Падение

      

* * *

Электронные часы на прикроватной тумбе показывают лишь четверть шестого, когда Хёнджин просыпается. В комнате в это время всё ещё царит полумрак; лёгкий ветер, проникающий внутрь через приоткрытую балконную дверь, мягко развеивает занавески, и Хёнджин, пытаясь согнать остатки сонливости и приподнимаясь на локтях, шарит размытым взглядом по второй половине кровати, хмурясь, когда не обнаруживает Минхо. Наверное, отсутствие чужого тепла рядом его и разбудило. Сейчас этот факт отзывается внутри чем-то плаксиво-болезненным, и сознание вдруг одолевает вспышкой иррационального страха, объяснить который он оказывается не в силах. Просто его до дрожи пугает промелькнувшая в голове мысль, что всю прошлую ночь он выдумал себе сам, а вместе с ней выдумал и отчаянные поцелуи, обнажённые чувства и тихие признания на грани полнейшего помешательства. Чуть встряхивая головой в попытке не позволить нахлынувшему наваждению затуманить рассудок, Хёнджин отбрасывает в сторону одеяло и свешивает ноги с кровати, одёргивая сползший с плеча ворот футболки. Взгляд его невольно падает на лежащий на тумбе телефон, к которому он тут же тянется, снимая блокировку и, как и ожидалось, замечая несколько пропущенных от Феликса. Внезапное осознание, что он не написал ему вчера, ударяет в голову с неожиданной силой, и Хёнджин спешно открывает диалоговое окно, набирает короткое сообщение, в котором просит за него не волноваться и обещает перезвонить позже, после чего откладывает телефон обратно и поднимается с кровати. Лёгкая дрожь в коленях и приятная слабость в мышцах напоминают о том, с какой готовностью, с какой отчаянностью он вчера отдавался Минхо, как умолял его зайти с ним дальше дозволенного, как исступленно в нём нуждался, как нуждался в его поцелуях, в его губах и руках на себе, и к щекам от воспоминаний вновь подступает предательский жар, который он всеми силами пытается игнорировать, как игнорирует фантомные отголоски чужих прикосновений, по-прежнему горящих на коже. Нужно найти Минхо, думает он, собираясь обойти кровать и двинуться к выходу из комнаты, но в этот момент замечает за окном движение, заставляющее его сначала вздрогнуть от испуга, а после расслабленно выдохнуть и, чуть поколебавшись, нерешительно зашагать в сторону балкона. Город в предрассветных сумерках кажется застывшим во времени. Небо где-то вдалеке только-только начинает светлеть, растекаясь бледной лазурью вдоль линии горизонта, и Хёнджин, чуть поёжившись от прохладного воздуха, ступает к не замечающему его Минхо ближе, останавливаясь прямо позади. Тот стоит в одном домашнем трико, сложив локти на металлической перекладине, и неторопливо затягивается сигаретой. Мышцы его спины едва заметно напряжены, линия позвонков бежит вниз, точно горная цепь, и широкий разворот плеч манит прижаться к ним тесно-тесно щекой с обнадёживающей уверенностью, что они заслонят собой от всего мира. Это Хёнджин и делает — сокращает последнее расстояние между ними, поддаваясь наплыву необъяснимой нежности, необходимости ощутить чужое тепло, обнимает старшего за талию и мягко прижимается губами к его шее чуть ниже линии роста волос, чувствуя, как буря в груди тут же успокаивается. От Минхо пахнет головокружительно хорошо — смесью яблочного шампуня, сигарет и едва уловимого природного запаха, в котором Хёнджин, прикрыв глаза, растворяется без осадка. Мышцы чужого пресса под осторожными прикосновениями его пальцев напрягаются, и старший, невольно дёргаясь от неожиданности, сразу же разворачивается к нему лицом, заставляя чуть отстраниться. Сигарета, не выкуренная даже наполовину, мгновенно тушится в пепельнице рядом, дым предусмотрительно выдыхается в противоположную сторону, и уже в следующее мгновение Хёнджин чувствует, как его вновь настойчиво тянут ближе, как обнимают, тесно прижимая за поясницу, и как