и трещит от наплыва каких-то совершенно непонятных чувств, а в ответ ему слышится лишь глухая усмешка — Хёнджина всего в жар бросает от звучания, нет, от звучания его голоса и от звука неторопливых приближающихся шагов, заставляющих его напрячься каждой клеточкой тела словно в ожидании удара. На деле — в ожидании лёгкого, почти невесомого прикосновения пальцев к области чуть выше поясницы и горячего шёпота за ухом. — Стесняешься меня? Нет, блять, меня сейчас всего лишь размажет по границам реальности, так что, пожалуйста, оденься и отойди на безопасное расстояние, пока меня ещё держат ноги. Минхо тянет его за локоть — не настойчиво, но настойчиво — заставляя развернуться к себе лицом. У Хёнджина разом к асфиксии добавляется тахикардия, туман в голове, солнечный коллапс за рёбрами и тотальнейший сдвиг по фазе. Он чувствует, что горит — сгорает, выгорает, плавится — пока судорожно уводит взгляд в сторону, находясь в плену чужого присутствия. Господи, их близостью сносит крышу, а у Хёнджина из путей отступления только максимально вжаться задней поверхностью бёдер в столешницу в погоне за несчастными миллиметрами свободного пространства, пока Минхо собственной настырностью лишает остатков рассудка. У него горячая кожа и жадные руки — эти руки в е з д е — контакт неизбежен, а тактильность пускает по венам ток, вызывая короткое замыкание и каскадный сбой во всех внутренних системах безопасности. — Глаза на меня, — звучит сквозь высокочастотный белый шум в голове, пока ладони старшего резко хватают под коленями, усаживая прямо на стол. Хёнджин гулко выдыхает, едва успевая ухватиться руками за широкий разворот чужих плеч, чтобы не упасть. Сердце в груди исступленно рвётся наружу, как и застрявший где-то поперёк горла полустон-полувсхлип, когда колени разъезжаются в стороны, пуская Минхо ближе ближе ближе. — С ума сошёл? Что ты делаешь? — шепчет порывисто, сбивчиво, прикрывая на мгновенье глаза, потому что перед ними всё плывёт и потому что Минхо по-прежнему стоит без футболки, ухмыляется чуть кривовато, ведь знает, видит, какие вещи творит с ним, с его слабым сердцем, с его гипервосприимчивостью и сверхчувствительностью. Хёнджин ещё не собрал себя с пола в кухне, где Минхо целовал его так, будто голодал по нему целую вечность, а тут чужие руки снова ищут способ разрушить его основательно, снова лепят из него непонятно что, оставляя на коже ожоги своими прикосновениями. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ну же. Тьма чужого взгляда чарующе прекрасна за секунду до того, как старший наклоняется и снова его целует, ломая барьер его робости, ломая его всего по косточкам и позвонкам. Хёнджин дышит урывками, вздымая грудь от нехватки кислорода и перенасыщения чужим головокружительным запахом. Минхо вытесняет собой всё, что есть, проезжаясь бульдозером по всем его моральным устоям, когда скользит руками по бёдрам, по бокам, по пояснице, заставляя прогнуться, выгнуться для него под нужным углом, и ближе прижимает, хотя куда ещё ближе? Минхо весь. Уже. В нём. — Это самое лучшее чувство на свете, — произносится тихо в перерывах на глоток воздуха между обжигающими поцелуями. Хёнджин дрожит и вдавливает пальцы в чужие плечи сильнее — это его связь с реальностью. — Что? — спрашивает он, не слыша собственного голоса за размашистыми ту-дум ту-дум ту-дум от самого сердца. — Наконец-то иметь возможность держать тебя, — отвечает Минхо, мажа губами мимо губ (у Хёнджина они призывно открыты), целуя вдоль очерка скулы и ниже, под подбородком — в опасной близости от самого, блять, уязвимого. От самого чувствительного. Младший с готовностью голову запрокидывает, позволяя так много, как не позволял никому, раскрывая себя всего. Только для Минхо. — Целовать тебя, — впечатывая в самую кожу, проезжаясь по ней зубами, прихватывая лишь слегка, едва ощутимо, но заставляя сдавленно застонать и дёрнуться как от высоковольтного напряжения. О, как же всего этого много. Хёнджин за собственными чувствами не поспевает, а те всё наплывают и наплывают буйными волнами, размывая его вдоль береговой линии. — Касаться тебя так, как давно хотелось, — в чужом голосе пугающая уязвимость. Кажется, это пик их открытости. Они столького натерпелись, что теперь обоим срывает крышу, и Хёнджину хочется навсегда остаться в этом моменте — в моменте их чарующей близости, когда сердцем к сердцу — отбросив на второй план все ненужные мысли, все тревоги, сомнения, всю боль, помимо которой не испытывалось ничего за последние