Падение

      

* * *

На часах ровно половина восьмого, когда Хёнджин, собрав в кулак всю имеющуюся решимость, всё же заходит в клуб, где сегодня выступает Джисон. Освещение внутри тёплое и приглушённое, только сцена в противоположном конце зала ярко подсвечивается софитами, и кто-то на ней уже исполняет кавер на одну из песен Radiohead. Хёнджин чувствует, как сердце в груди отзывается чередой болезненных перестуков о рёбра, заставляя его на мгновение выпасть из реальности и вернуться воспоминаниями к поздним вечерам, когда Минхо подвозил его до общежития и в тишине салона его Астон Мартина всегда играла «Karma Police», потому что она одна из первых у старшего в плейлисте. И одна из горячо им любимых. В такие вечера Минхо держал руку у него на колене — светотень от пролетающих мимо уличных фонарей красиво играла на его лице — и безмолвно подпевал словам, влюбляя в себя Хёнджина, завороженно наблюдавшего за ним, ещё больше. Встряхивая головой в попытках согнать внезапно нахлынувшее наваждение и вернуться мыслями в реальность, Хёнджин движется ближе к сцене, ища взглядом друзей. Людей здесь не так много: примерно четверть расположенных в зале столиков пустует; у бара, где разливают алкоголь, тоже относительно свободно, но из-за тусклого света разглядеть знакомые лица становится трудней. Феликс должен был приехать с Джисоном ещё час назад. Они оба писали ему не так давно с вопросом, где он и к какому времени его ожидать, а Хёнджин едва подавил порыв ответить, что ожидать его не стоит вовсе, что он не приедет, потому что перед самым выходом его охватил почти праведный ужас от осознания неизбежности встречи с Минхо. Они не виделись всего несколько дней, но ощущение такое, будто их разлука длилась десятилетия, и за всё это время не было ни единой минуты, чтобы Хёнджин не ощущал тянущую, зубодробительную тоску по присутствию старшего в своей жизни, даже если это он был тем, кто собственноручно вырыл пропасть между ними и разом обрушил все существовавшие мосты. — Хёнджин! — от размышлений отвлекает звонкий голос Джисона, заставляющий его вздрогнуть и тут же обернуться: младший лучисто ему улыбается и рукой машет, подзывая подойти ближе, в то время как сам Хёнджин ощущает скручивающую внутренности боль, сквозь которую с трудом тянет уголки губ в ответной улыбке, из последних сил пытаясь не подавать виду, что что-то не так. — Ты снова покрасился! — Джисон изумлённо распахивает глаза, когда Хёнджин, превозмогая неистовое желание ринуться обратно к двери, на ватных ногах подходит ближе. Приглаживая ладонью чуть разлохматившуюся чёлку, он коротко кивает, чувствуя неловкость от сразу нескольких направленных на него взглядов. После ядерно-красного его медово-коричневый действительно смотрится непривычно. — Феликс помог мне, — произносит он запоздало, кивая в сторону сидящего на одном из диванчиков друга, который молча салютует ему стаканом с каким-то явно алкогольным напитком. — Неплохо выглядит? — Потрясно выглядит. Подлецу всё к лицу, — уверяет его Джисон, подмигивая и со смешком обнимая за плечи. — Но почему ты меня не попросил помочь? — на этих словах он обиженно дует губы, заставляя Хёнджина сдавленно, немного даже нервно, рассмеяться. — В последний раз, когда ты мне помогал, я чуть не лишился волос, — отвечает он, замечая, как джисонов взгляд из обиженного тотчас делается почти оскорблённым. Конечно, он немного преувеличил. Раньше Джисон всегда помогал ему с покраской, и именно он полтора года назад надоумил его попробовать блонд, с которым Хёнджин в итоге проходил долгое время. А то, что его волосы плохо отреагировали на первое осветление, едва ли можно назвать виной младшего: у Хёнджина от природы чувствительные волосы, к тому же к выбору краски они оба подошли легкомысленно, что впоследствии осознали, но просить Джисона о помощи в этот раз он не мог по иным, весьма однозначным, причинам, рассказать о которых по-прежнему не находит в себе смелости. — К этому разговору мы ещё вернёмся, — Джисон сощуривает глаза, шутливо толкая его плечом, а после хватает под локоть и утягивает ближе к столику, за которым все уже расположились. Вернее, почти все. Минхо всё ещё нет, тут же подмечает Хёнджин с облегчением. На одном из диванчиков