Падение

      

* * *

джи

Сегодня, 13:43

[феликс]

ты где?

мы же договаривались в столовке встретиться

я с голоду умираю, давай быстрее

я за хёнджином заскочу

их же чуть позже отпускают

сам дойдёт

я посмотрел его расписание у него сейчас кафедральный спецсеминар совмещёнка с аспирантами

и… что?

значит я смогу застать ещё и минхо

подожди

зачем тебе минхо?

просто я тут подумал вы ведь не будете против, если я предложу ему пообедать с нами? ну, поскольку мы снова общаемся

эм

я-то не против

но не думаю, что хёнджин будет в восторге

как раз и узнаю

джи, ты серьёзно хочешь попробовать его вернуть?

до этого пока далеко но… да

зачем тебе это?

не думаешь, что хёнджин прав и что возвращаться к бывшему — это не лучшая идея

особенно после того, как сам же его бросил

что изменилось? в последний раз когда я с тобой разговаривал, ты меня поддержал хёнджин между прочим тоже а сейчас, когда я наконец сделал первый шаг, чтобы вернуть с минхо былое общение ты утверждаешь, что это неправильно?

я не утверждаю, джисон

и я буду счастлив, если вы снова сможете общаться, как раньше

но действительно ли тебе нужны отношения?

ты ведь говорил, что вы перестали друг друга понимать

и что уровень доверия между вами уже не был прежним

я так говорил, потому что не хотел вдаваться в подробности

значит существует конкретная причина вашего расставания?

да, но я не хочу говорить об этом не сейчас, по крайней мере это в любом случае в прошлом и я приложу все усилия, чтобы это не повторилось вновь

𝕏

@feleex: чувствую себя как меж двух огней и не понимаю, что делать ‪‪♡‪‪ ㅤ ⤷ㅤ ⇆ㅤ ➢ ↳ @feleex: стоп, а что если они с минхо там… ↳ @feleex: блять

