Падение

      

* * *

— Хёнджини? — голос на том конце провода звучит беспокойно. Хёнджин борется с порывом в то же мгновение сбросить вызов, но вместо этого с тяжёлым вздохом переворачивается на спину, устремляя взгляд в потолок, и зарывается пальцами в волосы, оттягивая те у корней до лёгкой пульсирующей боли. Время ещё не позднее — на часах лишь полседьмого вечера — но в комнате темно, потому что за окном с самого утра штормит непогодой и тусклый дневной свет, проникающий сквозь неплотно задёрнутые шторы, едва разбавляет царящий внутри полумрак, а встать с кровати и сделать буквально несколько шагов до выключателя не находится ни сил, ни желания. Их не находится даже на то, чтобы принять быстрый душ и перекусить чем-нибудь, уняв скручивающий внутренности голод; всё, чего Хёнджину хочется в данный момент, — это уйти в тотальный эскапизм, разорвать с внешним миром все связи, накрывшись с головой одеялом, и забыться долгим беспробудным сном, пока внутри не перестанут болезненно ныть раны, которые он в попытках ранить Минхо нанёс вчера и себе. Когда любишь кого-то, перенимаешь на себя его боль. — Хёнджин, что случилось? — раздаётся в динамике громче. Хёнджин накрывает глаза ладонью. Что случилось? В целом, ничего смертельного. Просто лечебный сон, который должен был волшебным образом избавить его ото всех душевных терзаний (ведь именно так обещают в книжках?), никак не приходит. Не помогает ни пересмотренный в тысячный раз «Интерстеллар», ни курс видеолекций о теории струн на ютубе, ни плейлист «для крепкого сна» на спотифай — что бы он ни делал, заснуть не получается совершенно. Он не сомкнул глаз прошлой ночью и сегодня лежит весь день — ни живой ни мёртвый — с ноющим сердцем и гудящей головой, мыслей в которой за всё это время скопилось столько, что держать их внутри черепной коробки теперь кажется просто непосильной задачей. Крепче сжимая пальцами телефон, он хрипит в трубку: — Ты занят? И голос его звучит так, будто он смертельно простужен. — Нет, эм, — на фоне слышится какое-то копошение. — Мы с Джисоном как раз заканчиваем ужинать, а что? — пауза. — У тебя всё в порядке? Феликс явно удивлён, что Хёнджин позвонил ему вместо того, чтобы просто написать сообщение, и теперь ничего не объясняет. У тебя всё в порядке? Конечно. Всё абсолютно точно в полном по… — Не совсем, — звучит ответом на грани истерики. — То есть… — глубокий вздох. — Совсем нет, — губы начинают предательски дрожать, потому что возникает такое чувство, будто он долгое время находился под наркозом, и сейчас, стоило ему услышать пропитанный тревогой голос Феликса, мироощущение вдруг снова накрывает одной высоченной волной, отбрасывая его куда-то от берега, и ему не за что ухватиться. На том конце провода повисает многозначительное молчание, и Хёнджину приходится приложить все усилия, чтобы позорно не разреветься. — Ты можешь… — шепчет он сломленным дрожащим голосом. — Можешь.? — Могу, — Феликс понимает его без слов. Хёнджин крепче прижимает телефон к уху. — Только Джисону… — продолжает он неуверенно, но младший снова поражает своей проницательностью. — Ничего не говорить, — заканчивает тот за него, согласно мыча. — Я буду примерно через полчаса, ладно? Хёнджин судорожно кивает (кому — непонятно), а после спешно сбрасывает звонок и позволяет наволочке впитать первые сорвавшиеся с ресниц слёзы. Хёнджину немного совестно, что он лишает Феликса возможности спокойно поужинать и дёргает ехать к нему через полгорода под занимающийся ливень, но ощущение такое, что если он сейчас не поговорит с кем-нибудь, то его попросту разорвёт от избытка мыслей, а Феликс — единственный человек, которому он в данный может всецело довериться. (Когда-то этим