два года. Хочется забыться и отдаться во власть переполняющим ощущениям. Хочется просто держать друг друга, разделяя сердцебиение, и любить любить любить любить любить. Две души, истосковавшиеся друг по другу. — Я сейчас… — Хёнджин жмурится до фосфенов перед глазами — те пляшут яркими вспышками, ослепляя в калейдоскопе чувств — и крепче обнимает старшего за шею. — За… дохнусь. Минхо смеётся — в его смехе хочется раствориться — а после немного отстраняется, обхватывая Хёнджина за яростно пылающие щёки и ещё раз бегло целуя в не менее пылающие губы. — Прости, маленький, — Минхо точно решил убить его с концами. — Ты в моей комнате, в моей футболке и пахнешь мной, и ты наконец-то… мой — я не могу себя контролировать. — Боже, да заткнись ты уже, умоляю, — лепечет Хёнджин в ответ, едва не хныча от досады (и всё ещё от разрывающего изнутри счастья принадлежать ему, быть его), когда Минхо отстраняется окончательно, но не отходит. Хёнджин опускает глаза от невозможности поддержать зрительный контакт и видит красивое «Never let them take the light behind your eyes», выбитое у него на груди. Пальцы сами тянутся к очертанию букв — боязливо, неуверенно — касаясь горячей кожи едва уловимо, запоминая мягкость, запоминая ритм участившегося пульса и шероховатость небольшого шрама, перекрытого тату, а потом… — Ты написал Феликсу? — вопрос звучит тихо в и без того звенящей тишине комнаты. Хёнджин прикусывает губу — такое чувство, словно его разом приложило головой о стену суровой реальности со всеми имеющимися проблемами, а хочется обратно в тепло чужих рук и обжигающий жар поцелуев (Минхо всегда целует так, что мыслей в голове не остаётся). В ответ получается только кивнуть, когда старший отходит к шкафу за футболкой, оставляет полотенце сушиться и снова подходит, цепляя его пальцами за подбородок. — Ты слишком громко думаешь, — комментирует он, склоняя голову набок и в глаза заглядывая в попытке распознать причину сменившегося выражения на его лице. — Что-то не так? Легче спросить, что вообще так? Бывает ли у них в жизнях что-нибудь хорошее? — Феликс сказал, — Хёнджин прочищает горло, уводя взгляд в сторону, — что вы с Джисоном помирились. Он, честно, не знает, что хочет услышать. Ему хочется вообще избежать этого разговора, избежать разговора с самим Джисоном и просто вернуться назад во времени к моменту их поцелуя и остаться в нём жить. Минхо молчит какое-то время, явно обдумывая ответ. — Это… — он осекается, подбирая слова. — Тебя беспокоит? Хёнджина много что беспокоит. Он сам уже не знает, на чём концентрироваться. За последние два дня произошло столько всего, что не потеряться во всём просто не представляется возможным, а Хёнджин по жизни потерянный, и как ему со всем этим справиться? — Ты ведь знаешь, что я не врал, когда говорил, что не любил никого, кроме тебя? — чужой голос балансирует на грани слышимости, а младшему рёбра выламывает от осознания, что Минхо всегда, в с е г д а, чувствует необходимость напоминать ему: ты особенный, ты единственный для меня. «Только тебя» «Всегда только тебя» Качая головой и робко заключая чужую ладонь в свою собственную — переплетая пальцы, чувствуя тепло — Хёнджин находит смелость снова поднять на Минхо взгляд. И лучше бы он этого не делал, потому что в глазах старшего видит подтверждение всех его слов: там столько чувств, столько тепла для его замёрзшего сердца, столько искренности и готовности держать его руку в своей до самого конца, что ком встаёт поперёк горла от необходимости произнести следующие слова: — Я пока… — он нервно облизывает губы, судорожно сжимает пальцы. — Минхо, я пока не готов рассказать всё Джисону. Старший меняется в лице, отстраняется, чуть сводя брови к переносице, и какое-то время просто молча всматривается в его глаза. Что он там пытается отыскать — непонятно. Хёнджин ощущает, как без чужой близости — вплотную, кожа к коже — начинает замерзать и как под тяжестью его взгляда внутри всё затягивается в тугой узел. Он ждёт, что Минхо спросит о причине, что осудит, что накричит, что прогонит из своей квартиры, потому что разве недостаточно долго мы страдали из-за твоей лжи? Но Минхо не делает ничего из этого. Не спрашивает, не кричит, не прогоняет. Он снова сжимает его пальцы, даже если на глубине его зрачков мерцает непринятие, и говорит: — Ладно, — так легко и непринуждённо, будто соглашается на прогулку. — Только пообещай мне одну вещь… — Пообещай, что это ничего не изменит. Не изменит того, что есть между нами сейчас.