* * *

— Четыре, — у Минхо вкрадчивый голос, пронзительный взгляд с расплывающейся темнотой за радужкой и лукавая полуулыбка, которую до боли в груди хочется зацеловать так, чтоб жгло всю следующую неделю, а у Хёнджина сбитое дыхание, трепет за рёбрами и трясущиеся колени, когда старший откладывает результаты его проверочной работы на близ стоящий преподавательский стол, а после шагает к нему уверенно, срывая барьеры личного пространства (у Хёнджина личного вообще ничего не осталось), и по-свойски скользит руками ему по бокам в обхват талии, тесня к себе ближе. «Это самое лучшее чувство на свете» «Что?» «Наконец-то иметь возможность держать тебя» И привыкнуть к чувству их взаимной друг другу принадлежности сложно, потому приходится мысленно напоминать себе о необходимости дышать: вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, пока лёгкие предают нещадно, а в пространстве между ними стремительно сгорает кислород. — Значит перенесение наших занятий в мою комнату пошло тебе на пользу, — поцелуем в основании челюсти в жар бросает — в их близости снова слишком много чувственности, слишком много откровенности, тактильности, честности, о которых Хёнджин до этого не знал. — Что нужно сделать, чтобы в следующий раз ты получил «отлично», м? Замолчи, пожалуйста — со второй попытки получается прижать трясущиеся пальцы к его губам, чтоб перестал уже играть с и без того бешено колотящимся сердцем, от которого скоро останется лишь горстка чёрного пепла (чёрного, как завораживающая темнота чужих глаз), ведь голос Минхо по-прежнему вкрадчивый, и в словах его слышится откровенная издёвка, что тонет в очередном прикосновении губ: старший мягко обхватывает его руку своей и оставляет поцелуй прямо в середине ладони, где переплетаются линии судьбы и сгустком электрических зарядов концентрируется вся жизненная энергия. Это запрещённый приём — думает Хёнджин, ощущая, как зубодробительной нежностью выламывает рёбра, и почему рядом с Минхо он превращается в сплошную эрогенную зону, едва дышащую, не способную ни голоса подать, ни вообще нормально функционировать? Старшему стоит просто коснуться его где-нибудь, где позволено только ему, как-нибудь, как позволено только ему, и это всё. Всё. Фаталити на поражение: Хёнджина тут же размазывает по границам реальности, делая его слишком отзывчивым. И потому слишком уязвимым. И это пугает до одури. И с этим нужно срочно что-то… — Переместиться на мою кровать? — Минхо настойчиво отводит его руку в сторону и ведёт носом по ключице в вырезе рубашки прямиком к яремной впадине, шумно втягивая там воздух, пока Хёнджин из последних сил давит в себе желание не то надрывно застонать, не то расклеиться, как старый переплёт его учебника по матанализу, и чужая самодовольная улыбка ощущается кожей, каждой клеточкой тела. — Ты так вкусно пахнешь. О, а вот и предел хёнджиновой выдержки: трещит по швам и стремительно летит в бесконечность со знаком минус. Удивительно, какие вещи Минхо творит с его сердцем. Удивительно, как ему удаётся сказать что-то настолько обыденное и выбить этим самым почву у него из-под ног. В голове очень некстати всплывает пылкое «глаза на меня», что останется высеченным в памяти на ближайшую вечность, и Хёнджин нервно промаргивается в попытке отогнать непрошенные воспоминания, от которых к лицу приливает предательский жар, а где-то внизу живота затягивается тугой узел. Это нужно прекращать. — Перестань, кто-нибудь может зайти, — Хёнджин судорожно ищет пути отступления, пряча пылающие щёки, пока выпутывается из чужих объятий (ему хотелось бы остаться в них навсегда) и пытается собрать себя по частям (выходит из рук вон плохо). Пара закончилась почти пятнадцать минут назад — в аудитории они остались вдвоём, но зайти сюда действительно могут в любой момент, и им пора перестать вести себя неосторожно и импульсивно, строя из себя влюблённых школьников. — Никто не зайдёт, — протестующе тянет старший, хватая его за локоть, и Хёнджин закатывает глаза. — Минхо, — произносит с нажимом, упирая ладонь в чужую грудь, на что в ответ ему звучит лишь глухая усмешка. — Надо же, что я слышу? — дразнит Минхо, кривя губы в издевательской ухмылке. — Минуту назад дрожал в моих руках, а сейчас используешь на мне свой командный голос? О боже. — О боже, — мученически стонет младший, краснея, кажется, пуще прежнего. — Не будь таким. — Каким? — Таким, — Хёнджин отталкивает от себя чужие руки, из последних сил стараясь не терять твёрдости в голосе (тот дрожит и ломается, выдавая всё его внутреннее состояние с потрохами). — Невозможным, — добавляет, выдерживая непродолжительную паузу и прикусывая губу, чтобы не расплыться в глупой улыбке на чужое смешливое «пфф». Он так беспамятно влюблён. — Окей, недотрога, сходишь со мной на свидание, и я подумаю, — слышится в ответ будто сквозь толщу воды, и у Хёнджина всё замирает за рёбрами — даже сердце перестаёт колотиться как проклятое — заставляя его широко распахнуть глаза и растерянно застыть на месте. Минхо смотрит на него, чуть склонив голову к плечу; улыбка на его губах