подле Феликса сидят Крис и Чанбин — оба приветливо ему улыбаются, а последний ещё поднимает большие пальцы вверх, намекая на его новый образ, из-за чего Хёнджин морщит нос, ощущая, как к щекам от смущения подступает предательский жар. С двумя другими парнями, что устроились на втором диване, он не знаком, но Джисон спешит это исправить. — Знакомься, — произносит он торжественно. — Это Джуён и Сону, мы учимся вместе, — представляет парней по очереди, после чего те кивают ему синхронно и чуть сдвигаются к краю, освобождая для него место. — Очень приятно, — тянет Хёнджин в ответ тихо, возвращая благодарную улыбку и неловко усаживаясь рядом. — Взаимно, — произносит Сону, чуть разворачиваясь к нему корпусом и добавляя с тихой усмешкой: — Наслышан о тебе. Хёнджин удивлённо вскидывает брови и переводит непонимающий взгляд на Джисона, что садится по другую сторону от Феликса и понимает его вопрос без слов. — Не волнуйся, я всегда рассказываю о тебе только самое хорошее, — спешит младший его успокоить, на что Хёнджин, почувствовавший непонятный укол за рёбрами, лишь глаза закатывает, откидываясь на мягкую спинку дивана и спеша отмести в сторону лишние мысли. — Когда ваше выступление? — спрашивает он, меняя тему, как только слышит, что музыка, до этого игравшая на фоне, стихает, а по залу проходится волна редких аплодисментов, провожающих со сцены выступивших ребят. Поворачивая голову, Хёнджин тоже негромко аплодирует, после чего Крис возвращает его внимание. — Мы сразу за ними, — отвечает он, кивая в сторону пятерых парней, что выходят на сцену, сменяя предыдущую группу, и принимаются настраивать инструменты. — Но у них, вроде как, только две песни. Это не займёт много времени. — Надеюсь, Минхо успеет как раз к нашему выходу, — тянет Джисон в этот момент, бросая беглый взгляд на время на телефоне и заставляя что-то внутри Хёнджина рухнуть вниз под тяжестью гравитации, и он не знает, как долго ему придётся жить с этой болью, что каждый раз вспыхивает как по команде от одного только упоминания чужого имени. — Он должен быть с минуты на минуту, — вставляет своё слово Чанбин, медленно потягивая пиво, и как раз в этот самый миг за их спинами сквозь сторонний шум, звуки настраиваемой на сцене гитары и смех посетителей за соседним столиком вдруг раздаётся голос, звучание которого вызывает в голове короткое замыкание и разносится током по венам, концентрируясь где-то в районе солнечного сплетения. — Простите за опоздание, — произносит Минхо, сразу же привлекая всеобщее внимание, и Хёнджин ничего не может с собой поделать, когда резко дёргается, выпрямляя спину и сводя лопатки от того, что чужой взгляд ощущается почти физически. Он не находит в себе сил обернуться. Когда остальные ребята поднимаются со своих мест, чтобы поприветствовать Минхо рукопожатием, он может лишь снова поникнуть плечами в попытке уменьшиться до несуществующих размеров и максимально вжаться в диван, как если бы это помогло ему раствориться. Сердце в груди стучит с небывалой скоростью, едва рёбра ему не выламывает, сотрясая гулкими перестуками все его и без того павшие внутренние крепости, и он запоздало — с чувством сгущающегося в груди ужаса — осознаёт, что единственное свободное место остаётся подле него. Нет. Нет нет нет нет. Хёнджин поднимает беспомощный взгляд на Феликса, который смотрит на него в ответ сначала как-то сочувственно, после — непонимающе, и по итогу причина закравшегося на дно хёнджиновых глаз страха наконец до него доходит, но происходит это слишком поздно, чтобы можно было что-то исправить: Минхо уже подходит к столику, и Хёнджин, собрав остатки самообладания, наконец поднимает голову, словно бы из самых последних сил пряча переполняющие его эмоции за маской напускных. Джисон говорит Минхо что-то в этот момент, но голос его звучит для Хёнджина будто сквозь толщу воды и разобрать его слова не получается. Да и не то чтобы сильно хочется. Всё, чего Хёнджину хочется, — это исчезнуть. Согнуться пополам и соскользнуть в стык между сидением и спинкой дивана, срастись с обивочным материалом да провалиться сознанием в успокаивающую тьму, разорвав с внешним миром все связи. Но всё, что Хёнджин может, — это молча принимать судьбу и делать вид, будто