человеком был и Джисон) Младший появляется на пороге его комнаты ровно через двадцать семь минут. За это время Хёнджин успевает только подняться с кровати, наспех умыться и сменить ночную футболку на толстовку из тех, что потеплее, потому что в комнате резко похолодало. (Вот только холод идёт изнутри) Феликс не говорит ничего ни по поводу его внешнего вида (Хёнджин всеми силами избегал смотреть в собственное отражение в зеркале, пока чистил зубы, но уверен, что выглядит сейчас почти так же паршиво, как себя чувствует), ни по поводу состояния его комнаты: незаправленная кровать, разбросанные по полу вещи, заваленный учебниками письменный стол и спёртый удушливый воздух, потому что окна не открываются второй день. На обычно чистоплотного Хёнджина, не привыкшего терпеть даже малейший беспорядок, это совсем не похоже, но младший всё равно тактично молчит, не спеша задавать вопросы, ведь за долгие годы дружбы выучил наизусть: чем больше на Хёнджина давишь, тем сильнее тот сопротивляется. Встряхивая головой, Феликс молча проходит вглубь комнаты, держа в руках пакет с двумя небольшими контейнерами. В одном из них мясо, в другом — рис и овощи, и пока Хёнджин наспех заправляет постель, он раздвигает шторы, приоткрывает форточку и прибирает учебники на столе, складывая их в одну стопку и отодвигая на самый край. — Не ел ничего, да? — звучит от него больше как утверждение, когда он бросает беглый взгляд в сторону стоящей неподалёку урны, в которой помимо канцелярского мусора только пара пустых банок из-под энергетиков и смятая упаковка кукурузных чипсов, съеденных непонятно когда. — Вижу, что не ел, — даже ответа не дожидается, поворачиваясь к поджавшему губы Хёнджину. — Еда ещё тёплая, — говорит, укладывая контейнеры на стол и намекая, чтобы он поел прямо сейчас, вот только аппетита из-за противного чувства тошноты нет совершенно, даже если внутри тянет голодом, и Хёнджин коротко качает головой, отказываясь от пищи. Феликс смеряет его укоризненным взглядом. — Тошнит, потому что со вчерашнего дня ничего не ел, — произносит он с обречённым вздохом, но насильно есть не заставляет. Это одна из тех черт, которая Хёнджину в нём особенно нравится: Феликс очень хорошо чувствует грань между тем, когда необходимо настоять, и тем, когда стоит оставить его в покое и не напирать с чрезмерной опекой. Хёнджину не пять, и он прекрасно знает, чем чреваты голодные забастовки, но это далеко не тот случай: он не бастует, а действительно чувствует себя так, будто выблюет свой желудок, если просто подышит рядом с едой. Звучит, конечно, как весомый повод обратиться к врачу, но Хёнджин знает свой организм и уверен, что один разгрузочный день без пищи ему не повредит. Об этом и говорит Феликсу, давая обещание обязательно разогреть принесённую им еду завтра или чуть позже, когда чувство тошноты хоть немного сойдёт на нет. — На самом деле, — тянет он спустя какое-то время, перехватывая чужой взгляд. — Я хотел попросить тебя помочь мне кое с чем, — и с этими словами он протягивает Феликсу недавно купленную упаковку краски для волос. За полторы недели его красный успел изрядно вымыться, приобретя непонятный оттенок, к тому же корни уже отросли, и перекрыть всё это недоразумение хочется до дрожи. Феликс, бросая взгляд на его волосы, недовольно поджимает губы. — Хёнджин, оставь их в покое, — советует он, но коробку всё равно принимает и послушно ступает следом, когда старший направляется вместе со стулом в ванную комнату. — Ты их испортишь, да и цвет, который ты выбрал, тоже не продержится долго. — Мне плевать, — собственный голос звучит как-то уж слишком безжизненно, и Хёнджин спешит прочистить горло. — Что угодно, лишь бы не… это. В голове в этот