становится самую малость шире, а в глазах бесконечное тепло, способное растопить, кажется, все ледники на планете. И все, что у Хёнджина в груди. Хёнджин не знает, почему так реагирует (реагировать на Минхо по-другому просто не получается), но чужие слова вдруг взбудораживают настолько, что его едва не распирает изнутри приливом искреннего счастья. Минхо зовёт его на свидание, нет… На свидание. И вроде бы в этом нет ничего такого: они… друг с другом уже чуть больше недели, они целовались и даже спали вместе, когда в один из дней Минхо забирал его к себе, чтобы позаниматься, а Хёнджин попросту не заметил, как в какой-то момент уснул на его кровати прямо в одежде. Всё, что он помнит, — это как проснулся поутру, а Минхо лежал рядом с ним — родной до боли в сердце — тесно прижимая его к себе. То утро было лучшим в жизни Хёнджина, и он ещё долго разглядывал старшего в тусклых предрассветных сумерках, увековечивая чужой безмятежный образ в собственной памяти: Минхо такой очаровательный, когда спит. И такой до боли любимый. — Ты серьёзно? — спрашивает он, по-прежнему будучи не в силах поверить, что всё происходящее не сон (кто-нибудь, ущипните его), и голос его резонирует едва ли на грани слышимости, потому что дыхание перехватывает, а сердце снова стучит в груди так оглушительно громко, что оттеняет все посторонние звуки. Минхо смотрит на него мягко, невесомо касаясь его пальцев своими. — Ты так удивлён, — говорит. — Почему? Действительно, почему? Может, всё и без того очевидней некуда, но они ещё не поднимали вопрос о статусе их отношений — вместе они или нет — а Хёнджин не был бы собой, если бы ничего себе не надумывал. — Не знаю, просто… — он замолкает в попытке подобрать правильные слова, но те никак не находятся. — Просто, — говорит по итогу, уводя взгляд, на что Минхо только тихо смеётся, аккуратно заправляя прядь волос ему за ухо и задерживаясь прикосновением к его горящей щеке. — Угораздило же меня так сильно в тебе пропасть, — шепчет, враз делая этот момент настолько чувственным, настолько интимным, что весь остальной мир тотчас теряется где-то на фоне, теряя былые краски, и Хёнджин снова смотрит на него во все глаза (не может на него насмотреться), и, кажется, даже не дышит. — Я серьёзно, — тем временем продолжает старший. — Хочу свозить тебя в одно место. Тебе должно понравиться, — он осекается, задумываясь на мгновение. — Если ты, конечно, согласен. Как Хёнджин может быть не? Уму непостижимо. — Чувствую себя школьницей, которую впервые зовут на свидание, — лепечет он смущённо, уводя в сторону взгляд от невозможности поддерживать с Минхо зрительный контакт: тот слишком… слишком. — Так я, выходит, не первый? — звучит следом вопрос, и младший думает, что «слишком» — это действительно идеальное слово. — А ты думал, меня никто ни разу до тебя не приглашал? — цокает он, закатывая глаза. — Думаю, никто ни разу до меня не получал твоего согласия, — отвечает Минхо, лукаво ухмыляясь, и, боже, Хёнджина действительно сейчас разорвёт от желания сцеловать с чужих губ эту дурацкую ухмылку, раздражающую так, как ещё ничто и никогда не раздражало. — Господин самовлюблённость, вам, случайно, корона голову не жмёт? — спрашивает он с напускным любопытством, видя, как Минхо ухмыляется шире. — Я ещё даже не согласился. — Словами — нет, — произносит старший полушёпотом, снова оказываясь слишком близко. — Но у тебя поплывший взгляд и сердце колотится, — чужая ладонь тесно прижимается поверх груди, за которой его сердце действительно стучит так, будто рвётся проломить ему рёбра. — Ты уже дал мне своё согласие, просто пока не произнёс его вслух. Хёнджин успевает лишь сделать короткий вздох и возмутиться, прежде чем Минхо снова его целует и снова размазывает по границам реальности, стирая из головы все мысли, кроме одной: с тобой я согласен на всё. Губы Минхо на его собственных кажутся чем-то до боли правильным, и чужая рука, тесно прижатая к пояснице, — спасательный круг, за который Хёнджин цепляется с отчаянностью утопающего в попытке не пойти ко дну, и как бы сильно ему ни хотелось продлить этот момент на ближайшую вечность, но тот факт, что их по-прежнему могут увидеть, не позволяет окончательно потерять голову (даже если рядом с Минхо не терять голову — задача повышенной сложности). Он нехотя отстраняется, не спеша открывать глаз и заламывая брови, будто это причиняет ему физическую боль (внутри всё рвётся обратно), а после отступает на шаг и, расцепляя их с Минхо пальцы, тянется в карман за телефоном. — Я должен встретиться с Джисоном и Феликсом, — говорит, зажимая кнопку блокировки. — Они наверняка меня уже… — но договорить не получается: слова встают комом поперёк горла, когда дисплей загорается и на нём всплывают оповещения о нескольких пропущенных и сообщений от Феликса. В груди в этот самый момент что-то вдруг с треском обрывается, и Хёнджин чувствует, словно его окатывает ведром ледяной воды, ведь… В последнем из сообщений читается:       если минхо сейчас с тобой, пусть отойдёт на безопасное расстояние       к вам идёт джисон

