Падение

      

* * *

Хёнджину требуется вечность, чтобы собрать себя по частям, и ещё столько же, чтобы вновь обрести способность осознавать мир вокруг, дышать и твёрдо (насколько это возможно) стоять на ногах. Голос Джисона продолжает звенеть в ушах высокочастотным шумом, ковырять глубокие рубцы на сердце, проникая инфекцией в кровоток и растекаясь по жилам концентратом боли; превозмогая желание согнуться пополам от того, насколько сильно этой болью его дробит изнутри, Хёнджин снова подходит к раковине, склоняясь над ней низко с зажмуренными глазами, и именно таким — морально уничтоженным, размазанным по границам реальности — его находит Феликс. — Хёнджин, — пропитанный тревогой голос звучит у самого уха, и на плече ощущается цепкая хватка чужой ладони. — Хёнджин, что случилось? Ты… — осекаясь, — ты что, плачешь? И если бы Феликс не задал этого вопроса, Хёнджин бы и не заметил горячей влаги, которая, размыв видимость, срывается крупными каплями с ресниц в раковину (прямо как он с края пропасти) и тут же сливается с мощным потоком холодной воды, кран с которой выкручен им до упора. Принявшись яростно утирать слёзы рукавом худи, Хёнджин закрывает кран и выпрямляется, невольно пугаясь собственного отражения в зеркале: кожа в уголках глаз воспалилась и покраснела, щёки покрыл нездоровый румянец, ранка на нижней губе лопнула от частых покусываний, и теперь там выступает капля крови; Хёнджин проводит по ней языком и, наконец, разворачивается к Феликсу, который смотрит на него обеспокоенным взглядом, ожидая хоть каких-либо объяснений, вот только объясняться — это последнее, чего Хёнджину сейчас хочется, поэтому он говорит: — Я в порядке, — видя по выражению лица младшего, что тот ему ни капли не верит. — Я в порядке, правда, — повторяет Хёнджин и для пущей убедительности тянет уголки губ в слабой полуулыбке. — Просто неважно себя чувствую. Наверное, что-то не то съел. Феликс скептично вскидывает бровь. — Завязывай пиздеть, Хёнджин, — говорит тот, качая головой. — Я столкнулся с Джисоном по пути сюда, но он пронёсся мимо так быстро, что я даже спросить ничего не успел, — чужой голос задумчиво стихает. — Зато я точно видел, что он выходил отсюда, — а мгновением позже лицо младшего разглаживается и озаряется настигающим пониманием. — Ты рассказал ему? «Я чувствовал себя преданным и униженным, потому что в то время как я рассказывал тебе абсолютно всё, ты хранил секреты и лгал, глядя мне прямо в глаза» «И я поверить не могу, что действительно испытывал вину перед тобой, потому что на самом деле ты просто редкостная мразь» Качая головой не то в ответ на чужой вопрос, не то в попытке не расклеиться снова, Хёнджин прикрывает глаза на пару долгих секунд, пытаясь собраться с духом, а после произносит слабым, осипшим голосом: — Он всё знал, — ощущая в момент, как собственные слова поражают очередным выверенным ударом прямо под дых. Феликс недоумевающе сводит брови. — Что? — переспрашивает в неверии, и Хёнджин в ответ лишь понуро опускает плечи. — Ты был прав, Феликс, — фраза прерывается тяжёлым задушенным вздохом. — Он знал всё с самого начала. «С того дня полтора года назад на вечеринке Чана, когда у тебя хватило наглости спросить у моего на тот момент парня, любит ли он меня» И скрыть дрожь в собственном голосе, который предательски ломается под конец, чудовищно сложно. — Но, подожди, — Феликс по-прежнему отказывается верить в услышанное. — Ты хочешь