момент всплывают воспоминания, как он, поддавшись внутреннему порыву непонятно что непонятно кому доказать, перекрасился полторы недели назад в самый кислотный цвет, который только смог найти на полках в магазине, как после заявился с этим цветом на студенческую тусовку и как следующим утром обрёк их с Минхо на падение. Думая обо всём этом сейчас, Хёнджин приходит к неутешительному выводу, что лучше бы он оттолкнул Минхо тогда, в его квартире, потому что помнить наизусть вкус его губ, звучание его сонного голоса, мягкость его прикосновений, и не иметь при этом возможности быть с ним причиняет почти физическую боль. И Хёнджин знает, что Минхо в десятки раз больнее — он видел это вчера в чужих глазах, что умоляли остаться, умоляли не разрушать то, что они едва начали строить и что теперь лежит руинами у его ног. Феликс молчит всё то время, пока, поддавшись на уговоры, принимается прядь за прядью прокрашивать его волосы. Молчит и тогда, когда помогает ему смыть излишки краски и кое-как просушить волосы феном. Молчит, когда Хёнджин впервые за день поднимает взгляд и всматривается в собственное отражение пустым взглядом, подмечая, что цвет его волос теперь такой же бледный и тусклый, как и он сам. — Знаешь, — похоже, терпение Феликса всё-таки имеет предел. — Я видел Минхо сегодня. Хёнджин не подозревал до этого момента, что одно только имя может причинить такую неистовую боль, что возникает желание согнуться пополам, обхватить себя руками и завопить во всё горло, лишь бы это противное, гнетущее чувство перестало сдавливать поперёк груди. На часах почти десять. За окном стемнело окончательно, но никто из них по-прежнему не включает свет. Они перебрались на кровать, и Хёнджин чувствует, что вот-вот расплачется, когда ощущает на себе руки Феликса, что притягивают его ближе и принимаются ненавязчиво поглаживать по спине. Хёнджин сводит лопатки и губу прикусывает, сдерживая слёзы из последних сил. — Он прошёл мимо меня в коридоре и даже не поздоровался, — тем временем продолжает младший; голос его звучит приглушённо в и без того звенящей тишине комнаты. — Наверное, не заметил, потому что мыслями был где-то очень далеко, — добавляет ещё тише. — Я понял это, потому что дважды пытался его окликнуть, а он продолжал идти так, будто не видит и не слышит вообще ничего. Хёнджина ломает окончательно, и он прячет лицо в изгибе чужой шеи, жмурит глаза до появления фосфенов и наконец позволяет себе расклеиться, чувствуя, как ткань чужой футболки стремительно намокает от его слёз. — Поплачь, — шепчет Феликс успокаивающе, обнимая его крепче. — Не держи это в себе. Хёнджин цепляется за него с отчаянностью утопающего, прижимаясь ближе и судорожно глуша в себе крики. — Он не простит меня, Феликс, — произносит сквозь беспорядочные всхлипы, ненавидя, как жалко и ломко звучит в этот момент его голос. — Они оба меня не простят. Я потерял их обоих. На какое-то время комната вновь погружается в тишину, прерываемую разве что тихими всхлипами, а после младший чуть отстраняется, смещая руку и мягко обхватывая Хёнджина за мокрые от слёз щёки, заставляя поднять на себя заплаканный взгляд. — Сперва ты должен простить себя сам, слышишь? — произносит тот, глядя ему в глаза, и старшему разбивает сердце осознание, что Феликс, будучи не в курсе всей ситуации, всё равно выбирает его сторону. — Пока ты не наведёшь порядок вот здесь, — тот тычет пальцем ему в лоб, заставляя Хёнджина на миг прикрыть глаза. — Здесь, — теперь чужая ладонь ложится ему на грудь поверх бешено колотящегося сердца, — покоя не будет. И после этих слов Хёнджин рассказывает ему всё. Вообще всё. Слова льются из него одним мощным потоком, словно он долгие годы хранил обет молчания