чужие губы наощупь жмутся поцелуем к виску, заставляя его слабо улыбнуться. Хёнджину хочется растянуть этот момент на ближайшую вечность, чтобы стоять вот так с Минхо в обнимку, наблюдать за просыпающимся городом и ни о чём не тревожиться. — Ты рано проснулся, — утренний голос старшего звучит низко и хрипло у самого уха, творит с сердцем невообразимые вещи, и Хёнджину приходится приложить немалые усилия, чтобы не растечься плавленным воском в чужих руках. — Я тебя разбудил? — Нет, — шепчет он в ответ едва ли на грани слышимости, с готовностью заглядывая в чужие всё ещё немного сонные глаза, когда старший цепляет его за подбородок, заставляя вскинуть голову. В воздухе между ними стремительно выгорает кислород, пока они смотрят друг на друга, теряя счёт времени и ощущение мира вокруг, и Хёнджин не может ничего поделать с тем, как сердце в его груди начинает биться быстрее, отзываясь за рёбрами почти болезненными перестуками. — Тебе холодно? — Минхо чуть хмурится, вдруг принимаясь мягко растирать ладонью его поясницу. — Ты весь дрожишь. Зайдёшь в дом? Младший на это лишь мычит протестующе и жмётся к старшему ближе, не желая отпускать. Минхо ведь понятия не имеет, что дрожит Хёнджин вовсе не от холода. — Ты тёплый, — проговаривает он одними губами и чувствует, как стремительно краснеет под чужим внимательным взглядом, от которого по венам бежит ток, а в голове становится пугающе пусто. Тем же взглядом Минхо смотрел на него ночью, когда обнажал его слой за слоем и разрушал мучительно-медленно, заставляя терять себя в избытке ощущений и чувств. Сейчас происходит почти то же самое: Хёнджин будто снова летит вниз головой в какую-то пропасть, пока Минхо аккуратно заправляет выбившуюся прядь волос ему за ухо, проезжаясь пальцами по щеке и воровато прослеживая ими путь к чувствительному месту в основании шеи. Удивительно, как быстро старший распознал все его слабости, выучив, где именно его нужно касаться, чтобы ноги переставали держать. В моменте весь остальной мир меркнет на фоне, теряя былое значение, и их частоты словно выпадают в какой-то правильный резонанс, вспыхивая в воздухе искрами, когда Минхо приближается лицом с намерением прижаться к его губам поцелуем, после которого Хёнджину наверняка понадобится вечность, чтобы вернуть себе трезвость мыслей и способность дышать, но младший успевает вовремя увернуться, выставив пред собой ладонь в защитном жесте и чуть отпрянув в сторону, заставив тем самым старшего медленно отстраниться и недовольно толкнуть язык за щёку. — Ты ходишь по очень тонкому льду, колючка, я ведь и обидеться могу, — интонация чужого голоса звучит теперь совсем иначе, и в ней слышится что-то пугающее, что-то отзывающееся за рёбрами праведным, почти боязливым трепетом, будто треск горячей стружки металла тихо разносится внутри. — Я-то думал, что после вчерашнего ты перестанешь от меня зажиматься. Хёнджин вспыхивает пуще прежнего и спешит зажать ладонью чужие губы, чтобы Минхо перестал говорить все эти смущающие вещи и изводить его слабое сердце, которое к этому моменту едва рёбра ему не выламывает тем, с какой силой заходится внутри. — Помолчи, пожалуйста, — просьба звучит совсем неубедительно, потому что голос предательски дрогнет, а глаза избегают смотреть в чужие, когда старший, оставив короткий поцелуй на внутренней стороне его ладони, мягко отводит его руку в сторону. — Сначала поцелуй меня, — Минхо снова проговаривает это в самое ухо, невесомо ведёт носом от скулы к виску, шумно втягивая запах его волос, и Хёнджин едва не трясётся в чужих руках, ощущая, словно земля стремительно уходит из-под ног. — Нет, — предел его выдержки предательски трещит по швам. — Что значит «нет»? — старший раздражённо цокает языком, когда Хёнджин предпринимает слабую попытку вырваться из его хватки; Минхо держит крепко, не позволяя ему отстраниться ни