Падение

      

* * *

В салоне Астон Мартина тихо играет радио. Хёнджин не узнаёт песню, но изо всех сил пытается вслушаться в её мелодичное звучание, в лирику, в ласкающий слух голос вокалиста, лишь бы отвлечься от урагана за рёбрами и беспорядка в голове, где его противоречивые мысли искрят оголёнными проводами, путая границы реальности. Вот только получается откровенно паршиво: сколько бы усилий он ни прилагал, сколько бы ни боролся с собственным сердцем, но не думать о Минхо не выходит, особенно когда тот сидит совсем рядом и ощущается намного ближе, чем был до этого во время концерта, когда казалось, будто их разделяют километры безвоздушного пространства. Вдобавок вокруг теперь нет посторонних людей и шума, лишних глаз, голосов, нежелательного внимания — лишь тихая музыка да удивительно пустая трасса, ведущая в противоположную от хёнджинова общежития сторону. Младший понимает, куда они едут, и ему бы сказать что-нибудь, подать голос, возразить против такого откровенного жульничества (везти Хёнджина к себе — запрещённый приём, словно Минхо заведомо не рассчитывает ни на какой другой исход, кроме того, где они будут вместе), но он упорно молчит, будучи в силах лишь чуть повернуть голову и мазнуть вороватым взглядом по чужому лицу, черты которого кажутся ещё острее, ещё красивее в тусклом мерцающем свете пролетающих мимо уличных фонарей. Минхо продолжает сосредоточенно смотреть прямо перед собой, не отвлекаясь от дороги, но то, как напрягается линия его челюсти, как на тыльной стороне ладоней отчётливей выступают вены, когда он крепче сжимает руль, даёт понять, что хёнджинов взгляд не остаётся им не замеченным, что такое внимание волнует его не меньше, чем Хёнджина волнует мысль об их предстоящем разговоре. А знакомая высотка показывается впереди слишком скоро. Время будто пролетело мимо, хотя на деле ночь за окном давно вступила в полные права. Когда Минхо паркуется и глушит двигатель, становится пугающе тихо (дело даже не в умолкшем радио), и Хёнджин невольно вжимается в спинку кресла, чувствуя тяжесть стремительно сгущающегося в воздухе напряжения. То, что Минхо рядом с ним тоже не спешит что-нибудь сказать или сделать, совсем не помогает. Теперь-то течение времени чувствуется на ином уровне и возникает стойкое ощущение, словно оно замирает совсем, растягивая момент непозволительно долго. Их молчание длится вечность, хотя невысказанного между ними целый океан, и Хёнджину кажется, что если он сейчас упустит возможность хоть как-то начать разговор, другой такой уже не получит. — То, что ранее сказал Феликс… — произносит он осторожно, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Я хочу, чтобы ты знал, что я так не думаю, — и он ненавидит, что его беспорядочные мысли никак не формируются в предложения. — Во всём, что произошло, виноват лишь я. Он не смотрит на Минхо в этот момент, пряча ладони меж коленей и низко опуская голову, но даже так его тело реагирует на чужой взгляд, который ощущается почти тактильно — в этом столько силы, что дышать становится в разы тяжелее. — Нет, Хёнджин, — возражает тот мягко, и есть что-то обречённое, что-то тоскливое в звучании его тихого голоса. — Феликс прав. Видя твоё состояние, последнее, что я должен был делать, — оставлять тебя одного. Младший после его слов резко дёргается, как о удара, заламывает брови, будто испытывает физическую боль, и всё же поднимает голову, находя в себе храбрость (и необходимость) установить со старшим зрительный контакт. В чужих глазах слишком много чувств, слишком много печали, привкус которой ощущается на языке. — Это был не твой выбор, — срывается Хёнджин почти на шёпот, потому что кажется, что надорвёт связки, если будет говорить даже самую малость громче. — Я был тем, кто всё разрушил, — и горечь собственных слов разливается в груди чем-то тягуче-плаксивым. — Не говори так. — Но это так, — Хёнджин качает головой, виновато закусывая губу, и видит, как это действие рождает во взгляде напротив очередную вспышку боли. — Своим молчанием, своим страхом столкнуться с последствиями я ранил вас, — признаться в этом спустя столько времени по-прежнему тяжело. — И