* * *

Хёнджин успевает только вскинуть на Минхо испуганный взгляд, встретившись с его, таким же растерянным, прежде чем дверь в аудиторию резко распахивается и на пороге появляется Джисон, по лицу которого невозможно что-либо понять. Всё как во сне: посторонние звуки разом глохнут, теряются где-то на фоне, и мир словно схлопывается до размеров одной комнаты, переставая существовать за её пределами и давая Хёнджину лишь четверть секунды на осознание происходящего, но правда в том, что тут и четверти века будет недостаточно. Взгляд Джисона, что медленно скользит от него к Минхо и обратно, по-прежнему невозможно прочесть, и Хёнджин теряется, совершенно не зная, что делать и как реагировать, когда спустя ещё пару бесконечно долгих мгновений младший вдруг тянет уголки губ в приветливой улыбке и говорит: — Хорошо, что вы оба здесь, — тем самым рождая абсолютный диссонанс у Хёнджина за рёбрами. Что это вообще должно означать? Сердце в груди колотится как сумасшедшее, пока голова стремительно пустеет: все мысли с криками разбредаются по разным углам, оставляя его разбираться со всей этой путаницей в одиночку, но получается откровенно паршиво. Что он должен ответить? Стоит ли ему начать оправдываться или сделать вид, что ничего не происходит и не происходило? Джисон ведь ничего не видел, потому что если видел, вряд ли бы сейчас улыбался, а то, что они с Минхо вдвоём остались в аудитории, хотя пара закончилась пятнадцать минут назад, вообще ничего не значит. Мало ли по какой причине они оба могли задержаться. У Хёнджина в привычках вечно копошиться и покидать аудиторию в числе последних, а Минхо… Бросая мимолётный взгляд в сторону старшего, Хёнджин видит, что тот предусмотрительно отошёл от него на пару шагов, тем самым выстроив между ними безопасное расстояние, и ему с трудом удаётся подавить в себе моментальный порыв схватить его за руку и притянуть обратно, потому что без его присутствия в непосредственной близости делается холодно и неспокойно, потому что теряется точка опоры и потому что Хёнджин без него себя уже практически не представляет. Как же ничтожно мало нужно человеку, чтобы полностью потерять себя в другом. Встряхивая головой в попытке хоть как-то собраться с мыслями, он спрашивает: — Что ты здесь делаешь? — осекаясь и надеясь, что звучит не слишком провокационно. — Я думал, мы встретимся в кафетерии. Джисон в ответ лишь непринуждённо пожимает плечами. — Я просто как раз проходил мимо вашего корпуса, поэтому решил заскочить за тобой, чтобы пойти вместе, — говорит он, выдерживая паузу и чуть склоняя голову к плечу. — А я… прервал что-то важное? Хёнджину кажется, словно его сейчас попросту вывернет от страха, пока внутри всё начинает дребезжать на высоких частотах противным чувством тревоги, что продолжает разрастаться за рёбрами сверхмассивной чёрной дырой, намеренной поглотить всё в округе. И как от этого чувства избавиться — он не знает. — Нет, — ответ звучит слишком резко, и Хёнджин видит периферическим зрением, что Минхо смотрит на него и что дёргается в порыве подойти ближе и успокоить, но допускать этого никак нельзя, а потому он спешно разворачивается к трибунам, сникая плечами. — Подожди, я только соберу вещи, и можем идти, — он пытается выдержать интонацию собственного предательски дрожащего голоса настолько ровной, насколько это возможно, пока поднимается по ступенькам к своему ряду, чтобы захватить оставленные учебники, но следующие слова Джисона вдруг заставляют его беспомощно замереть. — Минхо, — обращается Джисон к старшему. — Не хочешь присоединиться? — и в его голосе при этом столько отравляющей душу надежды, что дышать становится трудно, отчего Хёнджин, чувствуя ощутимый укол вины и совести, вдруг осознаёт с полной ясностью мыслей, насколько же он в дерьме. «Я хочу попытаться вернуть Минхо» «Что?» Внутри что-то отзывается щемящей болью, которая не позволяет рационально мыслить, и он снова поверженно опускает плечи, слыша неуверенный голос Минхо: — Спасибо, но… не сегодня, — отзывается тот мягко. — У меня другие планы. — Правда? — интересуется Джисон в ответ с искренним удивлением. — А я встретил Чанбина по пути сюда, и он сказал, что вы тоже планировали вместе пообедать, поэтому я и предложил ему объединиться. Они с Феликсом нас ждут. Хёнджин, делающий вид, что слишком занят собиранием учебников, судорожно прикрывает глаза с ощущением неизбежности катастрофы. — Если ты переживаешь, что кто-то из нас будет возражать, — продолжает младший тем временем. — То Феликс не против, да и Хёнджин тоже, — с этими словами чужой взгляд устремляется в его сторону — вмиг напрягшийся Хёнджин может чувствовать его каждой клеточкой тела, и ему ничего не остаётся, кроме как поднять голову и встретиться с глазами Джисона. — Ты ведь не против, да? И что он должен ответить? Что, чёрт возьми, он должен ответить? Всё это действительно напоминает чей-то злой розыгрыш. Стоит ему только позволить себе начать думать, что после стольких испытаний на выдержку всё наконец обретает смысл, как жизнь вновь щедро плещет в лицо лопатой дерьма. Но самое худшее во всём этом то, что он понимает: это только его вина. Смещая взгляд чуть в сторону, он видит, что Минхо смотрит на него в ответ в каком-то ожидании, вот только чего он от него ждёт — непонятно. Ждёт ли, что Хёнджин вдруг наберётся смелости всё рассказать и положить конец этой пытке? Ждёт ли, что найдёт в себе силы снова быть честным и с собой, и с Джисоном, перестав ставить его чувства выше всех остальных? Рёбра начинает выламывать ощущением, будто их хрупкое «вместе», которое они едва успели построить, вдруг трескается и осколок за осколком падает на землю. «Пообещай, что это ничего не изменит» «Не изменит того, что есть между нами сейчас» Хватит ли у него смелости сдержать обещание? — Конечно, — отвечает, уводя взгляд. Он уже ни в чём не уверен.