сказать, что он знал о вас с Минхо всё это время, но молчал? — складка меж его бровей проявляется отчётливей. — Почему? «Так всё это было ради мести?» «Все твои слова о Минхо — всё это ради того, чтобы мне отомстить? Заставить меня поверить в то, что ты хочешь вернуть ваши отношения, чтобы я тоже чувствовал вину?» С ощущением какой-то тянущей, ноющей боли за рёбрами, будто ему физически тяжело произносить это вслух, Хёнджин отвечает едва слышно: — Это его способ со мной поквитаться, — опуская глаза на собственные мелко подрагивающие руки. — Джисон понимал: если я буду знать о том, что у него по-прежнему есть чувства к Минхо, это заставит меня… сделать то, что я сделал, — продолжает, возвращая взгляд на Феликса, эмоции на лице которого становятся трудно идентифицируемыми. — Оттолкнуть его снова. Какое-то время младший ничего не отвечает. Просто молчит, пытаясь, по всей видимости, осознать услышанное и поверить в то, что сказанное Хёнджином — правда, а после уголки его губ дрогнут и взгляд делается каким-то тоскливым, словно внезапно вбирает в себя всю скорбь людского мира. Судорожно выдыхая, он произносит: — Ты должен рассказать Минхо, — как если бы это было так просто. Умом Хёнджин понимает, что молчание никогда до хорошего не доводит — убедился в этом буквально десять минут назад — но на практике всё гораздо сложней. Что он должен рассказать Минхо? Что он может ему рассказать? Что всё время отталкивал его, потому что был не в состоянии противостоять манипуляциям Джисона? Или что собственноручно позволил ситуации перерасти в настоящую катастрофу? Может, лучшим решением действительно будет оставить всё, как есть? «Если ты действительно любишь его, то перестанешь травить ему жизнь своим присутствием в ней» «Вместе вы не будете счастливы» — Я всё испортил, Феликс, — его голос звучит едва ли на грани слышимости. — И я не уверен, что у меня получится что-то исправить. — Перестань брать на себя всю вину, — младший подступает ближе и обхватывает его за щёки ладонями, заставляя посмотреть себе в глаза. — То, что сделал Джисон, — в корне неправильно. И не ты один должен нести ответственность за произошедшее. Внимая чужим словам, Хёнджин чувствует, как сердце в его груди отзывается болезненным перестуком. — Джисон бы не сделал этого, расскажи я обо всём раньше, — срывается он на шёпот. — Я причинил боль им обоим. — А что насчёт тебя? — Феликс заправляет прядь волос ему за ухо и смотрит так, словно и сам вот-вот расплачется. — Разве тебе не было достаточно больно, Хёнджин? Я заслужил это — вертится в голове, но старший не решается произнести это вслух, потому что знает, что за этим последует, знает, что Феликса эти его слова сильно разочаруют. Глубоко выдыхая и на мгновение прикрывая глаза в попытке собраться с мыслями, Хёнджин накрывает чужие ладони своими и мягко отводит их от своего лица. — Ты можешь сказать остальным, что я неважно себя чувствую? — спрашивает он, снова открывая глаза и натыкаясь на чужой укоризненный взгляд. — Один ты никуда не поедешь, — качает тот головой. — Феликс, я буду в порядке, обещаю. — Нет, Хёнджин, — чужой голос звучит категорично. — Думаешь, я смогу отпустить тебя после того раза? И в этот момент волна неприятных воспоминаний вдруг накатывает на Хёнджина, как цунами, погребая под толщей холодной воды, и он судорожно встряхивает головой в попытке их отогнать и не сорваться в очередную яму самокопаний. — Мы вызовем такси