на дюйм. — Иди сюда. — Минхо, перестань, — Хёнджин толкает старшего в грудь сильнее и смотрит почти умоляюще, чувствуя, как жар всё больше и больше приливает к его почти пылающим щекам. — Я ещё не… — осекается, прикусывая губу в нерешительности, и продолжает почти неслышимым шёпотом: — Я ещё не чистил зубы. На какие-то несколько секунд в воздухе между ними повисает почти звенящая тишина, пока младший продолжает всеми способами избегать зрительного контакта и мысленно взывает к небесам с мольбами, чтобы сжалились над ним и положили конец этой унизительной пытке, а потом Минхо вдруг усмехается как-то неверяще и вновь обхватывает его за подбородок, заставляя взглянуть на себя. Смотрит так, что дышать становится в разы тяжелей. — И это всё? — спрашивает он, растягивая уголки губ в кривоватой полуулыбке и склоняя голову набок. — Ты из-за этого отказываешься меня целовать? Хёнджин едва сдерживает порыв мученически застонать: Минхо точно над ним издевается. — Представь себе, — бурчит он бессвязно под нос, дёргая плечом и вновь уводя взгляд в сторону. — Не хочу оказаться брошенным из-за утреннего дыхания, — и только произнеся эти слова вслух, понимает, как глупо и по-детски они звучат. Минхо, подтверждая его мысли, снова смеётся. — Оказаться брошенным? — переспрашивает нарочито удивлённо. — Думаешь, я два года жил мечтами о тебе, чтобы бросить из-за такой мелочи? Хёнджин может поклясться, что в этот момент перестаёт дышать вовсе, потому что в груди вдруг от переполняющей нежности становится тесно до ломоты, и он замирает, вновь затерявшись в чарующей темноте чужих глаз, глядящих на него в ответ неотрывно, и в собственных противоречивых чувствах, что вмиг прорывают все внутренние плотины и одним мощным потоком сносят его куда-то от берега, погребая под толщей воды. Минхо пользуется его заминкой, когда кладёт тёплую ладонь ему на щеку и тесно жмётся к его чуть приоткрытым губам своими, целуя с такой голодной неистовостью, что Хёнджина в то же мгновение размазывает по границам реальности. Он может лишь безвольно стоять, окончательно обмякнув в чужих крепких объятиях, и принимать всё, что ему дают, а даёт Минхо много — берёт не меньше — когда углубляет поцелуй, вытесняя весь кислород из его лёгких и все мысли из головы, и то, и другое заменяя собой. Момент их близости тянется мучительно-медленно; Хёнджина от переизбытка чувств расщепляет на атомы, и он пытается концентрироваться лишь на тепле — почти обжигающем, расплывающемся в районе солнечного сплетения литым золотом — и на том, как их губы сталкиваются в хаотичном ритме, будто они две изголодавшиеся души, наконец нашедшие путь друг к другу. Напряжение в груди вот-вот разорвётся сверхновой, но когда старший наконец отстраняется с потемневшим взглядом и раскрасневшимися губами, Хёнджин не может сдержать сдавленного стона и невольно тянется следом, не желая расставаться с этими головокружительными ощущениями, даже если лёгкие горят от недостатка кислорода. Хватка его пальцев на чужих плечах — единственное, что удерживает на плаву. — Всё равно самый сладкий, — звучит горячим шёпотом в шею за мгновенье до того, как Минхо оставляет влажный чувственный поцелуй на его ключице, и Хёнджин теряет себя окончательно. Старшему бы держать его крепче, потому что сам он стоять на ногах оказывается просто не в состоянии — настолько сильно его развезло от одного поцелуя, от ощущения чужих рук, крепко прижимающих за поясницу, и от постепенно догоняющего осознания, что всё это происходит не во сне. Когда они возвращаются в комнату, закрывая все окна, задёргивая шторы и погружая комнату в кромешную темноту, на часах полседьмого. Они снова забираются в кровать, вот только Хёнджин не думает, что сможет снова заснуть: клокочущий в груди трепет не позволит ему сомкнуть глаз ближайшие пару часов, пока планомерно не стихнет, а ещё Минхо