я знаю, что вы с Джисоном имеете полное право меня ненавидеть, — конец фразы произносится почти одними губами, потому что всех этих откровений становится слишком много: его беззащитное, изувеченное сердце принимает на себя последний удар. Минхо, будто предчувствуя его приближающуюся истерику, осторожно, почти боязливо находит его руку своей, невесомо скользя вдоль колена к его плотно прижатым друг к другу ладоням. Хёнджин вздрагивает сначала, инстинктивно сводит ноги вместе сильнее, а после сам с готовностью, с отчаянностью цепляется за чужие пальцы — контрастно тёплые на фоне его холодных — и чувствует, будто Минхо этим обозначает: держись за меня. Младший ощущает, как в груди что-то в то же мгновение отзывается трепетом, как его с головой захлёстывает потоком тех чувств и эмоций, от которых он отрекался столько времени в борьбе с собственным сердцем, и сейчас он наконец находит силы позволить себе им открыться, продолжая вопреки всему слабым голосом: — Он всё знал, Минхо, и это тоже моя вина, — Минхо в ответ сжимает его руку сильнее, но не перебивает, позволяя ему продолжить. — Он слышал наш разговор на дне рождения Чана в прошлом году, — Хёнджин невольно возвращается мыслями в тот вечер, вспоминая свои слова, которые ранили без жалости, и чужой взгляд, полный душащего разочарования. — Вы были вместе, и я повёл себя чудовищно как по отношению к Джисону, так и по отношению к тебе, — прерываясь, чтобы сделать шумный вдох-выдох и вернуть себе то и дело ускользающую рациональность мыслей, Хёнджин шмыгает носом, с неудовольствием ощущая, как неконтролируемые эмоции вновь размазывают его по границам реальности. Его ладонь согревается в чужой руке — это тепло движется от кончиков пальцев к запястью, проникая в переплетение вен и распространяясь по всему телу, даря точку опоры и необходимое спокойствие, помогающее ему оставаться в трезвом уме, поэтому, когда Минхо вдруг расцепляет хватку, когда резко дёргает ручку двери и выходит из автомобиля, сердце Хёнджина с треском падает куда-то вниз, принимаясь даже в таком состоянии — раздробленном на тысячи осколков — бешено колотиться в ногах. Хёнджина будто подбрасывает в воздухе — чувство невесомости длится долгие несколько секунд, пока он, задержав дыхание, наблюдает за чужой фигурой в лобовом окне: Минхо спешно обходит машину спереди, запахивая полы кожаной куртки в попытке спрятаться от встречного ветра, и приближается к его двери с неизвестным намерением. Сейчас он вышвырнет меня — крутится в голове, и от страха внутри всё покрывается толстой корочкой льда, заставляя Хёнджина боязливо вжать голову в плечи и ждать своей неминуемой участи. Когда Минхо открывает дверь с его стороны и в молчаливом приглашающем жесте протягивает ему руку, младший лишь смотрит на неё неуверенно, после поднимая взгляд в попытке прочесть ответы в глазах Минхо. Вот только ответов там нет, сколько бы Хёнджин ни искал, и ему ничего не остаётся, кроме как неловко выбраться из ремня безопасности да вложить в чужую ладонь свои чуть дрожащие пальцы, ощутив с гулким перестуком сердца о рёбра, как старший вновь крепко сжимает их, словно никогда и не отпускал. И словно никогда больше не отпустит. На улице по-прежнему прохладно. Ночной воздух обдаёт горящие щёки и зарывается под куртку и худи, заставляя ёжиться от резкой смены температур, но всё это в одночасье меркнет на фоне того, как Минхо, не позволяя даже выбраться из салона до конца, вдруг резко жмёт его к себе ближе, заключая в кольцо своих рук, в которых о холоде забывается сразу, в которых Хёнджин мгновенно расслабляется, ощущая долгожданное спокойствие и умиротворение. От нахлынувших чувств внутри словно узел развязывается, что до этого удерживал все его противоречивые эмоции, поэтому младший, гулко выдохнув, крепче цепляется за чужие плечи, приникает ближе и прячет лицо в изгибе чужой шеи, жмуря глаза, в уголках которых снова копится предательская влага. И так, тесно прижавшись к нему, он рассказывает Минхо обо всём, что услышал от Джисона этим вечером. Задыхается, давится новым потоком слёз, но рассказывает, опустошаясь под конец до дна своей внутренней