и поедем вместе, хорошо? — тем временем продолжает Феликс, и в конце концов старший согласно кивает, понимая, что перечить Феликсу попросту нет никакого смысла. Младший берёт его за руку, и когда они выходят из уборной, Хёнджин инстинктивно сжимает чужие пальцы в своих крепче, ощущая необъяснимую нервозность и почти параноидальный страх, что внезапно просыпается и начинает стягивать тугими тисками поперёк груди, не позволяя ему сделать свободного вздоха. Феликс тянет их обратно к столику, объясняя это тем, что оставил там свою джинсовку с телефоном и кошельком, но Хёнджин его слов почти не слышит — те теряются где-то на фоне, распадаясь на отдельные звуки, потому что всё его внимание в тот же миг невольно оказывается прикованным к Минхо и Джисону: те стоят у диванов, о чём-то переговариваясь, и чем ближе они с Феликсом к ним подходят, тем отчётливей Хёнджин слышит гулкий стук собственного сердца, заходящегося в груди с какой-то неистовой силой. Ребята ещё не вышли на сцену, хотя объявленный ранее пятнадцатиминутный перерыв, по ощущениям, давно подошёл к концу, и Чан замечает их первым, когда они, наконец, останавливаются у столика. — О, вот вы где, — говорит он, привлекая всеобщее внимание, что заставляет Хёнджина тотчас стушеваться: взгляды Минхо и Джисона одновременно устремляются в его сторону, и ему кажется, что он готов выблевать собственный желудок от нервозности. И если взгляд Минхо по-прежнему сквозит арктическим холодом, который, впрочем, практически весь испаряется спустя пару мгновений, стоит тому заметить его заплаканные глаза, то красноречивостью, что во взгляде Джисона, Хёнджину едва кожу не вспарывает, и от него хочется побыстрее сбежать. — Что такое? — тем временем продолжает Чан, когда Феликс проходит мимо него к диванчику и хватает их с Хёнджином куртки. — Вы уходите? — Уже? — подключается Чанбин, непонимающе переводящий взгляд с Феликса на Хёнджина. Таким образом улыбки на лицах остальных ребят тоже сменяются недоумением. — Простите, что не можем остаться до конца, — Феликс берёт на себя обязанность за них объясниться, когда снова подходит к замершему на месте Хёнджину, отдавая ему его куртку. — Просто Хёнджин неважно себя чувствует, и нам лучше уехать. Парни встревоженно переглядываются между собой, а потом Чан подходит ближе, задерживая обеспокоенный взгляд на Хёнджине. — Всё в порядке? — спрашивает он. — Может, вас подбросить? — обращается уже к Феликсу. — Нет-нет, — тот спешит отклонить предложение. — У вас ведь концерт, мы доедем на такси. И в тот момент, когда Хёнджину кажется, что они, наконец, могут спокойно уйти, голос, который он так боялся услышать, вдруг врезается в сознание, заставляя крупно вздрогнуть и усилием воли превозмочь желание упасть на позорно подогнувшихся коленях. — Я могу подвезти, — вызывается Минхо, делая шаг ближе, и за решительностью его интонации скрывается искренняя тревога, которую Хёнджин чувствует каждой клеточкой своего тела, которую с лёгкостью распознаёт в чужих глазах в тот момент, когда их взгляды встречаются — в этот же момент их частоты выпадают в резонанс, вспыхивая в воздухе искрами. Феликс снова берёт его за руку, привлекая внимание, смотрит на него бегло с поджатыми губами, мысленно делает какой-то вывод, а после отвечает за него коротким: — Не утруждайся, — звуча почти даже обвиняюще, после чего спешно прощается с остальными и решительно утягивает Хёнджина к выходу. — Идём.

