Падение

      

* * *

«Кажется, я не смогу полюбить кого-то так же сильно, как люблю его» Хёнджин смотрит на Джисона широко распахнутыми глазами и, кажется, даже не дышит, потому что как только эти слова срываются с чужих губ, ему словно деревянный кол засаживают куда-то в самое сердце, пробивая и рёбра, и лёгкие, и каждый новый вдох начинает приносить такую зубодробительную боль, что хоть на стену лезь. Джисон в ответ внимательно следит за его реакцией, будто ждёт, что Хёнджин ему что-то скажет, что вот-вот расклеится и выдаст всю правду о собственных чувствах, о той ночи после вечеринки, о двух годах лжи и том, что сам, кажется, не сможет полюбить кого-то так же сильно, как любит Минхо, но Хёнджин находит в себе силы лишь на то, чтобы накрепко стиснуть зубы, впиться ногтями во внутреннюю сторону ладоней и снова всё проглотить. Снова обо всём промолчать, даже если внутренние плотины прорывает от невозможности сдерживать это в себе ещё хоть немного. — У тебя такое лицо, — невесело усмехается Джисон, склоняя голову к плечу. — Думаешь, это жалко? Хёнджин замирает — его израненное, измученное сердце замирает тоже — потому что найтись с ответом оказывается сложнее, чем он думал. Потому что в ушах снова начинает звенеть высокочастотным белым шумом, от которого мысли путаются окончательно и окончательно сбиваются внутренние ориентиры. Он уже не знает, куда себя деть, чтоб перестало болеть так сильно. Остатки благоразумия где-то на задворках сознания кричат фальцетом, что нужно обо всём рассказать и положить всему конец, но слова, сколько бы он ни пытался произнести их вслух, так и застревают где-то поперёк горла, потому что трусости в нём по-прежнему в бесконечно раз больше, чем отваги. Потому что искренности в нём достаточно не набралось. И достаточно не наберётся. Медленно качая в ответ головой спустя, кажется, целую вечность, он вызывает у младшего неоднозначную реакцию: тот продолжает смотреть испытующим, тяжёлым взглядом, словно и без того видит его насквозь, но пытается заглянуть ещё глубже, а после снова берёт его за руку, невесомо проводит пальцами по тонкой цепочке браслета на его запястье, заставляя Хёнджина опустить глаза. Их браслеты соприкасаются, и старшего словно бьёт током под высоким напряжением, отчего он вздрагивает и на секунду глаза зажмуривает не то в попытке сдержать предательски накатившие слёзы, не то в попытке исчезнуть и переместиться куда-нибудь в параллельное измерение, оставив в этом всю сжирающую изнутри боль. — Ты ведь всё ещё поддерживаешь меня, да? — спрашивает Джисон глухо, снова заглядывая ему в глаза. В его взгляде слишком много всего: там и немая просьба, и надежда, и уверенность, что Хёнджин всегда будет на его стороне, и это невыносимая пытка — желать сказать одно, но говорить совсем другое, умирая изнутри от чувства, как эта ложь в очередной раз расщепляет на атомы и молекулы. В последний раз Хёнджин ощущал это, когда стоял перед Минхо и, распадаясь на части, говорил ему о своём безразличии. «Ты» «Мне» «Безразличен» Джисон, по всей видимости, воспринимает его молчание как согласие, а не как невозможность сказать что-нибудь в возражении из страха навсегда его потерять, потому и притягивает его в очередные объятия — Хёнджин клянётся, что больше не выдержит, — а после, улыбаясь всё той же беззаботной улыбкой, собирает учебники и лепечет что-то о позднем времени, совершенно не замечая (или делая вид, что не замечает), как Хёнджина перед ним выкручивает костями. — Уже почти девять, — говорит младший. — Я должен был помочь Феликсу кое с чем дома. Ты не хочешь у нас сегодня переночевать? Хёнджин еле находит силы