пропасти, что начинает понемногу, сантиметр за сантиметром, затягиваться наложенными швами. Минхо всё это время продолжает молчать, проявляя свою причастность лишь тем, что в моменты, когда Хёнджин будто балансирует на краю пропасти, сжимает в своих объятиях крепче и поглаживает по спине ненавязчивыми круговыми движениями, а ещё смотрит так, словно хочет укрыть ото всего мира, спрятать в своих руках до скончания времён и больше никогда и никуда его не отпускать. — Прости меня, — лепечет младший глухим дрожащим голосом сквозь судорожные всхлипы. — Прости, что не сдержал обещания. «Пообещай, что это ничего не изменит» «Не изменит того, что есть между нами сейчас» Минхо в ответ обхватывает ладонями его щёки. Хёнджин комкает в пальцах ткань его футболки. — Прости, что оттолкнул тебя два года назад, — продолжает младший, не сводя глаз с чужих, боль в которых затмила радужку, вытеснив всё остальное. — Прости, что я постоянно бегу от проблем, — пальцы Минхо мягко собирают влагу с его ресниц. — Прости, что недостаточно храбрый, — каждое «прости» отзывается внутри судорожным стуком. — Прости, что причинил боль, — он видит, как старшему тяжело слышать всё это и не иметь возможности его перебить, но Хёнджину кажется, что если он сейчас не выскажется, больше никогда не наберётся смелости. — Прости, что всё испортил, — Минхо наклоняет его голову, чтобы тесно прижаться своим лбом к его, и смесь их задушенного дыхания опаляет губы. — Прости, что не ответил тебе в прошлый раз, — эти слова даются особенно тяжело, нанося удар по самому уязвимому, и Хёнджин ощущает, как Минхо чуть отстраняется, снова заглядывая ему в глаза со сведёнными бровями и как чужое сердце под его ладонью начинает биться быстрее. «Я люблю тебя, Хёнджин» «И ты тоже меня любишь, скажи, что это так» — И я знаю, что не имею права говорить это после всего, что натворил, но… — продолжает Хёнджин, осекаясь и прикрывая глаза, прежде чем окончательно открыть собственное сердце нараспашку. — Но я тебя тоже. — Повтори, — просит Минхо внезапно хриплым голосом, и в его резко помутневшем взгляде сгущаются тени. Хёнджин оказывается в плену этой завораживающей тьмы, в плену собственных чувств, которые обостряются разом, разливаясь внутри беспокойным морем, и ему требуется собрать в кулак всю свою волю, остатки собственной выдержки, запас храбрости и искренности, чтобы произнести вслух слова, произнести которые следовало уже очень давно. — Я люблю тебя, — говорит он почти беззвучно, судорожно выдыхая, как будто вместе с этими словами сбросил с себя тяжёлый груз, что всё это время утягивал его на дно, и его голос безнадёжно ломается, звучит жалко, плаксиво, но всё это не имеет совершенно никакого значения — не сейчас, когда он теряет себя окончательно, потому что Минхо резко жмётся к его губам своими почти голодно, почти отчаянно, едва позволив ему закончить фразу, словно только это и держало его внутреннего зверя на привязи, только этого и было достаточно, чтобы высвободить из оков его сердце и позволить тому биться с вновь приобретённой силой. Минхо ничего не стоит, чтобы размазать Хёнджина по границам всех существующих реальностей, ничего не стоит, чтобы заставить его задыхаться от избытка собственных чувств, цепляться за его плечи, как за единственный шанс оставаться на плаву. Их близостью кружит голову до появления звёздного неба за плотно зажмуренными веками, и младший растворяется в этих ощущениях, в обнажённости их душ и шрамов, в той чудовищной силе, с которой их тянет друг другу сквозь пространство и время, вопреки всем законам физики, потому что это сильнее физики. Это сильнее всего. Расщепляясь на атомы и молекулы, Хёнджин отдаёт себя без остатка. — Я люблю тебя, — шепчет словно мантру в перерывах на глоток воздуха, и ему хочется кричать об этом до сорванного голоса, изрывая себе сердце в клочья, лишь бы иметь возможность быть с ним и для него. Сейчас и после. Хёнджин не знает, каким будет исход этого выбора. Не знает даже, каким будет исход этой ночи, но он и не хочет думать настолько наперёд. Пока Минхо держит его в своих руках, как самое драгоценное, ничто больше не имеет значения.