* * *

В момент, когда Феликс уводит Хёнджина, Минхо почему-то ощущает опустошённость. Словно в груди проделали огромную дыру, хотя она всегда была там. Ещё он чувствует растерянность и абсолютное непонимание, что должен делать. Перед глазами стоит образ младшего — его выплаканные грустные глаза, перекрашенные в бледно-каштановый волосы, искусанные губы — а в голове звучит тихий, почти безнадёжный голос, которым тот несколько дней назад так и не ответил, что тоже любит. За рёбрами от нахлынувших воспоминаний снова начинает болезненно ныть, даже если ныть там априори уже нечему, но пустота вместо сердца всё равно продолжает пульсировать. — Надеюсь, ничего серьёзного, — голос Чана рывком тянет из омута спутанных мыслей, заставляя всплыть на поверхность. — Хёнджин и правда выглядел неважно. Минхо заметил это ещё в начале вечера. То, как младший тонул в своём худи, нельзя было не заметить: тот истончился меньше чем за неделю, стал походить на блёклого, выцветшего призрака, пугающего бледностью кожи и потухшим, тоскливым взглядом, полным горечи сожалений, и то, как он дрожал, сидя рядом с ним, как заметно задерживал дыхание и пытался казаться меньше, ранило больнее, чем Минхо был способен вынести. — Джисон, — тем временем подаёт голос Чанбин. — Извини, если я лезу не в своё дело, но вы ведь с Хёнджином до этого разговаривали в уборной? — Минхо, слыша это, хмурится и тут же переводит взгляд на младшего, который тотчас тушуется, неприязненно ведя плечом. — Я хотел зайти, но, услышав вас, не стал. Не хотел вмешиваться, потому что мне показалось, будто вы ссорились. И в этот момент Минхо, кажется, начинает понимать, что происходит. Чувство холодящего кровь ужаса принимается разрастаться за рёбрами концентратом какой-то тёмной энергии по мере того, как пазл планомерно складывается в его голове. Хёнджин ему всё рассказал. Вот, почему он плакал. Вот, почему выглядел таким разбитым. Вот, почему Джисон, с которым он разговаривал несколькими минутами ранее, казался таким отстранённым. Вот только если теперь последний всё знает, почему продолжает делать вид, что всё хорошо? — Ребята, у вас порядок? — раздаётся ещё один незнакомый голос: к их столику подходит мужчина — видимо, один из организаторов сегодняшнего музыкального вечера — и обращается к Чану. — Ваш перерыв немного затянулся. Посетители начинают интересоваться, ждать ли им продолжения. — Да, всё хорошо, — отвечает Крис, тут же спохватываясь. — Парни, давайте позже разберёмся. Уверен, с Хёнджином в надёжных руках Феликса всё будет нормально, а нам ещё выступать. Все ведь в состоянии? Никто с алкоголем не перебрал? Голос Чана теряется где-то на фоне, пока он и остальные ребята принимаются спешно подниматься со своих мест с намерением выйти на сцену и продолжить концерт, но Минхо не может остаться. — Я пойду за ними, — объявляет он во всеуслышанье, встречается с понимающим взглядом Чанбина, что кивает ему почти сразу, будто только и ждал, когда Минхо это скажет, и последний, не дожидаясь ответа остальных, собирается развернуться и двинуться к выходу из клуба, однако не успевает и шага ступить, как чувствует на предплечье цепкую хватку Джисона, который останавливает его и глядит со смесью растерянности и непринятия в глазах. — Нет, Минхо, ты не можешь уйти, — лепечет тот, нервно смахивая со лба чуть взмокшую чёлку. — С Хёнджином всё будет в порядке, да и Феликс за ним… — Он всё тебе рассказал, да? — Минхо не позволяет младшему договорить и видит, как тот в то же мгновение меняется в лице, судорожно поджимая губы, и этого становится достаточно, чтобы старший окончательно во всём убедился. — Значит ты знаешь, почему я не могу остаться, — последние слова Минхо старается произнести так тихо, чтоб его не услышали остальные, но услышал сам Джисон, а после высвобождает своё предплечье из его чуть ослабевшей хватки. Они молча смотрят друг другу в глаза ещё с пару секунд, прежде чем Минхо снова разворачивается, слыша уже брошенное в спину: — Почему он, Минхо? — голос Джисона звучит поверженно тихо, но даже сквозь гул голосов и сторонний шум Минхо отчётливо слышит каждое его слово. — С ним у вас ничего не будет хорошо, — ковыряет старые раны. — К кому ты пойдёшь, когда он снова тебя бросит? Минхо останавливается лишь на долю мгновения, чуть поворачивая голову в сторону, тем самым будто ставя финальную точку, а после возобновляет шаг и выходит из клуба, пытаясь сконцентрироваться лишь на необходимости успеть сделать хоть что-то, пока не потерял Хёнджина навсегда.