теперь снова лежит рядом, смотрит своим сонным, но внимательным взглядом с играющей на губах полуулыбкой, и всё наконец кажется правильным — таким, каким и должно быть. Но ровно до того момента, пока Хёнджин, вспомнив обо всех событиях вчерашнего дня, снова не проваливается куда-то в чертоги собственного разума, на время выпадая из реальности, куда спустя некоторое время рывком возвращает чужой тихий голос. — Я слышу, как ты думаешь, — Минхо придвигается ближе, зарываясь пальцами ему в волосы, чтобы смахнуть с глаз мешающую чёлку, и выражение его лица говорит о том, что он примерно догадывается, что именно Хёнджина тревожит. — Поговоришь со мной? Младший прикрывает на мгновение глаза, позволяя себе раствориться в успокаивающих ощущениях, что дарят чужие ненавязчивые прикосновения, а после, прикусив губу, накрывает ладонь Минхо своей собственной, чуть сжимая в неосознанном поиске поддержки, что понимается старшим без слов: тот, придвинувшись ещё ближе, аккуратно переплетает их пальцы. Он не торопит и не настаивает, позволяя тишине затянуться ещё на какое-то время, необходимое младшему на то, чтобы кое-как собраться со спутанными мыслями и найти правильные слова для своего вопроса. Выходит, конечно, из рук вон плохо, так что Хёнджин просто спрашивает: — Ты не жалеешь? — прекрасно понимая, что задавать этот вопрос нет никакого смысла, потому что у Минхо для него всегда один ответ — этот ответ читается в чужом взгляде, горящем твёрдой решительностью, — но Хёнджину необходимо услышать это снова, чтобы голос в голове не свёл его с ума окончательно. — Ты ведь знаешь, что ты последнее, о чём я стал бы жалеть, — говорит Минхо тихо, почти вкрадчиво, ни на секунду не сводя с него внимательных глаз, и Хёнджин судорожно кивает в ответ, потому что верит старшему больше, чем себе самому, потому что тот доказывал ему это бесчисленное множество раз за прошедшие два года и, он уверен, готов доказать ещё столько же. Минхо вновь тянется к нему, чтобы прижаться губами к его лбу — этой безграничной нежностью выламывает рёбра — и подтягивает повыше край одеяла, чтобы он не замёрз. Теперь его очередь спрашивать: — Что насчёт тебя? — голос звучит неуверенно. — Не жалеешь ли ты? Хёнджин сжимает его руку крепче и делает судорожный вдох, прежде чем коротко качнуть головой. В этот момент он думает о Джисоне, думает об их разговоре прошлым вечером, думает о том, что порой в жизни необходимо потерять абсолютно всё и оказаться на самом дне, чтобы обрести нечто действительно значимое. Своё обретённое Хёнджин больше отпускать не намерен, и он надеется, что Минхо тоже никогда не отпустит его самого. Некоторое время проходит в тишине, пока они лежат, тесно прижавшись друг к другу, разделив на двоих одно дыхание, а потом Хёнджин, поколебавшись, спрашивает снова: — Как вы с Джисоном расстались? — понимая, что, возможно, переступает черту, когда видит, как Минхо едва заметно меняется в лице, как его взгляд становится слегка отстранённым, а пальцы чуть дрогнут в крепкой хватке хёнджиновой ладони. Перенимая на себя чужую нервозность вдобавок к своей собственной, младший спешит исправиться: — Прости, я знаю, что это не моё… — шепчет глухо, осекаясь, — не моё дело, и… — Всё в порядке, — Минхо не даёт ему возможности договорить, снова оставляя на лбу мягкий поцелуй, и вся ранее описанная нервозность в тот же миг улетучивается куда-то почти бесследно, заставляя Хёнджина невольно задуматься: дело ли в том, с какой нежностью старший всегда касается его, словно боится разбить, или в том, что он при этом единственный, кто дарит ему ощущение безопасности, даже если просто находится рядом. — Ты как никто другой имеешь право знать. Минхо замолкает после этих слов — видимо, теперь и ему требуется немного времени, чтобы собраться с мыслями — и Хёнджин готовится слушать. Разговор обещает быть долгим.

