Падение

      

Прошлое

хани

Сегодня, 16:38

хани, я выезжаю

буду минут через двадцать

ты уже готов?

да, почти напиши, как подъедешь и езжай, пожалуйста, осторожней сегодня обещали гололёд

конечно, не волнуйся

Сегодня 17:02

можешь спускаться, я на месте

и оденься теплее

ветер сильный

в пальто не замёрзну?

лучше куртку надень

и шарф не забудь

ладно

Сегодня 17:17

ну где ты там?

чёрт, прости у меня небольшой форс-мажор спущусь через 15, ладно?

что случилось?

мне подняться?

не стоит, подожди в машине я просто кофе пролил на толстовку попробую отстирать, это не займёт много времени

а другую надеть никак?

нас ждут к семи, ты же знаешь, а с такими погодными условиями ехать минимум часа полтора

это моя любимая, я хотел именно в ней пойти я быстро, честно!

знаю я твоё "быстро"

* * *

О том, что джисоновы пятнадцать минут имеют дурное обыкновение растягиваться до бесконечности, Минхо знает не понаслышке, поэтому с усталым вздохом блокирует телефон, глушит двигатель и выходит из автомобиля, неаккуратно хлопая дверью. Какая-то необъяснимая нервозность выбивает из колеи третьи сутки, а времени ожидания как раз хватит на две оставшиеся в пачке сигареты. Погода стоит прескверная: дождь моросит с самого утра, холодный ветер гоняет по улицам опавшие листья, солнца не видно уже пару дней. Не лучшее время для поездки загород, но Минхо пообещал — ему приходится мысленно напоминать себе об этом время от времени, потому что последним его обещанием было обещание бросить курить, а до этого он обещал дать им с Джисоном шанс и попробовать полюбить его в ответ так, как никого после Хёнджина не получается, и вот он здесь: не справляется ни с тем, ни с другим. Кстати о сигаретах. Курить в последнее время хочется больше обычного. Это уже не та своевольная прихоть, возникавшая ранее в худшем случае раз в неделю, когда бессонница особенно сильно сказывалась на самочувствии, — сейчас желание затянуться кажется какой-то зудящей необходимостью, которую уже не списать ни на сбитый режим, ни на осеннюю хандру; не помогают даже никотиновые пластыри — он просидел на них чуть меньше двух месяцев, а на прошлой неделе вновь сорвался на сигареты. После очередной ссоры с Джисоном. Пряча зажигалку обратно в карман куртки и делая первую неторопливую затяжку, Минхо коротко усмехается: с Джисоном они в последнее время только и делают, что ссорятся. Успели уже трижды за этот месяц. Может, дело в учёбе и рутине, отнимающей слишком много времени, а может, их отношения с самого начала были обречены, но они заметно дистанцировались после того злосчастного разговора о Хёнджине (Хёнджин всегда обладал этой удивительной способностью причинять боль, не прилагая при этом совершенно никаких усилий), и с тех пор младший будто специально ищет повода разругаться с ним в пух и прах, сколько бы Минхо ни пытался с ним говорить, сколько бы ни пытался понять, что он, чёрт возьми, делает не так. Единственное, что он понял за всё это время, — ничто так не сводит с ума, как беспомощность, ведь видеть, как метафорическая пропасть между ними стремительно растёт вширь и вглубь, и не иметь возможности хоть как-то это исправить — невыносимо. Минхо не уверен, что сможет пережить это вновь. Делая очередную затяжку, он на пару коротких мгновений прикрывает глаза. Мыслей в голове как пчёл в улье — все они искрят внутри оголёнными проводами, кричат фальцетом друг другу наперебой, провоцируя приступ мигрени, и он искренне жалеет о том, что предложил сегодня Джисону встретиться после пар и съездить в городскую обсерваторию