* * *

Хёнджин видит, что Феликс мешкает. Они отошли от бара достаточно далеко, остановившись в десятке метров от ближайшей автобусной остановки, но младший всё никак не решается нажать на кнопку подтверждения заказа в приложении для вызова такси. Почему он медлит и почему продолжает задумчиво оборачиваться в сторону клуба, словно ждёт чего-то, Хёнджин не знает, но вопросов не задаёт. Какая-то часть его подсознания тоже желает оттянуть этот момент, потому как в глубине души теплится призрачный огонёк надежды, что Минхо выйдет следом за ними, что остановит и тем самым даст им обоим ещё один шанс всё исправить, но. Перехватывая его взгляд, Феликс чуть сводит брови к переносице и кивает в немом вопросе, словно спрашивает, уверен ли он в своём решении уехать, и Хёнджину в ответ остаётся лишь неуверенно вернуть ему жест, после чего младший с тяжёлым выдохом подтверждает заказ одним нажатием, говоря, что машина будет через шесть минут. Сразу после этого Феликс блокирует телефон и подходит к нему ближе, заботливо обнимая за плечи. Старший тянет губы в слабой благодарной улыбке, не трогающей его глаза, и прячет руки в карманах своей ветровки: ночи, несмотря на середину мая, по-прежнему прохладные. — Ты как? — тихий голос не позволяет углубиться в беспорядочные мысли, заставляя Хёнджина чуть встряхнуть головой и неопределённо пожать плечами: он никак. Точнее, он вообще не понимает, что чувствует. Состояние аффекта и сильнейшего потрясения, вызванного их разговором с Джисоном, ещё не сошло на нет окончательно, продолжая догонять ощущением нереальности всего происходящего. Или подсознательного отрицания. Отказа верить, что всё это правда. Осознание, что меньше чем за неделю он потерял двух людей, потерять которых боялся больше всего, причиняет неистовую боль, и чем больше Хёнджин об этом думает, тем сильнее ощущает, как этой болью его выкручивает изнутри, как выламывает ею рёбра, разбирая его по косточкам и позвонкам. Что он должен ответить? — Не знаю, — говорит по итогу уклончиво, разглядывая шнурки на своих кроссовках. — Мне очень… — замолкает, обдумывая слова, которые собирается произнести. — Пусто, наверное, — вкладывая чуть больше честности, — и кажется, что сердце пропустили через мясорубку. Он не видит, но знает, чувствует, каким становится взгляд Феликса, чья хватка крепчает на плече. Этим самым младший будто передаёт ему мысленно: «я с тобой» и «ты справишься», и «всё обязательно будет в порядке», вот только как бы сильно Хёнджин ни пытался в это поверить, как бы старательно ни внушал себе это сам, легче не становится. И не станет — звучит внутренним голосом в голове, который до скрежета зубов хочется перевести в режим «не беспокоить» или полностью отключить, как волну радиовещания. Жаль, что голова не радиостанция, а чувства — не опциональная функция, от которой по желанию можно просто отказаться. — Водитель будет через две минуты, — произносит Феликс спустя время, сверяясь с обновлённой геометкой в приложении. — У тебя ведь нет завтра пар? Тебе нужно поспать, а потом мы разбе… — но он не договаривает, замолкая на полуслове и резко переводя взгляд куда-то Хёнджину за спину. Последний оборачиваться не спешит. Ощущает вмиг, как сердечный ритм сначала замедляется, создавая тянущее ощущение провала за рёбрами, а после подскакивает так, что начинает казаться, будто сердце частой дробью проколотит в его груди дыру в другое измерение. Хёнджин знает, кто стоит за ним. Понимает это по сменившемуся выражению лица Феликса, который теперь, поджав губы, смотрит на него серьёзным нечитаемым взглядом, говорящим красноречивее любых слов. А ещё Хёнджин научился чувствовать присутствие Минхо на каком-то подсознательном уровне, ощущать его близость, даже если не видит и не слышит. Затаив дыхание и до боли впившись