Прошлое

— Я хотел тебя кое о чём спросить, — тихо доносится из-за спины. На часах почти десять вечера. Минхо, увлёкшийся приготовлением позднего ужина и беспорядком в собственной голове, чуть вздрагивает от неожиданности, когда чужой робкий голос прорезает тишину кухни, дёргая его из мыслей и заставляя резко обернуться. Джисон неловко мнётся в дверях, почему-то не решаясь зайти, и старательно избегает зрительного контакта — Минхо на это озадаченно хмурится, накрывает кастрюлю с варящимся бульоном крышкой, вытирает руки полотенцем, а после разворачивается к нему всем корпусом, чувствуя, как за рёбрами в этот момент просыпается странный нервозный трепет. Младший весь день ходит как в воду опущенный и ото всех попыток его растрясти или хотя бы выведать причину такого поведения отмахивается невнятными оправданиями вроде недосыпа и загруженности ввиду предстоящих экзаменов, но Минхо не дурак — он прекрасно понимает, чувствует на подсознательном уровне, что дело вовсе не в этом, особенно когда тот, поколебавшись ещё с пару коротких мгновений, всё же нерешительно шагает к нему ближе, останавливается в полуметре и тут же обхватывает себя руками за плечи — в этой его позе читается какой-то необъяснимый страх, словно ему боязно озвучить вопрос, с которым он, очевидно, долго набирался смелости к нему подойти, словно он от чего-то заранее защищается, и Минхо это неожиданно ранит. Когда уровень их доверия друг к другу успел скатиться почти к нулю? Сокращая остаток расстояния между ними (и не чувствуя никакой близости), старший ненавязчиво тянет Джисона за локоть, призывая того расцепить руки, и тихо зовёт: — Эй, — цепляя пальцами чужой подбородок в надежде, что младший, наконец, хотя бы бегло на него посмотрит, но этого не происходит, потому что Джисон опускает голову ниже, и внутри что-то болезненно обрывается. На самом деле замечать, что что-то не так, Минхо начал гораздо раньше. Тяжело было не заметить, как Джисон в какой-то момент от него отдалился, как стал больше уходить в себя, чаще оставлять сообщения и звонки без ответа, аргументируя занятостью или забывчивостью; пару раз младший даже отказывался оставаться на ночь и возвращался в их с Феликсом квартиру, объясняя это тем, что ему необходимо немного личного пространства, и Минхо приходилось только молча с этим мириться. Они не ссорились, но томительная недосказанность между ними ощущалась день ото дня всё острей и острей, рождала между ними искрящее напряжение, которое натягивалось струной, приводя к тому, что они постепенно переставали друг друга понимать, и когда эта струна лопнет, было лишь вопросом времени. Минхо честно старался быть понимающим, не давить и не задавать лишних вопросов, особенно когда осознание, что сам он был не до конца честен с Джисоном, неприятно распирало изнутри. Он прекрасно помнит, когда именно всё это началось. Злосчастный вечер в доме Чана и джсионово «мы можем зайти ненадолго» обернулись каскадным сбоем в исправно работавшей системе, и как это всё починить, Минхо не имел ни малейшего понятия. Он не знал, что делать. Не знал, почему всё вообще начало рушиться прямо на глазах и почему он не мог этого остановить. Возможно, его сосредоточенность на Хёнджине, на тех его словах, сказанных в тишине ночи на балконе, настолько сильно его пошатнула, что он не успел вовремя среагировать на изменения, которые произошли в их с Джисоном отношениях, и это в разы отяжеляло и без того неподъёмное чувство вины, водружённое ему на плечи. — Помнишь, мы с тобой выбирали браслеты для Хёнджина