* * *

Столик, за которым они сидят, не рассчитан на пятерых, и Хёнджин изо всех сил старается избегать смотреть в сторону Минхо с Джисоном, которые сидят напротив, прижавшись друг к другу едва ли не вплотную. Сам он сидит по другую сторону стола между Феликсом и Чанбином и бездумно копается вилкой в тарелке со своей едой. Аппетита нет, да и откуда ему взяться? Он честно старается создавать хотя бы мнимую видимость, что всё в порядке и его ничего не тревожит. Имитирует вовлечённость в общую беседу, заставляет себя есть и пить, даже если противное чувство тошноты стоит комом поперёк горла, не позволяя дышать. Улыбается, когда все улыбаются. Смеётся, когда все смеются. Чужие голоса звучат будто сквозь толщу воды на фоне его хаотично колотящегося сердца, но он всё равно пытается не выпадать из реальности, хотя сейчас этого хочется больше всего. Феликс едва заметно толкает его колено своим и смотрит с искренним беспокойством, безмолвно интересуясь: «ты в порядке?», на что Хёнджин только отмахивается, качая головой и слабо улыбаясь, даже если на самом деле он ни черта не в порядке, даже если ему хочется согнуться пополам, подобрать колени к груди и обхватить себя всего руками, тем самым закрывшись от внешнего мира, от разговоров и голосов, от смеха и, в особенности, от одного конкретного взгляда, что ощущается тактильно и едва ожоги на коже не оставляет, зарываясь куда-то в самую душу. Зрительного контакта с Минхо он сейчас попросту не выдержит, особенно когда тот сидит рядом с Джисоном, который не упускает возможности касаться старшего невзначай, прижиматься к нему, класть руку ему на колено во время смеха или голову на плечо, пока увлечённо слушает болтовню Чанбина. Оказывается, Хёнджин слабее, чем думал, потому что внутри от этой картины просыпается что-то противное, что-то тёмное и почти зловещее, готовое вырваться наружу да сравнять к чертям всё с землёй. И сопротивляться появлению этого чувства не получается, как не получается держать себя в руках. Он стискивает зубы и впивается ногтями во внутренние стороны ладоней до лёгкой боли, чтобы хоть как-то отвлечься от дурацких мыслей в голове и не натворить глупостей. — Так вы, ребята… — Чанбин с прищуром смотрит на Минхо с Джисоном, указывая вилкой то на одного, то на другого. — Вы типа снова.? — и он даже вопрос свой до конца не озвучивает, а у Хёнджина уже что-то с треском обрывается внутри, отзываясь вспышкой какой-то щемящей боли в области солнечного сплетения. — Нет, — отвечает Минхо первым, после чего переводит взгляд с Чанбина на Хёнджина, который дёргается от этого и, прикусывая губу, опускает глаза. — Мы просто… — продолжает за него Джисон, выдерживая непродолжительную паузу. — Просто друзья. И это «просто друзья» по какой-то совершенно непонятной причине оседает противной горечью у Хёнджина на языке, заставляя его залпом допить воду в стакане с надеждой, что вместе с горечью получится проглотить и жгучую ревность, вспыхивающую пламенем в груди. Разговор возвращается в привычное русло, но атмосфера напряжения никуда не исчезает, продолжая витать в воздухе и давить на плечи неподъёмной тяжестью. Минхо не оставляет попыток привлечь его внимание, смотрит время от времени, и Хёнджин понимает, что ведёт себя максимально глупо, что ему бы перестать себя накручивать и зацикливаться на собственных необоснованных сомнениях, но он ничего не может с собой поделать, и всё становится только хуже, когда Джисон вдруг обращается к нему: — Я тут вспомнил, что о тебе Ханыль спрашивал, — говорит тот, заставляя старшего