ногтями в ладони, он медленно поворачивается сначала головой, цепляя чужой силуэт боковым зрением, а после и всем корпусом, встречаясь с глазами Минхо и чувствуя, как их частоты выпадают в резонанс в тот же миг, вспыхивая в воздухе искрами. По ощущениям проходит целая вечность, пока они стоят вот так друг напротив друга — глаза в глаза — не решаясь что-либо сказать, и на какой-то короткий миг длиной в четверть секунды Хёнджина вдруг пронзает призрачным чувством той самой отравляющей надежды, которую ему так и не хватило смелости похоронить на маленьком кладбище внутри себя, где он похоронил значимую частичку своей личности в момент, когда лишился всего. — Я знаю, что ты рассказал ему всё, — Минхо сдаётся первым, заставляя младшего ощутить себя на грани предательских слёз, потому что по голове со всего маху вдруг бьёт запоздалым осознанием: в прошлом Хёнджин мог отталкивать его бесчисленное множество раз, но Минхо никогда не оставлял его по-настоящему. Однако он не успевает ничего ответить, поскольку Феликс вдруг настойчиво тянет его за локоть и заводит себе за спину, шагая ближе к Минхо и глядя на того враждебно. — Ты придурок, — говорит он ровным, уверенным голосом, заставляя Хёнджина непонимающе вцепиться тому в ладонь. Минхо, однако, не выглядит оскорблённым. И застигнутым врасплох тоже не выглядит. По сути, он словно ждал этих слов, словно принимает их, потому что в его взгляде мелькает вина. — Давно хотел это сказать. — Феликс, — подаёт Хёнджин слабый голос, дёргая того за руку, но младший не обращает на него никакого внимания, сохраняя зрительный контакт со старшим. — Наигрался в жертву? — вопрос звучит как откровенная насмешка, и Хёнджин испуганно переводит взгляд на Минхо, который в лице совершенно никак не меняется, но на том самом подсознательном уровне младший ощущает, как трудно тому скрывать, что вся эта ситуация причиняет ему такую же неистовую боль. — Прекрати, — Хёнджин не оставляет попыток вразумить друга. — Он ни в чём не виноват. — А ты прекрати защищать его, — в глазах Феликса полыхает огонь мятежного духа, когда он поворачивается к нему бегло, после чего снова возвращает всё своё внимание старшему. — Ты хоть представляешь, каково ему? Хоть раз ставил себя на его место? Минхо после этих слов переводит взгляд на Хёнджина, смотрит с расплывающимся в глазах концентратом тьмы и сожаления, заставляя младшего ощутить болезненный укол в области сердца. Феликс тем временем продолжает, и слова его, точно пули, выпущенные в упор, не щадят никого: — Ты ведь знаешь, какой он, — его голос от нахлынувших эмоций чуть дрогнет. — Ты видел, как ему было страшно, как он был напуган, — пальцы чужой руки, за которую Хёнджин продолжает отчаянно цепляться не то в попытке остановить, не то в попытке удержать себя самого на ногах, чуть крепче сжимают его ладонь. — Но вместо того, чтобы взять ситуацию под свой контроль и сказать ему: «мы справимся со всем этим вместе», ты просто оставил его. Хёнджин не выдерживает. — Я сам его попросил, — произносит задушенно. — Я этого хотел. — А в прошлый раз ты хотел утопиться, — и эти слова звучат словно выстрел, заставляют вздрогнуть всем телом, потому что наотмашь бьют по самому уязвимому, задействуя одновременно все болевые точки. И Хёнджин видит, что они ранят не его одного: выдержка Минхо тоже даёт трещину, и тьма в его глазах развеивается, чтобы явить на поверхность весь спектр чувств и эмоций, которые он всё это время старался держать под контролем. Хёнджин опускает глаза, ощущая тяжесть вновь подступающих слёз, и быстро-быстро моргает, чтобы не позволить тем снова пролиться. Хватит с него на сегодня. — Ждать чего-то от человека, неспособного принимать рациональные решения, и обвинять его в этой неспособности — поступок, достойный памятника, — голос Феликса