в ста двадцати километрах от города. По-честному, гораздо привлекательней сейчас кажется идея провести вечер дома лёжа на диване с заказанной пиццей и глубокомысленным фильмом на фоне. Минхо не устал, но по необъяснимой причине чувствует себя эмоционально выжатым. И он как раз тянет из пачки последнюю сигарету, успевая лишь зажать её меж губ, когда дверь жилого блока вдруг резко распахивается, и оттуда выходит Хёнджин. Сигарета так и остаётся неподожжённой. Они оба замирают на месте, и Минхо может поклясться, что в этот момент что-то внутри него с треском лопается и осколками летит вниз. Возможно, это толстая корочка льда, в которое он замуровал собственное сердце после того, как Хёнджин на балконе у Чана умудрился разбить ему его во второй раз. Они не виделись с тех самых пор, а Минхо по-прежнему носит в себе все нанесённые им раны, по-прежнему носит в себе всю причинённую им боль, от которой не может оправиться. — Что ты здесь делаешь? — младший первым нарушает затянувшееся молчание. Его голос звучит тихо, отдалённо, словно между ними какое-то невидимое силовое поле, и когда он нерешительно подходит ближе, пряча руки в карманах куртки, когда уводит в сторону хмурый взгляд, будто ему всё равно, Минхо приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы остановить себя от порыва шагнуть навстречу и притянуть его к себе вплотную. Обнять. Согреть. Он нервно встряхивает головой, отмахиваясь от навязчивых мыслей и убирая сигарету обратно в пачку. Хёнджин никогда не высказывался против того, чтобы он при нём курил, но сейчас это навевает слишком много непрошенных воспоминаний, которые Минхо пора бы окончательно похоронить. (Тот вечер, когда они вдвоём сидели на крыльце университетского корпуса, по-прежнему свеж в памяти, словно это было лишь вчера.) — Жду Джисона, — коротко отвечает Минхо и тоже складывает руки в карманы. Ноябрь в этом году непривычно холодный, а у Хёнджина расстёгнутая куртка и открытая шея. Бестолковый. Впиваясь ногтями во внутреннюю сторону ладоней, старший взывает к остаткам самообладания, чтобы не сказать ничего по этому поводу, чтобы не выдать, насколько ему небезразлично. Чёрт бы побрал этот день. — Прости, но мы с Джисоном едем в обсерваторию, — хёнджинов неожиданный ответ заставляет нахмуриться, и младший, замечая вызванную реакцию, скептично сощуривает глаза. — А что? Разве он тебе не говорил? Минхо склоняет голову набок, окидывая Хёнджина задумчивым взглядом с головы до ног — тот, чувствуя себя неуютно, невольно дёргает плечом и достаёт телефон из кармана, чтобы хоть как-то себя отвлечь, хоть как-то спрятать нервозность, которую старший ощущает как свою собственную. Минхо наблюдает за чужими попытками сохранить видимое спокойствие ещё какое-то время, а после произносит: — Видимо, он забыл меня предупредить, что ты тоже едешь. Хёнджин в ответ резко вскидывает голову и непонимающе хмурится. — Тоже? — уточняет он, и в этот момент эмоции на его лице принимаются сменять одна другую, пока на дне его глаз не мелькает осознание. — Только не говори мне, что… — неверяще произносит он, но внезапное появление Джисона не позволяет ему договорить. Минхо еле успевает среагировать и вовремя раскрыть объятия, когда младший с широкой улыбкой бросается ему на шею и звонко целует в щёку. — Прости, что заставил ждать, — тараторит он, тяжело дыша из-за вынужденной пробежки, а после переводит взгляд на Хёнджина и тут же виновато вжимает голову в плечи. Хёнджин смотрит на них всё с тем же неверием, и выражение абсолютного предательства на его лице отзывается