и теперь всё невысказанное прорывает ему внутренние плотины, оставляя за рёбрами лишь зияющую пустоту. Сначала он рассказывает о том, что был влюблён в Минхо, кажется, с самой первой их встречи, хоть и пытался отрицать это и бороться с собственным сердцем в отчаянном стремлении не препятствовать счастью лучшего друга (даже если это означало, что он должен был самостоятельно сделать выбор не в свою пользу). Он рассказывает о том, что тогда это казалось ему правильным решением: он видел, насколько Минхо и Джисон были близки, и в тот момент мог думать лишь о том, что образное «что-то», которое было у старшего по отношению к нему, на самом деле ничего не значило. Потом он рассказывает Феликсу о том, что похоронить свои чувства оказалось задачей посложнее, чем он предполагал, и что той роковой ночью полторы недели назад он чуть не совершил самую большую ошибку, которая не переросла в катастрофу только благодаря Минхо, прыгнувшему вслед за ним без раздумий. Взгляд Феликса на этих словах становится ещё более обеспокоенным, вмиг вбирая в себя всю горечь людского мира, пронизывающую до костей, но он не перебивает, позволяя старшему излить всё то, что долгое время снедало его изнутри. В конце Хёнджин рассказывает о том, что на утро после всего произошедшего у пристани он дал Минхо обещание, которое так и не смог сдержать, потому что одного разговора с Джисоном было достаточно, чтобы все страхи и сомнения вернулись и снова заставили его сделать тысячу шагов прочь. Он замолкает, ощущая крайнюю степень разбитости, и некоторое время они просто лежат в тишине. Феликс — переваривая услышанное. Хёнджин — пытаясь собрать себя по частям. — Послушай внимательно, что я тебе сейчас скажу, — наконец произносит младший, смотря на него серьёзным взглядом. — Оттолкнуть Минхо и продолжить скрывать от Джисона правду — это не выход из ситуации, — его голос становится тише. — Рано или поздно ему всё равно придётся смириться с фактом, что его чувства не взаимны, даже если он узнает это не от тебя, — чужие слова звучат будто сквозь толщу воды, резонируя на грани слышимости, но Хёнджин, притихнув, внемлет каждому. — И это далеко не повод сознательно обрекать себя и Минхо на страдания, слышишь? — почти шёпотом. — Ни ты, ни он этого не заслужили. Я хорошо понимаю, почему тебе страшно признаться Джисону, но найти оправдание твоему отчаянному стремлению упустить человека, который без колебаний готов прыгнуть за тобой в темноту, у меня не получается. Будто из самых последних сил Хёнджин снова накрывает ладонью глаза, собирая остаточную влагу и чувствуя, как внутри что-то судорожно трещит по швам. — Я постоянно причиняю ему боль, Феликс, — говорит он, пытаясь сконцентрироваться на чём-то помимо удушливой тяжести, тянущей его куда-то всё глубже и глубже в пучину тёмных холодных вод, что представляют собой его мысли. — И я уже причинил её столько, что он вряд ли когда-нибудь сможет посмотреть на меня, как прежде, — замолкает на пару мгновений, пытаясь не забывать о необходимости делать вдохи и выдохи. — Кажется, я не умею по-другому и не уверен, что этот изъян вообще подлежит починке, понимаешь? — поднимает на Феликса взгляд. — Наше «вместе» не продлилось и двух недель. Как мало мне было нужно, чтобы позволить сомнениям перекрыть собой абсолютно всё то светлое, что нас связывало, — снова прикрывает глаза. — И даже если имеющийся в моей голове здравый смысл твердит, что все мои страхи основаны лишь на самовнушении и не имеют ничего общего с реальностью, то та часть меня, которая никак не перестанет всё надумывать, постоянно одерживает верх, — голос предательски дрожит, и Хёнджину приходится приложить все усилия, чтобы продолжить: — Моя психастения