стихает почти до еле различимого шёпота, пока он продолжает отчитывать молча глотающего всё это Минхо, словно ребёнка. Тишина, что повисает в воздухе сразу после, ощущается почти физически, начиная давить на плечи неподъёмной тяжестью, едва не придавливая к земле, но она не длится долго, прерываясь скрипом шин остановившегося подле них автомобиля такси. Феликс снова поворачивается к Хёнджину, мажет пристальным взглядом по его лицу, наверняка распознаёт тоску в глазах (скрывать свои истинные эмоции у старшего уже нет никаких сил, да и не то чтобы он когда-либо был в этом особенно силён), а после вдруг подходит ближе и шепчет почти у самого уха: — Возможно, я буду жалеть об этом решении. Возможно, правильнее будет сейчас, как и планировалось, уехать, но опыт показывает, что тянуть — не лучшая идея, — заставляя Хёнджина непонимающе нахмуриться и отпрянуть. — Я отпущу тебя с ним, если ты сам этого хочешь. Что? — хочется спросить, но слова застревают комом поперёк горла, потому что на самом деле он всё прекрасно понимает, потому что на самом деле ему просто страшно признаться, что да, он хочет, и Феликс (чьей проницательности как всегда остаётся только позавидовать) читает ответ в мелочах: в его судорожно метнувшемся в сторону Минхо взгляде, в его дрогнувших пальцах, в его прикушенной губе — Феликсу не нужны слова, чтобы всё понять, поэтому он тяжело выдыхает, нерешительно смотрит на водителя, припустившего боковое окно, и говорит ему: — Извините, мы не поедем, — заставляя Хёнджина ощутить, как пульс снова предательски подскакивает. Водитель объясняет, что за отмену заказа будет списан штраф, на что Феликс безапелляционно соглашается, ещё раз принося извинения, но их разговор теряется где-то на фоне, потому что Хёнджина, точно гравитацией, порывает снова перевести взгляд на Минхо, и он не может противостоять этой чудовищной силе, с которой его тянет к нему, особенно когда видит в чужих глазах оттаявшие ледники, боль, отражающую его собственную, вселенскую тоску и уверенность, что они попытаются снова. — Напиши мне, как сможешь, — слова Феликса заставляют отмереть, но Хёнджин не успевает среагировать на его просьбу, заторможенно кивая уже после того, как младший отворачивается, чтобы шагнуть к Минхо и сказать тому что-то, чего Хёнджин, к сожалению, не слышит. Пытаться понять хоть что-либо по лицу Минхо тоже сложно: его взгляд по-прежнему является сосредоточением самых противоречивых эмоций и боли, количества которой хватило бы уничтожить человечество, но он выглядит благодарным и с готовностью проговаривает одними губами: — Обещаю, — оставляя Хёнджина лишь гадать о сути этого обещания. Когда Феликс, ещё раз крепко обняв его на прощание со строгим «не делай глупостей и не думай о Джисоне», уходит обратно в сторону клуба и они с Минхо остаются одни, Хёнджин чувствует растерянность, потому что кажется, будто одно неправильное движение грозит расколом всего существующего. Минхо первые мгновения тоже не решается что-либо сделать, словно если шагнёт ближе, тут же сорвётся в пропасть, которая разверзлась между ними в тот вечер в библиотеке и всё ещё никуда не исчезла. — Что он тебе сказал? — собственный голос узнаётся с трудом, будто его мысли озвучивает за него кто-то другой, а его самого лишили речевого аппарата, но всё это теряет былую важность уже в следующий момент, когда Минхо всё-таки делает к нему шаг. В этот же момент в голове Хёнджина звучит джисонов голос: «вместе вы не будете счастливы», но старший смотрит на него так, словно готов собрать для него с неба все звёзды, и Хёнджин внезапно ощущает, как в его груди наступает штиль. «Не делай глупостей и не думай о Джисоне» Удивительно, но ещё никогда ему не было так просто сделать шаг кому-то навстречу. И ещё никогда этот шаг не ощущался таким правильным.