качнуть головой в ответ. Как бы сильно он в последнее время ни скучал по друзьям, но сейчас больше всего на свете ему хочется побыть одному и обо всём подумать. — Точно? — уточняет Джисон, закидывая рюкзак на плечо. — Ты на электричке поедешь? Проводить тебя до твоей станции. — Нет, не стоит, я хотел тоже взять несколько книг, — тянет Хёнджин единственное пришедшее в голову оправдание, замечая, что Джисона вполне устраивает его ответ, потому тот поднимается со стула и легко хлопает его по плечу. — Только не засиживайся здесь допоздна и напиши потом, ладно? — говорит ему напоследок, дожидаясь молчаливого кивка. — Тогда до завтра, встретимся во время обеда, — и с этими словами он, ещё раз ему улыбнувшись, разворачивается и уходит, оставляя Хёнджина позади, потерянного в попытках соскрести себя после всего этого разговора со стула. Телефон, что лежит на столе, снова вибрирует от оповещений, и Хёнджин вдруг чувствует невероятную волну отчаяния, что накатывает на него одним махом и отбрасывает куда-то прочь от береговой линии. Он не хочет читать эти сообщения. Чувство такое, словно не выдержит и позорно расплачется прямо посреди библиотеки, где помимо него, впрочем, почти никого не осталось. Библиотекарь за кафедрой выдачи оповещает о скором закрытии, заставляя Хёнджина кое-как вынырнуть из беспросветного омута собственных мыслей и бездумно двинуться в сторону бесчисленных книжных стеллажей, потому что выходить во внешний мир пока не хочется, как не хочется снова столкнуться с Джисоном или, что хуже, с Минхо. Сворачивая в раздел зарубежной литературы двадцатого века, он проходит в самую глубь, куда едва проникает тусклый свет навесных ламп, и хватает с полки первую попавшуюся книгу, бездумно пролистывая ту до середины. «В каждом из нас есть что-то такое — хоть кричи, хоть плачь, а с этим не совладать. Мы такие как есть и ничего тут не поделаешь. Как птица в старой кельтской легенде: бросается грудью на терновый шип, с пронзённым сердцем исходит песней и умирает. Она не может иначе, такая её судьба» — читает он, нервно заламывая край страницы и чувствуя, как какой-то неприятный осадок внутри вдруг поднимается со дна на поверхность, создавая за рёбрами тянущее чувство, словно в груди прямо из ниоткуда разверзается огромная пропасть, в которую его сердце срывается без колебаний, оставляя его с ничем. «Пусть мы и сами знаем, что оступаемся, знаем даже раньше, чем сделали первый шаг, но ведь это сознание всё равно ничему не может помешать, ничего не может изменить. Мы сами создаём для себя тернии и даже не задумываемся, чего это нам будет стоить. А потом только и остаётся терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно» За рёбрами начинает болезненно ныть. С тяжёлым выдохом Хёнджин захлопывает книгу и приваливается спиной к высокому книжному стеллажу, устремляя взгляд в потолок. Мы сами создаём для себя тернии, прокручивает он в голове, будто это поможет прийти к какому-то гармоничному благоразумию, но на деле получается лишь загнаться до степени глубокого отчаяния, когда начинаешь жалеть вообще обо всём. И начинаешь во всём сомневаться. Чуть встряхивая головой в попытке отвлечься от неутешительных мыслей и ноющей боли в груди, Хёнджин подбирает с пола рюкзак, не потрудившись отряхнуть тот от пыли, и собирается вернуть книгу обратно на полку, но в этот момент… — Прячешься? — вдруг раздаётся совсем рядом, заставляя Хёнджина вздрогнуть и от неожиданности выронить книгу из рук: та приземляется на пол с глухим стуком, раскрываясь на случайной странице, и Хёнджин, погипнотизировав ту взглядом пару секунд, наконец неуверенно поднимает глаза