не позволяет мне верить, что у нас может что-то получиться, потому что я всё время во всём сомневаюсь, потому что сколько бы Минхо ни говорил мне об искренности своих чувств, я не могу перестать думать, что это не по-настоящему, — гулко сглатывает. — Или что это не навсегда. Или что он заслуживает кого-то намного лучше меня, потому что из-за страха потерять его я не выбираю держаться за него крепче, как на моём месте поступил бы любой нормальный человек. Я выбираю разрушить всё собственными руками, и сейчас это… — он вбирает в грудь побольше воздуха, потому что произнести следующие слова отчего-то физически больно. — Сейчас это наводит меня на мысль, что, возможно, единственная правильная вещь, которую я могу сделать, — это отпустить его. Он заканчивает гулко на выдохе и медленно разжимает пальцы, только сейчас замечая, что всё это время впивался ногтями во внутренние стороны ладоней, и теперь там красуются глубокие раскрасневшиеся следы-полумесяцы. Не хватило всего ничего, чтобы прорезать кожу. Хёнджин смотрит на свои руки долгим безучастным взглядом, пока Феликс не накрывает его запястья собственными ладонями, словно удерживая тем самым в реальности, из которой старший так отчаянно пытается вырваться. — Помнишь, что Джисон сказал тебе в прошлый раз, когда мы обедали вместе? — спрашивает тот его тихо. «То есть решать все за всех позволено только тебе?» Хёнджин хотел бы не помнить, но у него не получается. — Ты должен понять, Хёнджин, что все твои решения затрагивают не только тебя, — продолжает Феликс, крепче сжимая его руки в своих. — И ты не в праве принимать их самостоятельно, не поинтересовавшись, что чувствует и думает по этому поводу Минхо, не дав ему даже шанса помочь тебе со всем разобраться, — его голос звучит настойчивей. — Сложность всей этой ситуации заключается лишь в том, что ты уверен, будто должен выбрать между двумя самыми дорогими тебе людьми, но на самом деле ты должен выбрать между тем, что подсказывает тебе сердце, и тем, что диктуют твои страхи, которые только и делают, что толкают идти на жертвы, в которых нет никакого смысла, ведь кому от них легче? — младший шумно выдыхает, перехватывая его взгляд, и смотрит почти умоляюще, упрашивая прислушаться. — Я понимаю, что зачастую сделать этот выбор — всё равно что загнать деревянный кол себе в грудь, но ты должен простить себя за те моменты, когда не знал, как будет лучше. И избавиться от установки, будто не заслуживаешь любви, потому что любить, Хёнджин, это ни разу не просто, — выдерживает паузу, позволяя и себе, и Хёнджину перевести дыхание. — Это не сплошное счастье: нельзя любить кого-то только в хорошем настроении, — продолжает. — Любить — это не избегать боли, а уметь делить её и в четыре руки штопать друг другу разорванные сердца. Это не отталкивать в моменты слабости, а позволять быть рядом. Это видеть внутри человека вóйны и всё равно выбирать остаться, — его слова резонируют в тишине комнаты на высоких частотах, заставляя что-то внутри Хёнджина болезненно сжаться. — Ты заслуживаешь, того чтобы кто-то всегда выбирал остаться рядом с тобой. Минхо заслуживает того, чтобы ты ему это позволил. Хёнджин вновь даёт взыгравшим эмоциям взять над собой верх, когда переворачивается на спину с чувством, как внутри снова начинает пульсировать неистовой болью, словно сердце выдрали прям из груди и закинули в мясорубку. Любить — это не избегать боли. Любить — это не отталкивать в моменты слабости. Любить — это видеть вóйны и всё равно выбирать… Может быть, думает он в этот момент, в этом и заключается суть? Может быть, им с Минхо необходимо отойти друг от друга далеко настолько, чтобы потом, встретившись вновь, никогда друг друга не отпускать?