и Феликса? — наконец спрашивает Джисон, звуча тихо, едва ли на грани слышимости, и в этот момент Минхо думает, что лучше бы младший продолжал молчать, лучше бы он так и не осмелился задать ему этот вопрос, ведь пазл в голове почему-то складывается моментально, и он догадывается, для чего Джисон вдруг интересуется этим. Разговоров о Хёнджине в последнее время прибавилось слишком много, чтобы можно было списать это на простую случайность. — Конечно, — собственный голос узнаётся с трудом, и Минхо искренне надеется, что Джисон не слышит участившегося стука его сердцебиения. — А что? Младший молчит какое-то время, по-прежнему на него не глядя, а после коротко пожимает плечами и сконфуженно произносит: — Просто, знаешь… Хёнджину браслет особенно понравился, — и с этими словами он всё-таки поднимает голову, чтобы посмотреть ему в глаза — так, словно пытается найти там ответы, которые Минхо может не найти сил озвучить — и последний судорожно поджимает губы, пытаясь ни взглядом, ни голосом не выдать того урагана эмоций и чувств, которым в этот момент штормит у него внутри. — Это ведь… — начинает он аккуратно, — хорошо? — и только когда Джисон в ответ чуть сощуривает глаза и поджимает губы, Минхо понимает, что нет в этом ничего хорошего. Вообще ничего. — Откуда ты знаешь, что он любит камелии? — спрашивает младший, игнорируя его предыдущий вопрос и теперь гладя на него в упор. — А это большой секрет? — Минхо пытается выдержать тональность собственного голоса настолько ровной, насколько это возможно, но получается откровенно хреново — Джисон это чувствует, а потому давит сильнее. — Ни я, ни Феликс даже не догадывались, что ему в принципе могут нравиться цветы, а дружим мы столько, сколько я себя помню, — говорит он, вновь складывая руки на груди, тем самым выстраивая между ними невидимую стену, которую ни перелезть, ни обойти, и старший теряется окончательно. — Почему тебя это так волнует? — Почему ты не можешь ответить на простой вопрос? «Убегаешь от ответа?» «Чего ты хочешь от меня?» «Хочу, чтобы…» Минхо резко встряхивает головой, запрещая себе терять связь с реальностью и вновь углубляться в мысли о том, что неоднократно обещал себе похоронить. Джисон вскидывается, и в глазах его мелькает что-то едва уловимое, почти призрачное, но неизбежно оседающее горечью на кончике языка, и Минхо страх как хочется младшего обнять, прижать к своей груди, чтобы больше не видеть этой зубодробительной боли, прослеживающейся в его едва заметно дрожащих губах, в бегающем взгляде, в трепещущих ресницах и в том, как он впивается пальцами в собственные плечи, словно пытается заглушить одно неприятное чувство другим, — этой обречённостью кости выламывает изнутри, но старший будто физически не может поднять собственных рук и притянуть Джисона в объятия, сколько бы ни прилагал усилий, и ему хочется кричать до сорванного голоса от невозможности сделать хоть что-то, чтобы в груди перестало так неистово, так безжалостно ныть. — Я не знал, что они действительно ему нравятся, — произносит Минхо по итогу, пытаясь не возвращаться памятью к моментам, связанным с Хёнджином, чтобы не делать себе больней, вот только не возвращаться к Хёнджину он, видимо, так и не научился. — Просто во время одного из наших занятий мы спонтанно заговорили о цветах, и он упомянул камелии — я тогда особо не заострял на этом внимания, — наглая ложь, — но запомнил. И когда ты спросил меня, что ему может понравиться, они первыми пришли мне на ум. Джисон смотрит на него долгим внимательным взглядом, будто