выше, встречаясь ими с глазами Минхо, которые в тусклом свете ламп кажутся ещё темнее обычного. Появляется ощущение, словно воздух становится гуще — кислород постепенно выгорает, давя на лёгкие смесью азота и углекислого газа, — а на фоне всё в одночасье меркнет. Только мимолётная вспышка между ними вдруг ослепляет, будто их частоты снова выпадают в какой-то неправильный резонанс, запуская во вселенной деструктивный процесс, что намерен поглотить взрывной волной их обоих. Хёнджин не дышит даже. Внутри всё замирает и даёт каскадный системный сбой, потому что от чужого внимательного взгляда сбиваются внутренние ориентиры и мысли в голове тут же разбредаются по разным углам, вызывая короткое замыкание, и он не может найти в себе сил ни отвернуться, ни продолжить выдерживать этот зрительный контакт, а потому на короткий миг прикрывает глаза и взывает мольбами к собственному бешено колотящемуся сердцу: пожалуйста, помедленней. Минхо подходит ближе и по-прежнему не сводит с него глаз, когда медленно опускается на одно колено, чтобы подобрать книгу. У Хёнджина окончательно едет крыша, и он инстинктивно вжимается спиной в стеллаж позади, чуть морщится от прострелившей поясницу боли, но ничего не произносит, не оставляя тщетных попыток выдержать призрачное расстояние между ними, которое Минхо, наплевав, всё равно безбожно сокращает. — «Всё чувствовать, на всё откликнуться — и от всего отказаться…», — зачитывает тот тихим глубоким голосом первую попавшуюся строчку, которая тут же отзывается в груди чем-то болезненно знакомым, заставляя Хёнджина поникнуть плечами, прикусить губу и виновато увести взгляд в сторону. — Не хочешь ничего объяснить? — выражение чужого лица остаётся нечитаемым, не выдавая никаких эмоций, но в голосе чётко распознаётся нарастающее раздражение, заставляющее Хёнджина сжаться ещё сильней. Ему не нравится, когда Минхо смотрит так. — О чём ты? — спрашивает Хёнджин глухо, делая вид, будто ничего не понимает, даже если знает, что старший имеет поистине магическую способность читать его, словно раскрытую книгу. Ту, что у него в руках, Минхо как раз кладёт обратно на полку сбоку от его головы, подходя ещё ближе и окончательно лишая путей отступления. А ещё — кислорода. — Ты весь день игнорировал мои сообщения, — старший наклоняет голову к плечу, не планируя отодвигаться, и тот факт, что он ощутимо ниже, нисколько не умаляет тяжести его ауры, которая младшего едва лопатками к земле не придавливает. — Я ведь просил тебя не закрываться. — Я не… — Только давай ты не будешь мне врать, — чужой голос становится ниже, тише, пуская ток по венам и зарываясь дрожью куда-то под кожу. «Не отталкивай меня» Хёнджин всё ещё не может найти в себе силы поднять глаза, так и продолжая смотреть чуть ниже чужого подбородка, очерчивая взглядом красивый выступ адамова яблока и ключицы в вырезе футболки. Щёки обдаёт жаром — ему срочно нужно на воздух. — Хёнджин, поговори со мной, — прикосновение чужих холодных пальцев к щеке заставляет чуть дёрнуться. Контраст температур обжигает, а вместе с тем всё внутри вдруг начинает дребезжать страхом от осознания, насколько же он зависим от этого: от собственных чувств, от Минхо, от его прикосновений, и это пугает до дрожи. Теперь, почувствовав, каково принадлежать ему, он не уверен, что сможет вынести, если что-нибудь их разлучит. А что-то ведь обязательно попытается. Возможно, этим «что-то» является он сам. — Мне нечего тебе сказать, — отвечает он глухо, наконец поднимая глаза и видя, как старший смотрит на него молча с пару секунд — взгляд его внимательных глаз становится острее, когда он чуть сощуривает их. Так, словно внутри нет ничего живого. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Минхо голосом, срывающимся в едва различимый шёпот, как будто ему физически больно эти слова произносить. — Делаю что? — Это, — звучит в ответ с нажимом, разбавляемое горькой усмешкой. — Я вижу, что происходит, Хёнджин, не нужно держать меня за идиота, — младший ощущает чужую злость, ощущает чужую боль, инстинктивно выставляя перед собой руку в попытке оттолкнуть Минхо, но тот лишь перехватывает его за запястье. — Ты даже посмотреть на меня не можешь, — говорит, заставляя Хёнджина вскинуть на себя взгляд. — Ты обещал, что между нами ничего не изменится, обещал, что не будешь отталкивать, но именно это, блять, ты сейчас и делаешь. Хёнджину хочется, чтобы это прекратилось. Ему хочется обхватить Минхо руками и спрятать лицо у него на груди, забыть весь этот ужас, почувствовать, как тот обнимает его в ответ, как успокаивающе поглаживает по волосам и шепчет, что они со всем справятся, что они обязательно, чёрт возьми, со всем справятся, если будут вместе, но внутри всё разрывает от осознания, что вместе они постоянно причиняют друг другу боль, что он постоянно причиняется боль им обоим, потому что не может по-другому. — Почему ты не хочешь просто поговорить со мной? — чужие пальцы, обхватывающие его запястье, оставляют на коже ожоги, и Хёнджин ощущает вселенскую усталость: он слишком выдохся бороться против собственного сердца. — Неужели я не заслужил твоего доверия? — Дело не в доверии, — шепчет он на грани слышимости, непонятно кому отвечая: не то Минхо, не то голосам в своей голове. — В чём тогда? — звучит почти у самого уха. — Ты же снова от меня ускользаешь. И то, какой невыносимой болью пропитаны чужие слова, чужой тихий вкрадчивый голос, заставляет Хёнджина мысленно воззвать к небесам (слышит его там хоть кто-нибудь?) с мольбами, чтобы положили конец этой изощрённой пытке. «Я боюсь, что если буду медлить, он может… может начать встречаться с кем-то другим» «А что если он уже с кем-то.?» «Что ж, это будет больно» «Кажется, я не смогу полюбить кого-то так же сильно, как люблю его» Стискивая зубы, чтобы не завопить вслух, Хёнджин заранее ненавидит себя за вопрос, что собирается озвучить. — Минхо, — он осекается, потому что мысли никак не формируются в слова. — Почему ты не расстался с Джисоном? И в этот самый момент сердце в его груди отзывается болезненным перестуком о рёбра, потому что он видит, как сильно Минхо меняется в лице и как хватка его пальцев у Хёнджина на запястье заметно ослабевает. Какое-то время они просто стоят в тишине, глядя друг другу в глаза в невысказанных просьбах не причинять боль, но уже поздно, уже слишком поздно. «Края бездны сомкнулись, дышать нечем. Стоишь на дне и понимаешь — слишком поздно» — Что? — только и может произнести Минхо, и голос его внезапно звучит так, будто он разговаривает с ним из другого конца комнаты: метафорическая пропасть между ними начинает ощущаться физически. — Если бы Джисон тебя не бросил, — собственные слова ощущаются горечью на языке. — Вы бы по-прежнему были вместе? Взгляд старшего становится почти умоляющим. В этой мольбе тихое «прошу, остановись». — Хёнджин… — говорит он, предпринимая попытку коснуться пальцами его щеки, и как бы сильно Хёнджину ни хотелось прильнуть к прикосновению, он, вопреки собственному сердцу, дёргает головой в сторону, избегая контакта. — Ответь на вопрос, — просит дрожащим голосом, не понимая уже, чего всем этим пытается добиться. Хёнджин смотрит на Минхо и видит Джисона. Видит тот его взгляд, которым младший на него смотрел, когда спрашивал: «Ты ведь всё ещё поддерживаешь