* * *

Минхо не оставляет ему ни шанса на сопротивление — его руки и губы везде, и Хёнджин едва поспевает на всё это реагировать, напрочь забывая о необходимости дышать, хотя дышать всё равно не получается: в воздухе между ними стремительно выгорает кислород, а ещё старший продолжает целовать его так, будто это их последний день на земле, прижимая к себе до хруста костей и щемящей боли за рёбрами, продолжающими удерживать на месте их рвущиеся навстречу друг другу сердца. Хёнджин надрывно стонет в поцелуй, потому что держать в себе весь спектр этих губительных чувств не выходит, потому что Минхо берёт от него в с ё, потому что сам отдаётся ему без остатка, преодолевая предел отчаянности и выдержки, которая летит к чертям с высоты семи этажей из окон его квартиры, куда они поднимаются чудом, не отрываясь друг от друга ни на ничтожный миг. Этот параноидальный страх отпустить друг друга отзывается внутри чередой судорожных ту-дум ту-дум ту-дум, выворачивающих наизнанку их истосковавшиеся души, и есть в этом что-то больное, но чарующее, заставляющее цепляться друг за друга лишь крепче, точно в попытке слиться в единое целое, зарыться друг другу под кожу, в кости, в структуру клеток, и полностью раствориться в моменте. Время вновь теряется на фоне вместе с остатками самообладания, когда Хёнджин чувствует, как его толкают к стене в тёмной прихожей, как скользят горячими ладонями под подол куртки и худи, прижимаясь кожей к коже — этот контакт пускает по венам ток — и он запрокидывает голову с плотно зажмуренными глазами, отдаваясь ощущениям целиком и полностью, пока Минхо зарывается лицом ему в шею, дышит рвано, задушенно, пытаясь совладать со сбитым сердечным ритмом и необузданным желанием Хёнджина не то разрушить, не то зацеловать до саднящих губ, до россыпи ярко-красного вдоль ключиц, до абсолютного помутнения рассудка, когда из глаз пропадёт осознанность, а колени перестанут держать. — Нам нужно остановиться, — голос старшего звучит надрывно, как будто произносить эти слова вслух причиняет ему физическую боль, и Хёнджин, резко распахивая глаза, обнимает того за шею крепче, не позволяя от себя отстраниться. — Хёнджин, — предупреждающе, отчего внутри всё боязливо подбирается. — Я не хочу останавливаться, — младший почти хнычет, сам тянется вперёд, перехватывая чужие губы, без ощущения которых на себе уже задыхается — настолько глубока его зависимость. Минхо напрягается всем телом, когда Хёнджин перенимает на себя инициативу, когда слепо, точно котёнок в поиске ласки, мажет отчаянными поцелуями по линии его челюсти, под подбородком и ниже, к адамову яблоку и яремной впадине меж ключиц. Хёнджин жадный и нуждающийся — он хмурится, ощущая, как старший почти полностью от него отстраняется, как больно давит большими пальцами ему на тазовые кости, заставляя отступить обратно к стене, и протестующе мычит, продолжая хвататься за ворот чужой куртки как за спасательный круг. — Ты… — Хёнджин ненавидит то, насколько жалобно звучит его голос и сколько в нём тупого отчаяния, сколько страха узнать, что на самом деле Минхо к нему не влечёт, даже если всего пару минут назад тот целовал его с такой пугающей жадностью, будто от этого зависела по меньшей мере судьба всего человечества. — Ты не хочешь меня? Минхо смотрит на него так, что колени дрожат предательски, а к щекам стремительно подступает жар — в его взгляде даже в тусклом свете накаляющейся лампочки можно рассмотреть каждую отдельную эмоцию: от экзальтации до замешательства, и Хёнджину кажется, что если его сейчас кто-нибудь позади не дёрнет за локоть, он снова провалится во тьму и уже не сможет оттуда выкарабкаться, не сможет противостоять чудовищной силе, с которой его тянет, словно гравитацией, оступиться у края этой бездонной, пугающей пропасти. Пугает не столько сама перспектива услышать отказ, сколько перспектива услышать, что всё это было ошибкой. Ему панически страшно, что Минхо вдруг осознал, что не любит его, что не чувствует к нему и половины тех чувств, о которых уже говорил ранее в этой квартире, что на самом деле всё это не по-настоящему (и чем дольше Минхо молчит, тем сильнее Хёнджин