внутри чем-то болезненным. Минхо видит, как чужой взгляд бегло скользит по его руке, которой он обнимает Джисона за талию. — Что происходит? — чужой голос едва уловимо дрогнет, когда он вновь поднимает глаза на Джисона, делая вид, словно Минхо вообще здесь не существует. Эта его привычка менять оттенки безразличия действует на нервы. И причиняет боль. Минхо невольно перенял у него эту черту. — Только не злись, — предпринимает Джисон попытку оправдаться, но Хёнджин не даёт ему такой возможности. — Не злись? — он кривит губы. — Ты издеваешься? Какого чёрта он тоже тут? — на последних словах он кивает в сторону Минхо так, словно указывает на мусор, и последний толкает язык за щёку, мысленно призывая себя не терять самообладания: оно того не стоит. — Не надо на меня так смотреть, — Джисон закатывает глаза, выбираясь из объятий старшего. — Он тут, потому что изначально это была его идея. Я хотел провести этот вечер с двумя самыми дорогими моему сердцу людьми. И хотел, чтобы эти люди тоже провели время друг с другом. Хёнджин усмехается, неверяще качая головой. Минхо видит, что он хочет во всех подробностях описать, насколько перспектива провести с ним время делает его счастливым, но вместо этого он говорит: — Нет, спасибо. Я домой, — прежде чем развернуться, чтоб двинуться в сторону станции метро. Джисон успевает схватить его за локоть, едва тот успевает шагнуть. — Хватит упрямиться, я что, так много прошу? Хёнджин дёргает рукой, вырываясь из его хватки, но послушно останавливается. — Ты мог предупредить меня заранее, что он тоже едет, — его глаза, сверкающие не то чувством предательства, не то презрением, вновь на короткий миг устремляются в сторону Минхо. — Я бы отказался сразу. — Поэтому я не предупреждал ни тебя, ни его, — объясняет Джисон и тоже бегло смотрит на старшего. — Знал, что вы оба будете вести себя, как малые дети. Хёнджин на мгновение теряется и перестаёт моргать, а после, помолчав какое-то время, видимо, за неимением оправдания, отворачивается и принимается с угрюмым выражением лица наблюдать за проезжающими мимо машинами. — Брось, — продолжает уговаривать Джисон. — Это же не конец света. — Нет, это хуже, — Хёнджин качает головой, поджимая губы. — Я не хочу весь вечер быть третьим лишним на вашем свидании. — Боже, да не будешь ты третьим лишним, — Джисон устало выдыхает. — Мы ведь все друзья и идём как друзья. Минхо эти слова забавляют. Он улыбается одним уголком губ, уводя взгляд в сторону — туда же, куда Хёнджин смотрел секундами ранее — и мысленно задаётся вопросом: что вообще происходит? Чувство, будто Джисоном движут какие-то иные цели, далёкие от простого желания весело провести втроём время, разрастается за рёбрами сгустком концентрированной тёмной энергии, и он не знает, куда от этого всего убежать. — Он мне не друг, — тем временем цокает Хёнджин, как будто это самая оскорбительная вещь в мире. Минхо на это никак не реагирует: вряд ли Хёнджин сможет ранить его сильнее, чем уже ранил когда-то. — Это я и пытаюсь исправить, — не унимается Джисон. — Можешь чуть-чуть посодействовать? — Зачем? — Ради меня, Хёнджин, — младший разводит руками. — Я хочу, чтобы мой парень и мой лучший друг нашли общий язык, разве это так сложно? — он вновь смотрит на молча наблюдающего за их спором Минхо не то в поиске поддержки, не то в поиске чего-то ещё — разобрать трудно. — Это всего лишь совместный поход в обсерваторию, ты всё равно давно хотел туда съездить, разве нет? И на какое-то время после его слов в воздухе между ними вновь повисает тишина, но старший, которому