его нисколько не ранит доселе незнакомый холод в глазах, что до этого всегда смотрели на него лишь с неизменным теплом. «Я постоянно причиняю ему боль» «И я уже причинил её столько, что он вряд ли когда-нибудь сможет посмотреть на меня, как прежде» Хёнджин обнаруживает себя готовым позорно расплакаться, когда Минхо садится рядом, но всё равно ощущается далёким настолько, что возникает стойкое ощущение: протяни Хёнджин к нему сейчас руку — та попросту пройдёт насквозь, и от этого больнее всего. Как чудовищно мало им было нужно, чтобы снова перестать существовать друг для друга. Минхо именно так себя и ведёт: будто Хёнджина не существует, будто тот не сидит сейчас рядом и на части не распадается под приливными силами собственных деструктивных чувств, что штормят внутри песчаными бурями, разрушая его дюйм за дюймом от невозможности более вести борьбу с его израненным сердцем, продолжающим рваться к человеку, от которого отделяют сантиметры пространства и световые годы непонимания. Хёнджин сам во всём виноват. В конце концов, этого он и добивался и заслуживает прожить в этих муках остаток вечности, однако Минхо этого не заслужил совершенно, вот только младший всё равно чувствует, как боль исходит от того почти ударными волнами, как проникает под кожу и ощущается на всех уровнях настолько отчётливо, будто эта боль — его собственная, будто её источник находится где-то в глубине и распространяется по телу неистовой ломотой, едва не выворачивающей наружу костями. Видеть, как старший напряжён и как всеми возможными способами пытается не смотреть в его сторону, не говорить с ним, не обращать на него ровным счётом никакого внимания, — тяжело. Хёнджин наивно полагал, что ему под силу вынести эту изощрённую пытку, но в действительности это намного выше всех его сил. — Я уже начал волноваться, что ты не придёшь. К Хёнджину постепенно возвращается способность реагировать на внешние раздражители и распознавать голоса, и он поднимает блёклый взгляд на Джисона, мысленно призывая себя сжать зубы и терпеть, чего бы это ни стоило. — Как я мог такое пропустить? — ответ Минхо звучит глухо из-за того, что парни на сцене начинают исполнять свой кавер на песню, которую Хёнджин не узнаёт, но слова которой тотчас отзываются в груди колючей болью. «Ты обнажил меня слой за слоем, И смотрел, как я медленно исчезал, пока тянулся к тебе, Ты был скован страхом» Предел его выдержки расходится и трещит по швам, заставляя Хёнджина с усилием впиться ногтями в ладони в попытке сдержать себя, чтоб не завопить вместе с голосами в своей голове. — Тем более, я смерть как хочу увидеть Чанбина в действии, — продолжает Минхо тем временем с коротким смешком, но то, как он разговаривает, как держит взгляд, как напрягает плечи, пытаясь сохранять дистанцию, выдаёт, что внутри у него буря похлеще, чем у самого Хёнджина, и это ранит последнего без ножа, расковыривая ему подчистую все вкривь заштопанные раны. — А что, Чанбин тоже поёт? — вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает себя остановить, и всё было бы не так плохо, если бы этот вопрос был задан в толпу, а не Минхо напрямую. Ему совершенно плевать, поёт ли Чанбин, играет или просто пришёл поддержать остальных парней — у него не было ни единой причины этим интересоваться, но с появлением Минхо боли в груди вдруг стало так много, что внутренние системы полетели каскадным сбоем, на миг лишив его контроля на собственными действиями и словами. На мгновение все затихают, обращая на него взгляд, словно впервые видят или вдруг коллективно вспоминают о его существовании, и Хёнджин вдруг ощущает на себе всю тяжесть, всё отчаяние людского мира, что собирается горьким налётом на поверхности языка, отрезвляя, точно ударом тока. «Ты забрал с собой всё, что у меня было, Но я, превозмогая боль, продолжал тянуться сквозь твоё молчание» — Он наш барабанщик, — отвечает Сону, когда тишина становится почти напряжённой, потому что Минхо в его сторону по-прежнему даже не смотрит, хоть и сидит совсем рядом. Хёнджин опускает взгляд на собственные колени и прячет меж ними ладони, пытаясь унять заметную дрожь. — Поёт у нас, в основном, только Хани, — поддерживает беседу Джуён, развеивая повисшую над их столиком неловкую