вскинуть голову и непонимающе нахмуриться. — Ханыль? — переспрашивает Хёнджин, будучи неуверенным, что знает, о ком идёт речь, но замечая то, как улыбка на губах Джисона вдруг становится шире, он уже заранее не хочет слышать ответ. — Ну ты даёшь, — произносит тот с упрёком, картинно распахивая глаза. — Неужели не помнишь, как чуть больше недели назад вы целовались с ним на вечеринке у Минхёка? — его голос становится немного тише, а взгляд — острее. — А может, не только целовались. Хёнджин едва давит порыв выблевать собственный желудок себе прямо под ноги, когда после этих слов в воздухе за их столиком воцаряется гробовая тишина и все взгляды оказываются на нём, вот только взгляды большинства его не волнуют. Волнует только один, который сбивает все внутренние ориентиры и ощущается теперь ещё отчётливей, чем пару минут назад, и от него негде спрятаться. В голове в этот момент тут же всплывают воспоминания о той проклятой ночи, о чужих губах и руках на себе, о собственном желании в них забыться и о том, к чему это в итоге привело. — Ничего не было, — оправдывается он непонятно перед кем. — Мы не… ничего не было, — повторяет и в этот момент он наконец сам поднимает на Минхо глаза в поиске поддержки, замечая, как тот едва заметно качает головой и даёт тем самым понять, что всё в порядке и что он всецело ему доверяет, отчего морозная стужа за рёбрами начинает понемногу оттаивать. Но длится это ровно до того момента, пока Джисон не интересуется снова: — А ты, ну… хотел бы, чтобы было? — на что Минхо и Феликс одновременно произносят: — Джисон, — с ощутимым нажимом, призывая того остановиться. — А что? — младший искренне удивляется и снова смотрит на окончательно сникшего Хёнджина. — Он кажется вполне хорошим парнем, да и явно в твоём вкусе, разве нет? Не думаю, что ты бы стал целоваться с кем попало, — выдерживает небольшую паузу. — В общем, я сказал ему, что ты свободен и открыт для новых отношений, а тебе хочу сказать, что пора бы перестать отталкивать всех, кто проявляет к тебе хоть какой-то интерес. Ауч, думает Хёнджин, внезапно чувствуя, как неприятно задевают его эти слова, как расковыривают старые вкривь и вкось заштопанные раны, снова заставляя те кровоточить. «Это ты меня оставил, Хёнджин» «Снова выбрал меня оттолкнуть» «Всегда выбираешь» — Кто просил тебя за меня что-либо решать? — спрашивает Хёнджин, чувствуя прилив раздражения, который, впрочем, быстро осаждается следующими словами Джисона: — То есть решать всё за всех позволено только тебе? И на какое-то время за их столиком снова образуется звенящая тишина, пока Хёнджин с чувством нарастающего ужаса пытается понять смысл чужого вопроса. — Что? — только и может он из себя выдавить. Взгляд Джисона по-прежнему не выражает ничего однозначного, и понять что-либо по нему кажется непосильной задачей, сколько бы Хёнджин ни пытался. Куда-то за рёбра закрадывается уже знакомое чувство приближения чего-то плохого, чего-то неизбежного, заставляя его едва не задыхаться в ожидании, что Джисон объяснит ему хоть что-нибудь. Или что посмеётся, что назовёт всё это розыгрышем и ненавязчиво сменит тему, но Джисон не делает ничего из этого. Всё, что он делает, — это кривит губы в какой-то неоднозначной ухмылке, чуть склоняя голову к плечу, будто говорит: ты сам это начал, а после, сделав вид, что опаздывает на пару (которой по его расписанию у него точно нет), вдруг со всеми прощается и улыбается при этом лучисто, будто ничего не произошло. — Ого, что это было? — сконфуженно доносится от Чанбина после того, как тот уходит.