Падение

      

* * *

На какое-то мгновение, растягивающееся будто на целую вечность, в воздухе повисает звенящее, почти гробовое молчание. Джисон смотрит на него так, словно пытается заглянуть куда-то в самую душу и вытрясти ту наизнанку со всей подноготной, со всеми страхами и тревогами, со всем, что Хёнджин долгое время от него скрывал, а после, наконец, подаёт голос: — Ты назовёшь причину или мне начать строить предположения? — спрашивает, но Хёнджин, сколько бы ни пытался, не находит в себе сил для ответа и лишь смотрит на младшего беспомощным, загнанным взглядом, выражающим вселенскую скорбь, потому что ком поперёк горла не позволяет даже вздоха сделать без выламывающей рёбра боли, и ему кажется, что если он сейчас откроет рот, то попросту разрыдается. Зайдётся в неконтролируемой истерике от распирающего изнутри чувства вины и уже не сможет собрать себя по частям. Джисон находит ответ в его молчании почти сразу. Может, потому что всегда отличался особой проницательностью, может, потому что помимо прочего знает его лучше всех остальных, и былое беспокойство, с которым он смотрел на него минутой ранее, медленно исчезает вместе с остальными эмоциями на его лице, которое начинает выражать пугающе спокойное, почти равнодушное понимание. — Значит, второе, — усмехается Джисон горько, уводя взгляд в сторону, чем заставляет Хёнджина почувствовать переполняющее его желание переиграть последние три минуты, вернуться назад во времени и не заводить этот разговор, ничего не говорить Джисону, даже если остатки здравого смысла продолжают повторять, что молчать было больше нельзя. — Прости, я должен был рассказать тебе раньше, — шепчет он одними губами, потому что голос всё-таки предательски дрогнет и ломается, и вся былая уверенность улетучивается из его слов так, словно её никогда и не было. — Хани, мне правда очень… — Жаль? — младший не позволяет договорить, снова смотрит в глаза, в которых концентратом тьмы сгущается очевидная злость. — Мне не нужна твоя жалость, Хёнджин, — чужие слова звучат резко, заставляя Хёнджина ощутимо вздрогнуть. — Возможно, ещё месяц назад моя реакция могла быть иной, но теперь я даже близко не хочу слушать твои оправдания. Месяц назад? Хёнджин теряется, уставившись на Джисона широко распахнутыми глазами в искреннем непонимании, пока на смену тому не приходит жуткое, леденящее кровь осознание, вместе с которым что-то за рёбрами вдруг обрывается с оглушительным треском, заставляя его чуть пошатнуться. — Ты… — он осекается, чувствуя, что вот-вот задохнётся. — Ты знал? И первые несколько мгновений по лицу Джисона невозможно что-либо понять. Эмоции на нём снова делаются нечитаемыми, а после он, склонив голову к плечу, чуть сощуривает глаза и кривит губы в недоброй ухмылке. — А ты всерьёз полагал, что я ни о чём не догадаюсь? — спрашивает, имитируя удивление. — Неужели действительно считаешь меня идиотом? — смешок. — Даже не знаю, стоит ли мне оскорбиться. Хёнджину кажется, что в этот самый момент его мир окончательно рушится, летит обломками и валится тяжёлым каскадом ему прямо на плечи, равняя с землёй всё, во что он имел обыкновение верить. Всё, что до этого удерживало его от падения с обрыва прямиком в беспросветную тьму, которая теперь цепляется за него с отчаянностью утопающего и тянет всё глубже и глубже, не оставляя ни шанса на спасение. — Как давно? — хрипит он глухо на выдохе, пытаясь не рухнуть на пол. — Как давно что? — спрашивает Джисон без интереса. — Как давно я в курсе, что ты встречался с моим бывшим за моей спиной? — Хани, я не… — пытается объясниться Хёнджин, но младший снова его перебивает. — Я ведь сказал, что не хочу ничего слышать, — говорит тот с нажимом, и голос его вновь сквозит раздражением. — Тем более, оправданиями уже ничего не исправишь. Я знал всё с самого начала, Хёнджин. С того дня полтора года назад на вечеринке Чана, когда у тебя хватило наглости спросить у моего на тот момент парня, любит ли он меня, — с каждым его словом собственная беспомощность начинает ощущаться отчётливей, и горький привкус отчаяния на языке становится почти невыносимым. — А знаешь, что самое забавное? — Джисон снова усмехается, выдерживая