атмосферу, и Хёнджин непременно почувствовал бы благодарность за это, если бы ощущение тотальной беспомощности не перекрывало всё остальное. — И Крис, — добавляет Сону. — Криса вообще в расчёт брать не нужно, — подхватывает волну Чанбин, показательно цокая. — Он у нас одновременно и барабанщик, и гитарист, и вокалист, и композитор. Порой я задаюсь вопросом, зачем ему мы. Беседа вновь возвращается в привычное русло и становится оживлённой, наполненной смешками и недовольными возгласами, а Хёнджин снова уносится мыслями куда-то за пределы земной орбиты, снова вжимается в спинку дивана в тщетной попытке слиться с ней в единое целое, не отсвечивать, не реагировать на холод, что источает сидящий подле него Минхо. «Я пытался найти ответы в твоих страхах, Но всё исчезло в тот же миг, как мы обрели друг друга. И ты забрал с собой всё, что у меня было» И не вслушиваться в слова исполняемой на сцене песни. Судорожно прикрывая глаза, Хёнджин в тысячный раз прокручивает в голове их с Минхо последний разговор в библиотеке, все слова, что наговорил ему в порыве эмоций, и ощущает, как от болезненных воспоминаний снова начинает разваливаться на части. «Теперь я сломлен, и мне не справиться самостоятельно. Я должен получить ответ: сдашься ли ты или найдёшь в себе смелость бороться за нас до конца?» Хёнджин чувствует, как к горлу от переизбытка разом нахлынувших эмоций подступает ком, что перекрывает доступ к кислороду, и как раз в этот момент песня заканчивается, вызывая в зале новую волну аплодисментов. — Мы следующие, — напоминает Крис, спешно поднимаясь с дивана. Вслед за ним со своих мест поднимаются и остальные, и Хёнджин едва давит в себе порыв схватить кого-нибудь из них за руку и попросить увести отсюда подальше, потому что в голову вдруг ударяет запоздалым осознанием, что пока те будут выступать на сцене, они с Феликсом и Минхо останутся сидеть здесь втроём. — Пожалуйста, хлопайте нам, если больше никто не будет, — тянет Джуён, хватая чехол со своей гитарой и закидывая тот за плечо. — Брось, — отвечает Чанбин, выпячивая грудь и напуская на себя самый горделивый свой вид. — Мы разбавим этот тоскливый вечер настоящей музыкой. — Вот это я называю настроем, — Чан улыбается своей заразительной улыбкой, светя ямочками на щеках, и ребята заметно расслабляются, начиная удаляться в сторону сцены друг за другом в приподнятом настроении. — Удачи, — тянет Минхо им вслед, на что парни синхронно отвечают благодарностью, не оборачиваясь, и только Джисон чуть замедляет шаг, бросает взгляд из-за плеча, задерживая тот на Минхо, и слабо ему улыбается. С трудом, но Хёнджин давит разбушевавшееся внутри противное чувство и вжимается в диван ещё теснее, чтобы не перекрывать собой чужой зрительный контакт, сам факт которого его не то злит, не то огорчает, не то всё сразу. Когда парни выходят на сцену, за их столиком образуется почти гробовое молчание. Хёнджин не знает, что с собой сделать и куда себя деть от собственных мыслей и чувств, которые обостряются максимально в тот момент, когда он ощущает, как Минхо чуть поворачивает голову в его сторону и безмолвно смотрит на него с пару секунд, наверняка подмечая и сдавленную позу, и чуть дрожащие руки, и взгляд, опущенный строго на колени. Что-то в воздухе щёлкает, сопровождаемое чужим еле слышимым выдохом, прежде чем старший вдруг поднимается и пересаживается на диван подле Феликса, заставляя тем самым Хёнджина едва не взвыть на исходе лёгких. Ранит даже не тот факт, что Минхо демонстративно отсел от него, а понимание, что сделал тот это ради него, ради того, чтобы он перестал трястись и топить себя попытками срастись с диваном, чтобы позволил себе хоть немного расслабиться и задышать свободней без чужой непосредственной близости, и Хёнджин, поднимая голову и пересекаясь взглядом с растерявшимся Феликсом, видит, что так оно и есть. Даже сейчас, даже после того, что Хёнджин сделал, после всего дерьма, что наговорил ему в библиотеке, Минхо продолжает о нём заботиться. Но теперь он снова на него не смотрит, повернув голову в сторону сцены, где парни как раз заканчивают настраивать инструменты и подгоняют по высоте расположенную в центре стойку микрофона. Устремляя взгляд в том же направлении, Хёнджин