надоело наблюдать за всем этим представлением, вдруг делает шаг вперёд, хватая Джисона за руку и притягивая того к себе. — Он не хочет, зачем его заставлять? — спрашивает он, видя, как младший в поражении опускает глаза. — Мы и так уже сильно опаздываем, — на этих словах он переводит взгляд на переминающегося с ноги на ногу Хёнджина, который тоже виновато поджимает губы. — Мы можем оставить тебя у общаги, нам как раз по пути, — обращается он к нему. — Идёт? Хёнджин по какой-то причине избегает смотреть ему в глаза, вместо этого некоторое время смотрит на их с Джисоном сплетённые пальцы, прикусывая щёку изнутри, а после вдруг выдаёт: — Нет, я поеду, — шмыгая носом и дёргая подбородком так, словно воспринимает всю эту ситуацию как вызов. Минхо чертовски устал. — Правда? — оживляется Джисон, вскидывая брови. Хёнджин, переводя на него взгляд, неуверенно кивает и бормочет себе под нос: — Если так подумать, я действительно давно хотел съездить в обсерваторию. Минхо в ответ на его слова едва сдерживает порыв закатить глаза. Угораздило же. — Невероятно, — подытоживает он, щёлкая кнопкой разблокировки дверей и обходя машину спереди. — Садитесь уже. — Я сяду сзади с Хёнджином, — бросает ему Джисон поверх крыши автомобиля, но не успевает Минхо согласно кивнуть в ответ, как Хёнджин его опережает: — Это необязательно, — произносит он, уже открывая заднюю дверь. — Можешь сесть вперёд, мне нормально. — Точно? — неуверенно переспрашивает младший, но Хёнджин решает его просто проигнорировать, усаживаясь в машину и закрывая за собой дверь. Джисон, пожимая плечами, садится спереди, пока Минхо заводит двигатель и выезжает с парковки. На часах почти шесть. — И нужно было тебе разводить весь этот спектакль, — цокает Джисон, когда они отъезжают от его дома. — Уйму времени потеряли. — А кто перед самым выходом пошёл толстовку стирать? — не остаётся в долгу Хёнджин. — Это другое. — Ну конечно. В зеркало заднего вида Минхо замечает, как Хёнджин, обняв себя за плечи, утыкается лбом в боковое стекло, и невольно дёргает уголком губ в улыбке. — Кто-то просто любит, чтоб его уговаривали, — произносит он, вновь устремляя глаза перед собой, но прежде успевая заметить, как Хёнджин, отвлёкшись от разглядывания пейзажей за окном и перехватив его взгляд в зеркале, показывает ему средний палец. — Давайте послушаем музыку, — вдруг произносит Джисон, и в голосе его звучит что-то такое, чему Минхо не может найти правильного описания. — Хёнджин, — он поворачивается к задним сидениям, протягивая тому аукс. — Хочешь поставить что-нибудь из своего? Я уже устал от наших с Минхо плейлистов, хочется чего-то нового. Хёнджин молча принимает кабель, подключая его к своему телефону, потом долго выбирает подходящую песню, и спустя пару минут тишину салона прерывают вступительные аккорды выбранного им трека. Минхо узнаёт его слёту и понимает, что узнаёт не только он. — Минхо, разве это не твоя любимая песня? — спрашивает Джисон, заставляя старшего на миг отвлечься от дороги, чтобы бегло взглянуть на него и увидеть, как он упорно пытается скрыть недовольство за вымученной неискренней улыбкой. — Надо же, вот это совпадение. — Это довольно популярная песня, — Минхо прочищает горло, пытаясь звучать как можно более естественней. Хёнджинов растерянный взгляд, мечущийся между ним и Джисоном, ощущается тактильно. — Я… — осекается он. — Я переключу. — Да нет, оставь, — голос Джисона ровный, спокойный, когда он регулирует громкость, делая музыку чуть громче. — Разве не здорово, что у вас так много общего? Минхо крепче сжимает