небольшую паузу. — Тот факт, что Минхо тебе тогда не ответил, не ранил меня так сильно, как осознание, что человек, которому я доверял больше, чем кому-либо ещё, столько времени врал мне в лицо. И когда он это произносит, Хёнджина словно бьют со всего маху под дых, заставляя его лишь усилием воли перебороть в себе неистовое желание согнуться пополам и завопить на исходе лёгких. — Я чувствовал себя преданным и униженным, потому что в то время как я рассказывал тебе абсолютно всё, ты хранил от меня секреты и лгал, глядя мне прямо в глаза, — продолжает Джисон, и боль в его словах, в его пронзительном взгляде, в едва уловимой дрожи его голоса ощущается, как своя собственная. — Почему ты не сказал мне? — спрашивает младший почти беззвучно. — Почему тогда, два года назад, ты не сказал, что у тебя тоже были чувства к Минхо? Снова теряя себя в тщетных попытках собраться с мыслями и ответить хоть что-то, Хёнджин прикусывает губу до боли, потому что в глазах начинает щипать предательской влагой, и ему кажется, словно он в ничтожном полушаге от нервного срыва. И по ощущениям проходит почти целая вечность, прежде чем он находит в себе силы спросить: — А как бы ты поступил на моём месте? — на что Джисон, поджав губы, лишь медленно качает головой. — Я бы сказал, Хёнджин, — отвечает он спустя пару мгновений. — Я был бы честен с тобой, чтобы потом, когда правда всё равно бы всплыла на поверхность, ты не испытывал грёбаную вину за то, что твой лучший друг решил пожертвовать ради тебя своими чувствами, хотя ты никогда этого не просил, — и каждое его слово летит в Хёнджина, словно выпущенная в упор пуля, раня намного сильнее и намного глубже, чем можно было представить, потому что Хёнджин встречает их без знамён, и ему нечем прикрыть своё израненное, обливающееся кровью, едва бьющееся сердце, принимающее на себя весь удар. — И я бы всё понял, если бы ваши с Минхо чувства не были взаимны с самого начала, — продолжает Джисон тем временем. — Но ты же у нас чёртов благотворительный фонд, разве нет? — вновь криво усмехается. — Решил уступить мне парня, заведомо влюблённого в тебя, и ждал, что я скажу тебе «спасибо»? — его голос, выдавая нервозность, звучит выше. — Подарить безногому кроссовки и то более человечный поступок, — он вновь замолкает, заглядывая Хёнджину в глаза словно в желании убедиться, что ему достаточно больно. — И говоря обо всём этом сейчас, я не могу поверить, что действительно чувствовал вину перед тобой, потому что на самом деле ты редкостная мразь. Наконец старший чувствует, как слёзы, что он всё это время сдерживал из последних сил, срываются с ресниц и, обжигая кожу, бегут вниз по щекам, потому что он был совершенно не готов, потому что не знал, что жечь будет настолько сильно — до малодушного желания пустить себе пулю в висок, был бы при себе пистолет, и положить конец этой пытке. — Ты не можешь так говорить, — шепчет Хёнджин, задыхаясь от боли. — Я не… Вы были… — слова никак не складываются в предложение. — Ты сам говорил о том, что у вас с Минхо была особая связь, — ему требуется выдержать небольшую паузу, чтобы вернуть себе способность мыслить. — Я видел, как сильно он тебе нравился. Я видел, что вы тянулись друг к другу. Что я должен был сделать? — вопрос срывается с губ, точно отчаянный крик, потому что он на грани грёбаной истерики. — Последнее, чего я хотел, — это препятствовать твоему счастью. И он видит, как лицо Джисона перекашивает от злости после его слов. — Какое к чёрту счастье, Хёнджин? — Джисон подступает ближе, пугая тьмой разъярённого взгляда. — Боже, раскрой, наконец, глаза и посмотри, что происходит. Думаешь, я счастлив? Думаешь, ты совершил благое дело? — спрашивает, и на его шее от напряжения вздуваются вены. — Как доблестно с твоей стороны. Я только одного понять не могу: какого хрена? Какого хрена сначала ты якобы не хочешь препятствовать моему счастью, ставишь мои чувства выше своих, а спустя пару месяцев после нашего с Минхо расставания сам втайне строишь с ним отношения, уверяя меня, что возвращаться к бывшим — грех, что Минхо ужасный человек, и кивая болванчиком на все мои слова о том, как сильно я хочу вернуть его? Под конец чужая