начинает в это верить), но потом старший вдруг приближается снова, заставляя отпрянуть от неожиданности и снова едва не удариться затылком о стену, чтоб низко произнести прямо в его предательски задрожавшие губы: — Ты, блять, издеваешься? — звуча больше утвердительно, отчего Хёнджин невольно дёргается и вжимает голову в плечи, чувствуя, как чужой хриплый голос отзывается импульсом где-то в груди и разливается теплом чуть ниже. Он ничего не понимает и почти ничего не видит. От нахлынувших противоречивых чувств картина мира плывёт перед глазами, а в голове становится до невозможности пусто. Хёнджин не чувствует опоры под ногами. Всё, что сейчас держит его в состоянии равновесия — это стена и чужие руки, которыми Минхо по-прежнему тесно жмёт его к себе за талию, но этого чертовски мало, и он снова предпринимает отчаянную попытку обнять старшего за шею, поддаваясь почти животному порыву чувствовать того ближе, даже если ближе уже попросту некуда, вот только Минхо тут же пресекает его действия, когда крепко перехватывает одно из его запястий и заводит то ему над головой. — Не испытывай меня, — хрипит тот будто из последних сил, горячо выдыхая у самого уха, снова ведёт чередой влажных, почти невесомых поцелуев вдоль щеки, останавливаясь в уголке приоткрытых губ, после чего мягко отстраняется, тем не менее продолжая придерживать его, чтобы не рухнул вниз. Взгляд Хёнджина, по-видимому, блестит слезами обиды, потому что Минхо вдруг обхватывает его ладонями за щёки и, убеждаясь, что младший всё ещё способен осознавать мир вокруг, спрашивает серьёзным, вкрадчивым голосом: — Откуда все эти мысли только берутся в твоей голове? — фокусируя взгляд то на его губах, то на глазах. — Я хочу тебя так, что мне больно, — и эти слова вызывают в голове короткое замыкание, будто кто-то разом перевёл все рубильники в активное состояние, запустив необратимый деструктивный процесс. Хёнджин беспомощно хватается за чужие руки. — Покажи, — просит он почти молитвенно, отчаянно нуждаясь в том, чтобы Минхо перестал себя сдерживать. Они так долго отрекались от себя и друг от друга, что последнее, чего ему сейчас хочется, — это медлить. — Покажи, насколько больно, — он готов унизиться, готов вспороть себе грудь и вверить собственное бешено колотящееся сердце в чужие ладони, отречься разом ото всех своих принципов и моральных устоев, вот только Минхо остаётся непреклонным, когда в очередной раз отводит от себя его руки и произносит почти виновато: — Хочешь принять душ? Хёнджин не хочет в душ. Хёнджин хочет, чтобы Минхо помог ему забыть всю пережитую боль. Чтобы заменил воспоминания о ней воспоминаниями об их голодных поцелуях и согревающих объятиях, чтобы заставил задохнуться этой ночью от чувственного перенасыщения, а после заменил собой кислород и присвоил себе окончательно, испив его до дна, но вместо этого Минхо продолжает смотреть на него тёмными глазами, зрачки которых почти вытеснили радужку, и держать установленную дистанцию, даже если Хёнджин видит, как ему самому сложно её сохранять. Не дожидаясь его ответа, старший мягко берёт его за руку — в каждом его движении выламывающая рёбра нежность — и ведёт наощупь по тёмному коридору в ванную комнату, заводит туда, настраивает воду, словно маленькому ребёнку, не способному справиться с базовыми вещами, а после поворачивается и, избегая зрительного контакта, говорит: — Я принесу тебе полотенце, — тут же скрываясь за дверью. Хёнджин остаётся стоять посреди комнаты в растерянных чувствах, улавливая в висящем над раковиной зеркале собственное отражение: спутанные волосы, горящие щёки и поплывший взгляд выдают с головой всё то, что в этот самый момент штормит у него за рёбрами, и когда старший возвращается, молча складывая полотенце и стопку сменной одежды на столешницу возле раковины, Хёнджин не позволяет ему уйти, цепляя пальцами рукав его куртки, которую тот по-прежнему не снял. Их взгляды снова встречаются. Хёнджин не понимает, что делает, но ему внезапно хочется всего и сразу, и он настойчиво тянет не сопротивляющегося Минхо подойти к себе ближе, шепча судорожно сквозь шум воды: — Хотя бы помоги мне раздеться, — не