руками руль, начиная понимать, куда всё это ведёт. — Странно делать выводы на основе одной лишь песни, — говорит он, не отвлекаясь от дороги, но чувствуя чужой пытливый взгляд сбоку, пытающийся зарыться ему куда-то в голову и выпотрошить все мысли. — Да у вас в принципе схожие музыкальные вкусы, — тихо, но с усмешкой бросает он. — Это я могу сказать наверняка. Плюс, вы оба любите точные науки и тащитесь от фильмов Нолана. Да, Хёнджин? — он снова поворачивается к задним сидениям, заставляя и Минхо тоже инстинктивно бросить взгляд в зеркало: Хёнджин выглядит потерянным, смотрит на Джисона непонимающе, беззвучно интересуясь, к чему это всё, и Минхо снова ощущает, как это поганое чувство беспомощности захлёстывает его с головой. — Зато вы с Минхо дополняете друг друга, — неуверенно тянет Хёнджин, заставляя Минхо почувствовать, как его сердце, пропустив удар, падает куда-то вниз. В салоне вновь повисает гробовая тишина, прерываемая лишь играющей на фоне музыкой, и старший видит, как Джисон, склоняя голову набок и по-прежнему глядя на друга, непонимающе хмурится. — Научно доказанный факт, что противоположности притягиваются, — продолжает Хёнджин ещё более неуверенно, как будто сам не понимает, о чём говорит, и его ломкий голос звучит едва ли на грани слышимости. — Да, но… к чему ты это? — спрашивает Джисон, прежде чем его лицо озаряется осознанием, и он усмехается как-то недобро. — Знаешь, говоря о том, что вы с моим парнем похожи, я не имел в виду, что вы подходите друг другу в романтическом плане. Они останавливаются на светофоре, и Минхо на короткий миг судорожно прикрывает глаза. Всё это изначально не было хорошей идеей. — Нет, я не… — предпринимает Хёнджин попытку оправдаться, но получается откровенно хреново. — Я тоже не… — Хотя, если так подумать, — Джисон не позволяет ему договорить, снова разворачиваясь и откидываясь на спинку сидения. — Я могу представить вас вместе. Ту-дум — отзывается что-то в груди сквозь гул сигналов стоящих позади автомобилей. Как давно горит зелёный? — Не неси ерунды, — бросает Минхо тихо, сквозь стиснутые зубы, возобновляя движение и включая дворники: усилившийся дождь размывает видимость. — А что? — искренне удивляется младший. — Хёнджин, Минхо ведь в твоём вкусе? — Джисон, — звучит с нажимом, но тот будто и вовсе его не слышит, переключая всё внимание обратно на притихшего Хёнджина. — Помнишь того парня, с которым ты встречался в старшей школе? — спрашивает он. — Как там его звали? — на мгновение задумывается. — А впрочем, неважно. Они ведь с Минхо очень похожи, разве нет? Несильно, но ощутимо сжимая ладонью чужое колено, Минхо заставляет Джисона вновь развернуться. — Хватит уже, — просит он, заглядывая младшему в глаза, в которых мятежным огнём горит решимость довести задуманное до конца. — И пристегнись, ради бога. Хмыкая, Джисон выполняет просьбу, показательно щёлкая ремнём безопасности, и на какое-то время замолкает, позволяя Минхо немного расслабиться и поверить, что этот странный разговор наконец подошёл к своему завершению, но едва он успевает с облегчением выдохнуть, как младший наносит контрольный удар. — Ну, а что насчёт тебя? — спрашивая нарочито беспечно. — Уверен, Хёни точно в твоём вкусе, — и тут до Минхо доходит, что Джисон спланировал всё это с самого начала. Спланировал, чтобы спровоцировать и проверить их реакцию, ведь последние пару месяцев живёт какими-то надуманными подозрениями. Он не находится с ответом. Джисон наверняка уже сделал свои выводы. — Я тут вспомнил, что мне нужно отправить задание по социологии, — голос, доносящийся