речь становится почти неразборчивой, и Хёнджину на мгновение начинает казаться, будто Джисон говорит с ним, находясь в соседней комнате, потому что высокочастотный белый шум в голове оглушает, и он не знает, что со всем этим делать. — Всё не так… — только и может он из себя выдавить, обороняясь, но понимая с полной ясностью мыслей, что всё именно так и есть. — Разве? — спрашивает Джисон, не веря ему ни капли. — Почему тогда ты так долго молчал? Почему не признался раньше? Хёнджин судорожно поджимает губы и опускает глаза, потому что сам не знает ответов на эти вопросы. Потому что когда все вокруг твердили ему о необходимости рассказать Джисону всю правду, пока ещё не было слишком поздно, он выбирал прислушиваться лишь к собственным страхам. — Я пытался, Хани, — шепчет он слабо на грани слышимости, не видя ничего из-за слёз. — Я правда пытался найти в себе смелость сделать это в тот же миг, как мы с Минхо… — он осекается, переводя дыхание. — Я не смог, мне очень жаль, — заканчивает ещё тише, звуча почти безнадёжно. — Я слишком боялся потерять нашу дружбу. На словах о дружбе губы Джисона трогает издевательская улыбка. — Дружба… — повторяет он, качая головой и толкая язык за щёку, словно впервые слышит что-то настолько абсурдное. — В итоге ты похерил вообще всё, Хёнджин, — заключает, своими словами вгоняя деревянный кол старшему прямо в сердце. — Мне просто интересно, ты планировал скрывать ваши с Минхо отношения до конца жизни? — спрашивает, но, не дожидаясь ответа, сразу усмехается. — Ах, нет, — тянет нараспев. — Я знаю. Ты планировал повторить свою рабочую схему, — фраза прерывается тяжёлым вздохом, и то, что он говорит дальше, заставляет Хёнджина в ужасе замереть: — Удивительно, как легко было предугадать твои действия, — хмыкает Джисон так, будто говорит о погоде, пока старший чувствует, как внутренности от болезненного осознания сковывает толстой корочкой льда. — Ты сделал ровно то, чего я от тебя ожидал. Чужие слова звенят в ушах на высоких частотах, подчас заглушая всё остальное, и Хёнджину кажется, что дальше уже просто некуда, что это его чёртов предел, который он успел пересечь за сегодняшний день бесчисленное множество раз, и теперь на нём живого места не осталось. Он отказывается верить в это. Отказывается верить, что это реальность, а не страшный сон, от которого никак не получается проснуться, ведь в жизни так не бывает, правда? Ведь должен же быть конец у этого испытания на выдержку, должна быть черта, за которой боль попросту перестаёт ощущаться такой зубодробительной. Он ведь не грёбаный сверхчеловек, и на то, чтобы вынести всё это сейчас, у него попросту не осталось никаких сил. — Так всё это было ради мести? — спрашивает Хёнджин так, словно вот-вот задохнётся. — Все твои слова о Минхо, — уточняет. — Всё это ради того, чтобы мне отомстить? Заставить меня поверить в то, что ты хочешь вернуть ваши отношения, чтобы я тоже чувствовал вину? Он смотрит на Джисона и мысленно взывает к небесам мольбами, чтобы тот опроверг его слова, чтобы сказал, что это не так, что это неправда, но младший молчит, глядя на него в ответ неотрывно, а после спрашивает: — В праве ли ты меня за это судить? — заставляя Хёнджина ощутить, как рубятся все канаты, что до этого момента удерживали его в реальности. — Ты не собирался возвращаться к нему, — шепчет он, сникая плечами, словно если ещё раз произнести это вслух, в это будет легче поверить, но на самом деле получается лишь причинить себе ещё больше боли, которая переливается через край в тот момент, когда Джисон, склонив голову к плечу, произносит елейно: — Почему же? — глядя с ухмылкой. — Ты ведь так доблестно отказался от него ради меня. Причём уже во второй раз, — и Хёнджин едва давит неистовое желание закрыть уши ладонями или сразу оглохнуть, чтобы не слышать всего этого. — Только на сей раз я действительно этого хотел и не стану упускать возможность. Ты ведь бросил его, да? — чужой голос пропитан концентрированным ядом, что зарывается под кожу, проникает в кровь и принимается отравлять старшего изнутри. Обводя его знающим взглядом, Джисон продолжает: — Это произошло после нашего разговора в библиотеке, — и втаптывает