зная, откуда в нём столько смелости и столько безрассудства, откуда взялась эта зудящая необходимость сорвать все существующие барьеры и обнажить себя пред старшим до самой сути. Минхо ничего ему не отвечает, но и с места не двигается — даже после того, как Хёнджин, устав ждать хоть какой-то инициативы, сам нетерпеливо сбрасывает с себя на пол куртку и дрожащими руками тянет наверх подол своей толстовки, ёжась не то от холода, не то от чужого физически ощутимого взгляда, не то от всего сразу. И в момент, когда его худи падает на пол рядом с курткой, Хёнджин резко обо всём жалеет, резко чувствует параноидальный порыв прикрыть собственную наготу, обхватить себя руками и спрятаться, потому что то, какими глазами на него смотрит старший (в них что-то первобытное, опасное, тёмное) заставляет его задрожать. Вот только отступать уже поздно и некуда. Пар от горячей воды постепенно наполняет комнату, распаляя и без того накалённую атмосферу едва не до точки кипения, и Хёнджин трясущимися руками тянется к поясу джинсов, напрягаясь всем телом от ударившего в мозг осознания, что он действительно, чёрт возьми, собирается раздеться перед Минхо. Пальцы его не слушаются, кажутся ватными, когда он медленно расстёгивает пуговицу, когда тянется к молнии, нерешительно замирая на четверть секунды, прежде чем потянуть замок вниз, и в этот момент Минхо вдруг выходит из оцепенения, уверенно шагает ближе с расплывшейся в глазах чернью, отчего судорожный вдох застревает в горле, и, отталкивая его руки, мягко заменяет своими. Он полностью одет, пока Хёнджин под прикосновениями его пальцев слой за слоем лишается последней защиты — в этом моменте столько интимности, что становится страшно: он будто отдаёт бразды правления над собственным телом и сердцем целиком другому человеку, вверяя всего себя — с обнажёнными чувствами и шрамами, со всеми слабостями и страхами — чужой воле, и если это не является достаточным доказательством его самоотверженной любви, то он больше не знает, что такое любовь. Минхо не сводит глаз с его собственных, пока осторожно опускается перед ним на колени, чтобы неспешно, тягуче-медленно стянуть с него джинсы сразу вместе с бельём. Хёнджина в этот момент словно бьют со всего маху под дых — настолько он оказался не готов к таким откровениям, хоть ранее буквально умолял Минхо не останавливаться. Гулко выдыхая и сглатывая вязкую слюну, младший сжимает ладонями чужие плечи в попытке совладать с накатившей на него паникой, пока в груди всё дребезжит на высоких частотах, вынуждая его внутреннее море выйти из берегов и затопить все прибрежные города. Переступая через одежду и чувствуя холод кафельной плитки босыми ступнями, младший едва равновесие не теряет вместе с трезвостью мыслей, потому что рука Минхо сразу оплетает его ногу, тесно прижимаясь ладонью к внутренней стороне бедра, где чувствительнее всего, и сам он вдруг наклоняется, чтобы оставить смазанный поцелуй на коленке, плотно прижавшись губами и выбив тем самым из Хёнджина ещё один высокий плаксивый стон. Младший уже не может совладать с дрожью и с тем, как его всё глубже и глубже затягивает в пучину этих зыбучих песков, из которых он уже не знает, как выкарабкаться. Всё внутри завязывается в тугой узел, потому что рёбра выламывает чувственностью от того, как Минхо невесомо его касается, как целует, как держит в своих руках, будто трофей, и как при этом смотрит, пугая чернотой глаз, в которых Хёнджин отчётливо видит собственную погибель. — Такой красивый, — звучит шёпотом где-то у бедра, и Хёнджин в очередной раз распадается на части, балансируя на грани сознания. — Такой чувствительный, — в этот момент младший снова давится надрывным вдохом, прикрывая глаза и голову запрокидывая, ощущая, как Минхо чуть прихватывает зубами нежную кожу у него над коленом, наверняка оставляя там след. Чужие пальцы в это время настойчиво скользят выше, чтобы подобраться ближе — туда, где его ещё никто никогда не касался — и это кружит голову, заставляя плаксиво захныкать. — Такой отзывчивый. Старший ласково зализывает место укуса, накрывая то губами напоследок, словно в извинении за причинённую боль, а после