видит, как Джисон берёт в руки гитару, поправляя ремешок на плече, и выходит вперёд к краю сцены, приветствуя посетителей с широкой улыбкой на губах. Хёнджин помнит, что по программе они должны сначала исполнить несколько каверов, а после перерыва перейти к своим авторским песням, одна из которых посвящена Минхо. И только мысль об этом заставляет Хёнджина сдавленно закусить губу и почувствовать на дне диафрагмы жжение от неистового порыва встать и пуститься в бег — прочь из этого клуба, прочь от Минхо, от Джисона, от понимающего взгляда Феликса, от собственных чувств и мыслей, не дающих ему покоя. Он не справляется. Ребята тем временем начинают играть вступление первой песни, а после мелодичный голос Джисона разносится по залу, заставляя Хёнджина, вслушивающегося в слова, гулко выдохнуть. «У меня был сон, в котором я топил всех, кого когда-либо любил, Я опустошён внутри так сильно, как ещё никогда не был, Я чувствую тревогу, которая поглощает меня целиком, Я заплатил за всё на этот раз» Эта лирика въедается ему в мозг, зарывается куда-то под кожу, под рёбра, распространяется вместе с кровью по жилам в каждый участок тела, и Хёнджин не знает, куда от всего этого спрятаться. Он совершенно не замечает, как одна песня сменяет другую, как люди в зале заходятся в овациях, прежде чем Джисон, кланяясь и по-прежнему широко улыбаясь, объявляет о пятнадцатиминутном перерыве. — Одну из следующих песен, что мы исполним уже после небольшого перерыва, я написал для особенного человека, — говорит он, вызывая бурную реакцию зала и довольно щуря глаза, на мгновение бросая взгляд в сторону их столика, и Хёнджин чувствует в этот момент, как его начинает мутить. — Надеюсь, ему и вам она понравится. Пожалуйста, ожидайте! Резко поднимаясь с дивана на ватных ногах, Хёнджин ловит на себе взгляды: Феликс спрашивает одними губами: «что с тобой?», порываясь подняться следом, но всё, что в этот момент имеет значение, — это то, что Минхо тоже на него смотрит, и впервые за вечер в его глазах мелькает что-то знакомое, что-то, находящее отклик за сердцем и пускающее ток по венам. Хёнджину хочется подойти к нему, рухнуть перед ним на колени и взмолить о прощении. Хочется взять за руку, сжать его пальцы своими и спрятаться в его объятиях от всего мира. Хочется исправить всё, что он натворил, забрать себе его боль и пообещать больше никогда не причинять подобной, но вместо этого он бормочет о том, что отойдёт в уборную, стремительно разворачивается на пятках и под оглушительные аплодисменты зала бредёт наугад прочь, чувствуя необходимость уйти от шума, от людей и хоть как-то привести мысли в порядок. В уборной он выкручивает кран с холодной водой едва не до упора. Умывается, жмурясь и пытаясь восстановить сбитое дыхание, а после дверь резко открывается, и внутрь вваливается счастливый, улыбающийся от уха до уха Джисон. — Вот ты где! — тянет тот, становясь рядом у зеркала, чтобы подправить чуть поплывший макияж. — Как тебе наше выступление? Думаю, мы зажгли. И поначалу за собственными бурными эмоциями младший совершенно не замечает, что Хёнджин в этот момент смотрит на него взглядом, вобравшим в себя всю горечь мира, а после, наконец улавливая это в отражении, поворачивается с чуть сведёнными бровями и неожиданно прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу, спрашивая: — Ты в порядке? Выглядишь неважно. «Чувствую себя ещё хуже» — хочется ответить Хёнджину, но он прикусывает язык с настигающим пониманием, что это, вероятно, его последний шанс попробовать всё исправить. Последний шанс проявить смелость. — Хёнджин, ты меня пугаешь, — тем временем лицо Джисона мрачнеет от явного беспокойства, и он подходит чуть ближе, заглядывая ему в глаза. — Что такое? Тебе плохо? Делая судорожный вдох-выдох, Хёнджин, наконец, произносит: — Могу я попросить тебя кое о чём? Джисон хмурится ещё больше — на дне его глаз в этот момент мелькает что-то неуловимое — а после коротко кивает. — Конечно. О чём? И голос Хёнджина неожиданно совсем не дрожит, когда он, выдержав паузу, озвучивает то, что всё это время болезненно пульсировало внутри. — Песня, которую ты написал для Минхо, — говорит он, замечая, как быстро меняются эмоции на чужом лице. — Пожалуйста, не исполняй её.