окончательно. — Нужно было всего лишь чуть-чуть на тебя надавить — вот и вся твоя любовь. Хёнджин действительно не понимает, каким образом продолжает держаться на ногах и откуда в нём берутся силы, чтобы не разойтись по швам и не осыпаться истлевшим пеплом Джисону прямо под ноги, потому что болит, блять, настолько неистово и везде, что он едва не теряет сознание. С чувством, словно потерял всё, что имел, Хёнджин интересуется слабым, вымученным голосом: — Зачем тебе это? — на что Джисон лишь вскидывает брови, имитируя непонимание. — Зачем что? — звучит от него издевательски. — Снова начнёшь заливать мне о том, как глупо возвращаться к бывшим? — он открыто смеётся, облокачиваясь поясницей о тут же расположенную раковину, и складывает руки на груди. — Или думаешь, что Минхо не будет со мной, потому что по-прежнему без памяти влюблён в тебя? — чужие слова вспарывают, точно скальпелем, все старые раны и щедро наносят новые. — В прошлый раз ему это не помешало, что помешает сейчас? Этого вопроса Хёнджин и боялся больше всего остального, потому что сам задавался им неоднократно с того самого момента, как Минхо впервые его поцеловал, и теперь этот праведный, почти животный страх бьёт по нему с новой, доселе невиданной силой, заставляя его ощутить крайнюю степень тупого, летаргического отчаяния. — Ты ведь сам с ним расстался, — тянет он почти беззвучно, замечая, как в чужих глазах на секунду мелькает эмоция, идентифицировать которую у него не выходит, но Джисон, впрочем, быстро берёт себя в руки, возвращая лицу былое беспристрастное выражение. — Да, — младший прикусывает губу, уводя задумчивый взгляд в сторону. — Тогда я заставлял себя думать, что принял самое правильное решение в своей жизни, — его голос звучит отдалённо, словно он сам возвращается воспоминаниями к тому дню, и какое-то время молчит, не то обдумывая дальнейшие слова, не то теряясь в собственных мыслях, прежде чем, чуть встряхнув головой, продолжить: — Мне было хреново, — с тихим смешком. — Но я кормил себя мыслью, что достоин гораздо большего. Достоин кого-то лучше парня, которого мне уступили из жалости и который видел во мне лишь запасной вариант, — на этих словах его глаза вновь находят хёнджиновы, и у последнего возникает стойкое ощущение, будто он летит вниз головой в какую-то пропасть и не может остановиться. — Потому что догадаться о его чувствах к тебе было чудовищно просто, — звучит от Джисона очередная усмешка, и горечи в ней на этот раз намного больше обычного. — Особенно после того, как тот без раздумий предложил выбрать камелию в качестве дизайна для подвески на твоём браслете, — младший демонстративно бросает взгляд на его запястье, тонкая серебряная цепь на котором вдруг словно раскаляется и тяжелеет настолько сильно, что руку простреливает ощутимой, почти физической болью. Вновь поднимая глаза, Джисон продолжает: — Особенно после того, как однажды я нашёл твоё фото в галерее его телефона, которое лежало единственным в отдельной папке, — и на этих его словах Хёнджина вдруг отбрасывает к моменту в комнате Минхо, когда он увидел рамку со своим фото на его рабочем столе. — Уже тогда мне стоило спросить его об этом напрямую, но я молчал, — чужой голос звучит тише. — Просил себя не делать поспешных выводов и не надумывать лишнего, хотя всё было кристально ясно. — Наверное, на каком-то подсознательном уровне я всегда знал, что был для него простым утешением, — произносит Джисон, поджимая губы. — Наверное, я был не против такого расклада, потому что думал, что со временем для него перестанешь существовать только ты, — Хёнджин слушает чужое откровение с ощущением, как рёбра выламывает неистовой болью, и груз вины за то, через что он заставил пройти и Минхо, и Джисона, не покидает его ни на миг. — Но потом случился ваш разговор у Чана, и тогда я узнал, что у тебя тоже были чувства к Минхо, — младший качает головой, словно сам всё ещё не может до конца в это поверить. — Это многое изменило, Хёнджин. Я был настолько подавлен и растерян, что даже злиться на тебя не мог, — выдыхает, выдерживая паузу. — Злость приходила постепенно вместе с осознанием, что на самом деле между вами произошло. Джисон