пытается распознать ложь в его словах, которую Минхо, если честно, сам уже давно перестал отличать от правды, и сейчас он как никогда прежде ощущает, насколько погряз во всём этом лицемерии, насколько сильно потерялся в собственных чувствах, которые хочется выдрать с корнями прям из-под рёбер, чтобы перестали уже его мучить. — Почему вы больше не общаетесь? — добивает Джисон очередным вопросом, который бьёт по самым уязвимым местам, возвращая Минхо к началу — ему казалось, что он уже смог это преодолеть, что научился справляться с этой болью, а теперь понимает с полной ясностью мыслей, что на самом деле всё это время он врал не Джисону, а себе самому. — Мы никогда и не были близкими друзьями, — собственные слова бьют выверенным ударом под дых, и ему лишь чудом удаётся устоять на ногах. — Это не объясняет того факта, что сейчас вы друг на друга даже посмотреть нормально не можете, — парирует Джисон, не оставляя попыток докопаться до истины, и Минхо вдруг чувствует, как же дико он от всего этого устал. — К чему весь этот разговор, Хани? К чему эти вопросы? — спрашивает он слабым, поникшим голосом, глядя на младшего с помесью отчаяния и сожаления в глазах, и предпринимает попытку вновь шагнуть к нему ближе — ему это почти удаётся, потому что Джисон вдруг смягчается на долю мгновения, ослабляет свою оборону, позволяя истинным эмоциям наконец выступить на лице и во взгляде — там столько всего, что Минхо распознавать не успевает — но момент уходит, и вот младший снова вскидывает подбородок, всем своим видом показывая, что не успокоится, пока не получит ответы на все интересующие вопросы, и старшему остаётся только тяжело выдохнуть, с отчаянием сморщив лоб. — Я просто хочу понять, почему мой лучший друг и мой парень не ладят друг с другом, — произносит тот, осекаясь, словно хотел сформулировать свой ответ по-другому, но передумал в последний момент, и это противное осознание, что тайн между ними буквально на глазах становится больше, чем чего-либо ещё, неприятно давит на рёбра. — Разве плохо, что мне не безразлично? Минхо неожиданно дёргается от его слов, как от удара — что-то внутри вдруг принимается ковырять старые незатянувшиеся раны, отчего те начинают снова пульсировать уже знакомой сердцедробительной болью, разрывающей душу на части и размазывающей плоть по границам реальности. Мне не безразлично — говорит ему сейчас Джисон. Ты мне безразличен — сказал ему тогда Хёнджин. Почему сердце всегда выбирает то, что причиняет самую сильную боль? Ты (м)не безразличен. Минхо этого искренне не понимает. Не понимает, почему он, имея рядом тёплый, согревающий солнечный свет в лице Джисона, продолжает гнаться за недосягаемым и холодным светом дальних звёзд, каким является Хёнджин. Не понимает, почему даже после того, как тот прямым текстом сказал ему, что его чувства для него ничего не значат, продолжает грезить о нём долгими ночами, пока обнимает Джисона, готового дотла выгореть, лишь бы подарить ему тепло, в котором он так нуждается. Но, может, дело в том, что Минхо на самом деле вовсе не ищет тепла? Либо просто отказывается видеть очевидное, даже когда всё и так лежит на поверхности. Даже если знаков было уже предостаточно. — Послушай, — ему требуется вечность, чтобы собраться с то и дело разбредающимися по разным углам мыслями. — Мы с Хёнджином просто не сошлись в интересах, — эти слова даются особенно тяжело, застревая противным комом поперёк горла, и Минхо обречённо опускает голову. — Это не редкость, знаешь? Люди просто… перестают общаться, — в грудь будто