меня, да?» Тишина между ними затягивается на целую вечность, начиная ощутимо давить на плечи и лёгкие, прежде чем чужой взгляд прямо на глазах меняет оттенок, вбирая в себя всю темноту, существующую в мире. — Дело ведь не только в нём, да? — спрашивает Минхо, глядя на него почти неверяще. — Дело не только в Джисоне, — на его губах появляется кривая ухмылка, при виде которой внутри у младшего всё покрывается толстой корочкой льда. — Ты сомневаешься во мне, — выделяет паузой. — В моих к тебе чувствах. Слышать это вслух — совсем не то, что в мыслях. Хёнджина ломает по косточкам и позвонкам, изнутри рёбра выкручивает, выбивая из груди весь кислород, и он держится из последних сил, чтобы не повалиться на пол от ощущения, как гравитация его убивает. У Минхо в глазах вселенская тоска и боли столько, что хоть греби лопатой — меньше её не станет, и Хёнджин ненавидит — ненавидит ненавидит ненавидит — себя за то, что ему никогда не хватает смелости заслонить старшего грудью от пуль и стрел, которые он выпускает сам. — Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? — звучит отчаянно, отравляя душу, когда Минхо цепляется за его руку словно утопающий за спасательный круг. — Что я должен сделать, Хёнджин? Кто из них всё это время тонул на самом деле? — Ты ничего мне не должен, — произносит младший в ответ, не узнавая своего голоса и делая судорожный вдох-выдох, прежде чем продолжить: — Ты же не мой парень, — зная прекрасно, что этими словами окончательно втаптывает в грязь их обоих. Минхо смотрит на него таким взглядом, что Хёнджину в то же мгновение становится ясно: за эти слова старший его никогда не простит. — Повтори, — лицо Минхо тут же теряет какие-либо эмоции, а взгляд — всё имевшееся тепло, и Хёнджину внезапно хочется обхватить себя руками и разрыдаться. — Повтори, что ты сейчас сказал. Говорят, если любишь кого-то, начинаешь чувствовать его боль как свою собственную. Возможно, в этот раз ему удалось ранить Минхо намного глубже, чем он предполагал. Соответственно, и себя тоже. Он не может найти в себе сил выполнить просьбу Минхо и повторить эти слова. И стоять здесь не может тоже. Смотреть старшему в глаза и делать вид, будто ему не больно, будто не больно видеть, как тот прямо перед ним распадается на части. Ощущать, как он сам на части распадается, исходя глубокими трещинами и осыпаясь на пол мелкой известковой крошкой. Это больше него. Это больше, чем он может вытерпеть, а потому он не говорит ничего, отталкивая Минхо и собираясь развернуться, чтоб уйти, но прежде, чем он успевает это сделать, тот ловит его за руку и говорит: — Не поступай так со мной, — тихим, сломленным голосом, от которого сердце разбивается вдребезги. — Не поступай так с нами, только не снова, — и добавляет, чуть погодя: — Я люблю тебя, Хёнджин. Хёнджин не может обернуться. Он чувствует на щеках слёзы и прикусывает язык с такой неистовой силой, что дышать становится больно, лишь бы не издать ни единого всхлипа и не расклеится окончательно. — Я люблю тебя, — повторяет Минхо так, будто не знает больше никаких слов, и вынести всё это отчаяние физически невозможно. Будь у него сейчас выбор, Хёнджин бы с готовностью пустил себе пулю в лоб, бросился с моста или вонзил клинок себе в сердце — что угодно было бы легче, чем слышать сейчас чужие признания в тишине библиотеки и давить в себе порыв ответить на них такими же. — И ты тоже любишь меня, я знаю, Хёнджин, скажи, что это так. «Это так» — отвечает он мысленно, но не произносит вслух. Вместо этого с силой вырывает своё запястье и, так ни разу не обернувшись, уходит, оставляя позади своё сердце: оно ему больше без надобности.