снова замолкает, нервно зарываясь пальцами во взмокшие волосы, и та боль, которой пропитаны его движения, находит свой отклик у Хёнджина в груди, за которой ноет так неистово сильно, что дышать становится в разы трудней. — И с того вечера уже ничего не было, как прежде, — младший вновь обретает способность говорить. — Мне стало тяжелее скрывать ревность. Думаю, Минхо понимал, что я начинал догадываться о его чувствах, потому что мимолётные разговоры о тебе стали появляться чаще, — его губы вновь трогает кривая ухмылка. — Я смотрел на его реакцию: он пытался всеми силами избегать упоминания о тебе, и тогда я подумал, что устал унижаться, — своими словами Джисон не щадит ни себя, ни еле стоящего на ногах Хёнджина, который продолжает сознанием падать всё глубже и глубже в какую-то беспросветную тьму. — Когда я его бросил, наговорив что-то о том, что мы перестали друг друга понимать, он не просил остаться, — в этот момент лицо Джисона снова становится пугающе пустым, не выражающим абсолютно ничего, как если бы он просто зачитывал инструкцию к лекарству, но его глаза, что смотрят на Хёнджина в упор, всё выдают. — Только смотрел виновато, с вселенским сожалением во взгляде, невербально извиняясь за то, что не смог полюбить, — Хёнджину вдруг кажется, что если он продолжит всё это слушать, то его попросту разорвёт и размажет по границам реальности, но Джисон словно бы и вовсе этого не замечает, продолжая мучительно медленно, распарывая по краям, его убивать. — Первые месяцы я злился на себя. На Минхо злился тоже, хотя понимал, что сам позволял ему пользоваться собой, как болеутоляющим, — его голос дрогнет, а брови непроизвольно сводятся к переносице, словно он пытается бороться с собственными эмоциями, которые переполняют его в тот момент, когда он плюёт: — Но на самом деле всё это время я должен был злиться на тебя. И то, как меняется его интонация, как в глаза возвращается уже знакомая злость, граничащая сейчас едва ли не с лютой ненавистью, не остаётся незамеченным, даже если Хёнджин по-прежнему ослеплён собственной болью, пульсирующей на дне диафрагмы сгустком какой-то концентрированной тёмной энергии. Джисон продолжает смотреть на него неотрывно, словно упиваясь выражением летаргического отчаяния на его лице. — Я наконец пришёл к этому, когда месяц назад увидел вас в коридоре. И когда две недели назад увидел вас целующимися в аудитории. И в этот момент оглушительной громкости «бум» разносится у Хёнджина в голове, заставляя его на тотчас подогнувшихся ногах едва не упасть навзничь и не разбиться вдребезги. Всё, что он может, — это отступить ещё на шаг и прислониться спиной к стене, потому что бороться с силами гравитации он больше не может. — Я всё ждал, что ты расскажешь мне правду, — продолжает Джисон, не щадя. — Но раз для тебя наша дружба — пустой звук, я тоже в стороне не останусь, — и горечью его слов можно отравить всё население планеты, понимает Хёнджин, будучи не в силах сказать младшему хоть что-нибудь в ответ. Сейчас он сконцентрирован лишь на необходимости остаться после всего этого разговора в живых, потому что своей следующей фразой Джисон совершает контрольный выстрел прицельно на поражение: — Даже если Минхо не будет со мной — с тобой он не будет тоже: ты ведь снова сам всё разрушил, — растягивая губы в улыбке, пока Хёнджина разрывает приливными силами изнутри. — А он достоин кого-то лучше тебя. Ты постоянно причиняешь ему боль, какая любовь это перекроет? Джисон снова замолкает. Ждёт ли он, что Хёнджин ему что-то ответит, или просто собирается с мыслями, — непонятно. Понятно лишь то, что старший, видимо, действительно всё это заслужил, иначе как объяснить, что за последние три дня он испытал столько боли, сколько другие не испытывают за всю жизнь? — Но если ты действительно любишь его, — проходит вечность, прежде чем Джисон вновь нарушает тишину, и голос его звучит предупреждающе. — То перестанешь травить ему жизнь своим присутствием в ней. Вместе вы не будете счастливы, потому что если я был для него болеутоляющим, ты — его чёртова опухоль. С этими словами Джисон покидает уборную, оставляя Хёнджина давиться последствиями причинённых им разрушений.