вгоняют деревянный кол. — Не знаю, что ответил тебе на этот вопрос Хёнджин, если ты и его об этом спрашивал, но после того, как он изъявил желание прекратить наши занятия, мы банально потеряли связь, вот и всё. Мысленно он меняет «потеряли связь» на «разбили друг другу сердце» и добивает себя этим ещё больше. На Джисона он в этот момент не смотрит, но чувствует его взгляд. И чувствует, что тот ему не поверил. В этом они похожи: Минхо тоже перестал себе верить, и Хёнджин помог ему это осознать, когда задал вопрос, на который он не нашёл в себе смелости ответить правдой. — Хорошо, — говорит младший в этот момент, заставляя Минхо перевести на него взгляд. Желание обнять его никуда не делось, но старший себе не позволяет сдвинуться с места, вдруг ощущая такое неописуемое раскаяние, что оно едва не заставляет его упасть на колени да взвыть мольбой о прощении, и ему делается ещё паршивей, когда Джисон слабо тянет губы в улыбке, будто всё действительно хорошо. Нихрена у них не хорошо. — Прости, что я… — фраза прерывается тяжёлым вздохом. — Мне нужно было убедиться, что я просто надумываю некоторые вещи, потому что когда мы в прошлый раз были у Чана, мне показалось, что вы… — не договорив, Джисон вдруг отходит к плите и выключает огонь, чуть сдвигая в сторону крышку кастрюли с закипевшим бульоном, а после снова оборачивается. — Неважно. Раз ты говоришь, что мне не о чем беспокоиться, значит мне не о чем беспокоиться, — он снова подходит ближе и на этот раз сам тянет к нему руки, чтобы обнять за плечи, как делает это всегда, и спрятать лицо в изгибе его шеи. Прижимая младшего в ответ за талию ближе, Минхо почти не дышит — сейчас каждый малейший вдох причиняет такую неистовую боль, что перспектива задохнуться кажется намного более привлекательной, чем перспектива вытерпеть эту пытку. Всё неправильно, думает он, всё не так, и ладони, что он укладывает на чужую поясницу, горят огнём. — Ты ведь знаешь Хёнджина, — тем временем продолжает бормотать Джисон ему под ухо, щекоча кожу горячим дыханием, и Минхо на мгновение прикрывает глаза, пока не чувствует, как младший снова чуть отстраняется, чтоб посмотреть на него уже намного мягче, чем смотрел несколькими минутами ранее. — Из него невозможно что-либо вытянуть. Он отмахивается от любых разговоров о тебе и называет меня чокнутым, раз меня волнуют ваши отношения, в то время как он об этом даже не думает. Если Минхо когда-либо и говорили слова, которые причиняли особенную боль, то это одни из них. И ему бы радоваться, что впервые эти слова звучат не из уст Хёнджина, да только осознание, что Хёнджин имеет к ним непосредственное отношение, ранит вдвойне сильней. — Всё твоя чрезмерная эмпатия, — усмехается Минхо и зубы стискивает изо всех сил, пытаясь не позволить предательской дрожи в голосе выдать, как глубоко, как смертельно он ранен. Джисон в ответ тоже тихо посмеивается, но глаза его блестят чем-то совсем не весёлым — Минхо это прекрасно видит. — Я выберу нам фильм, — произносит младший напоследок, смазанно целует его в щёку, а после тихо выходит из кухни, оставляя Минхо один на один с собственными уничижительными мыслями и зияющей дырой в груди, боль в которой поселилась, видимо, навсегда. В этот момент телефон в его кармане коротко вибрирует, и на экране блокировки высвечивается оповещение от дурацкого приложения с ежедневными гороскопами, которое ему однажды установил Хёнджин и которое он так и не смог удалить после. «Не потеряй себя в том, чего нет» — читается в сообщении. Минхо думает, что уже слишком поздно.