поднимается и успевает ухватить его за талию прежде, чем Хёнджин, потеряв точку опоры, валится на пол, ослабевший от гипервосприимчивости, от разом нахлынувших на него эмоций и чувств. Врезаясь лопатками в стеклянную дверцу душевой кабинки, Хёнджин позволяет Минхо исцеловать свои губы. Тот по-прежнему даже куртки не снял, и как бы сильно младшему ни нравилось чувствовать жёсткий материал кожи под пальцами, ему до дрожи в коленях хочется ощутить чужое тепло, потому он и тянет настойчиво лацканы куртки в стороны, слепо, наощупь стягивая ту со старшего, и у него дыхание перехватывает, когда Минхо отстраняется на короткий миг, чтобы снять футболку, откинуть ту на пол и снова приблизиться, снова лишить Хёнджина крупиц самообладания. Это полнейшее помешательство. Хёнджин уже видел старшего без футболки (воспоминания настойчиво тянут его к событиям того дня), но сейчас всё ощущается в разы острее. Сейчас между ними ни сантиметра свободного пространства и ни капли неуверенности, что они делают что-то неправильно. Сейчас Минхо смотрит на него смазанным взглядом, не сдерживая себя, касаясь его так, как Хёнджин этого жаждет, целуя его так, что всё остальное вмиг забывается, затирается в голове ластиком, будто и не было, и Хёнджину прорывает разом все внутренние плотины, размазывая его вдоль линии горизонта. Узоры татуировок на чужих руках и груди делают с его сознанием необъяснимые вещи: Хёнджин прослеживает каждый кончиками пальцев, а после и губами, наклоняясь, чтобы на пробу, неуверенно провести языком по надписи «Never let them take the light behind your eyes», выбитой у Минхо чуть ниже ключиц. И ему хочется кричать до сорванного голоса в тот момент, когда старший наконец тоже стонет надрывно, когда зарывается пальцами в его волосы, заставляя вскинуть голову, и буквально рычит в поцелуй, толкая колено меж его бёдер и выбивая задушенное мычание. Внизу становится слишком горячо и натруженно. — Твою мать, Хёнджин, — звучит горячим шёпотом над ухом. — Ты сведёшь меня с ума, — и чужие губы припадают к судорожно бьющейся венке у него на шее, прихватывая кожу зубами, отчего у младшего возникает стойкое ощущение, будто он летит куда-то вниз головой, и ему не за что ухватиться. В момент, когда они кое-как забираются в душевую кабинку под тугие струи воды, Хёнджин уже чувствует себя измождённым, словно может в любой момент провалиться в забвение. Дело ли в эмоциональной истощённости после стольких потрясений, или в том, что Минхо ему слишком много и мало одновременно, что тот будто наизусть знает все реакции его тела, знает, куда надавить, где быть мягким, а где быть грубым, и этими контрастами Хёнджина разрывает на куски. Вода не кажется такой горячей на фоне бурлящей в жилах крови, но дышать становится труднее (хотя и до этого почти не дышалось), так что Хёнджин может лишь беспомощно приоткрыть губы в попытке урвать хоть глоток кислорода, пока старший продолжает целовать его, будто у них нет никакого завтра, прихватывая зубами кожу над ключицей и шумно втягивая носом его естественный аромат. Чужое возбуждение упирается ему в низ живота, заставляя сильнее впиваться ногтями в напряжённые широкие плечи. Минхо толкается бёдрами ему навстречу, резко, мощно, буквально припечатывая к стене, пока его рука воровато ползёт с поясницы ниже, любовно оглаживает бедро и подхватывает его под коленом, чтобы завести его ногу себе за спину. Хёнджин едва не поскальзывается — благо чужие руки держат крепко — и стонет уже без разбору. Ему слишком… Ему просто слишком. Он понятия не имеет, что чувствует — тактильности так много, что уже и не разобрать, где кончается он и начинается Минхо. — Глаза на меня, — припечатывает старший приказным тоном, заставляя Хёнджина резко распахнуть глаза и едва не кончить от того, как чужой голос в совокупности с тёмным взглядом давят внутри на самые правильные точки, подчиняя себе его волю окончательно. Глаза на меня. Глаза на меня. Глаза на меня. Глаза на меня. Хёнджина кроет мгновенно, но он уже не может найти в себе сил увести взгляд, будучи словно загипнотизированным, пока свободной рукой Минхо не обхватывает его собственное возбуждение, заставляя крупно вздрогнуть как от удара током. — Минхо, — тянет младший почти испуганно, подавая голос будто спустя целую вечность в порыве не то оттолкнуть старшего, не то притянуть к себе ближе. Он ещё никогда… ещё никогда и никому не позволял делать с собой такое. — Мне остановиться? — тут же спрашивает Минхо, хмурясь и полностью останавливая медленные движения рукой. Хёнджин может лишь судорожно качнуть головой и обхватить его шею крепче, будто в страхе, что всё это закончится вот так. «Я не хочу останавливаться» — Я просто… — он всхлипывает, не замечая, как по щекам вместе с водой бегут слёзы. — Я просто… Его расщепляет на атомы, он едва ли способен сейчас и двух слов связать, но Минхо понимает его без них, видит все ответы в его глазах, замечает в реакции его дрожащего тела, в его отчаянном стремлении отдать всего себя без остатка, а потому жмётся к его лбу своим, обжигая губы горячим дыханием, и говорит: — Я сделаю тебе приятно, — вновь возобновляя движения рукой по его возбуждению и инстинктивно толкаясь бёдрами вперёд, продолжая удерживать одну его ногу под коленом плотно прижатой к своему бедру. — Доверься мне, хорошо? Хёнджин доверяет ему всецело, а потому отпускает себя полностью и, запрокинув голову, стонет в голос, ощущая, как стремительно тяжелеет внизу живота. — Видел бы ты себя сейчас, — слышит он сквозь шум воды и звон в ушах. — Такой красивый, — чужие слова отзываются в груди робким трепетом. — И только мой. С последними словами Минхо доводит его до края, заставляя с зажмуренными глазами излиться ему в ладонь и едва не потерять связь с реальностью. Его резко подбрасывает в объятиях чужих рук, и он прогибается в пояснице почти до хруста, будучи не в силах совладать с догоняющей его посторгазменной негой. — Тише-тише, вот так, — голос Минхо звучит едва ли на грани слышимости, когда он выключает воду, чтобы позволить Хёнджину восстановить сбитое к чертям дыхание и хоть как-то прийти в себя, и младший видит звёзды перед глазами, полностью расслабляясь и позволяя Минхо подхватить себя на руки да вынести из душевой кабинки, стенки и дверца которой полностью запотели от горячего пара. — Минхо, — шепчет он одними губами, всё ещё ощущая чужое возбуждение, которое к этому моменту должно было стать почти болезненным. — Ты не… — его щёки краснеют пуще прежнего от необходимости произнести это вслух, но благо Минхо и не даёт ему возможности договорить. — Не беспокойся об этом, — отвечает тот ему мягко, и Хёнджин, ощущая укол вины, порывается вырваться из чужой хватки, мыча протестующе, чтобы сделать Минхо так же хорошо, как тот сделал ему, но старший не позволяет, вместо этого укутывает в полотенце, усаживая на столешницу, и спешно обтирается сам, повязывая полотенце на бёдрах. — Тебе тоже должно быть приятно, — говорит младший сдавленно, чувствуя всю тяжесть собственного смущения на плечах и изо всех сил стараясь смотреть куда угодно, но не на Минхо, который с сияющей на губах чуть кривоватой улыбкой подходит ближе и становится меж его раздвинутых ног. — Ты даже не представляешь, как волшебно мне было, — признаётся тот без грамма лжи, упираясь руками о столешницу по обеим сторонам от его бёдер, и Хёнджин невольно зажимает коленями его талию, чувствуя, как внизу живота тянет приятным теплом. — Но ты не кончил. — Это не важно. — Важно для меня, — лепечет младший, низко опуская голову и бездумно цепляя пальцем кромку чужого полотенца. Аккуратно перехватывая его руки, Минхо целует каждую во внутреннюю сторону ладоней, лишая остатков дыхания, и смотрит-смотрит-смотрит своими невозможными глазами, ни на мгновение не уводя взгляд будто в страхе, что Хёнжин может просто исчезнуть, отвлекись он на четверть секунды. — У тебя ещё будет возможность доставить мне удовольствие, — заговорщический шёпот в самое ухо снова пускает по телу дрожь. — А пока ты даже смотреть на меня не можешь и не пунцоветь при этом щеками. Хёнджин вспыхивает пуще прежнего, принимаясь растирать предательский жар на щеках пальцами, пока Минхо низко смеётся, звучанием своего смеха рождая в груди трепещущее чувство выламывающей рёбра нежности. Он так беспамятно влюблён.