с задних сидений, глухой и ломкий. — Я его даже не начинал — из головы как-то вылетело — а отправить нужно сегодня до полуночи. И вряд ли Хёнджин сам верит, что кто-то поведётся на его отмазки. Но Джисон, тем не менее, решает ему подыграть. — Социология? — он поворачивается к другу. — Может, забьёшь? — Я бы забил, — звучит в ответ. — Но мне нужно получить аттестацию, если я хочу быть допущенным до сессии, так что… — в этот момент Минхо перехватывает в зеркале его чуть испуганный (очевидно, он совсем не ожидал стать свидетелем развернувшейся ранее сцены) взгляд. — Можете высадить меня на повороте? Минхо, сверившись с навигатором, сводит брови к переносице. — Но мы уже проехали общагу, а до ближайшей станции метро полтора километра. — Ничего, я пройдусь. — На улице ливень, — говорит старший с нажимом, вновь глядя в зеркало, но на этот раз не находит чужих глаз: Хёнджин упорно прячёт их за отросшей чёлкой. — Я могу вернуться и довезти тебя, это не проблема. — Нет, не нужно, — произносит младший слишком резко, а после осекается: — вы и так уже сильно опаздываете из-за меня. Я выйду на повороте. Минхо, поджимая губы, послушно съезжает к обочине, включая аварийку и принимаясь с тяжестью за рёбрами наблюдать за тем, как Хёнджин трясущимися пальцами отключает свой телефон от аукса, пряча тот в карман, и накидывает на голову капюшон. — Напиши, как доберешься до общаги, ладно? — просит его Джисон, выглядя слегка виноватым, и Хёнджин кивает в ответ. — Конечно, — говорит он, открывая дверь. — И… — делает небольшую паузу, задумавшись, — будьте осторожны на дороге. — Как всегда, — на губах Джисона играет слабая улыбка. — Жди фотки. — Сфотографируй мне Юпитер, — Хёнджин возвращает ему улыбку, бегло, едва уловимо скользит взглядом в сторону Минхо, а после спешно выходит из машины, но прежде, чем он успевает закрыть за собой дверь, Минхо, поддавшись внутреннему порыву, вдруг окликает его, заставляя замереть. — Застегнись, — просит он, стараясь не звучать слишком озабоченно. — На улице давно не май. Хёнджин смотрит на него какое-то время, не моргая и, кажется, даже не дыша, а после кивает коротко, резко выпадая из странного охватившего его оцепенения (Минхо видит, как заалели его щёки), и, тихо попрощавшись, закрывает дверь, тут же скрываясь за поворотом. Они ещё пару секунд стоят у обочины, пока Минхо не выезжает обратно на дорогу, и без музыки тишина в салоне ощущается вдвойне сильней. — Знаешь, что самое интересное? — Джисону требуется время, прежде чем он снова начинает говорить — в его голосе отчётливо различаются все испытываемые им эмоции: от обиды до злости — и Минхо заранее знает, что что бы младший сейчас ни сказал, это положит начало их концу, запустит процесс их падения. — Когда я прошу тебя подождать пятнадцать минут, ты бесишься, а ради Хёнджина готов потратить ещё сорок, чтобы вернуться и довезти до общаги. Минхо сокрушённо молчит.

* * *

Для чего действительно нужна смелость, так это для искренности. Минхо просыпается с этой мыслью за пару минут до будильника, принимает с ней душ, завтракает, отсиживает с ней все пары, пока она вертится в голове маленьким неугомонным вихрем, заглушая монотонный голос преподавателя, потом катается с ней по городу до темноты, раскрыв все окна (и плевать, что на календаре декабрь), надеясь выветрить ту из собственной головы, но она не отпускает. Она следует за ним по пятам, держит крепко, разрастается внутри предчувствием надвигающегося шторма, и это предчувствие тянет куда-то вниз, давит на спину и плечи, выламывая рёбра, и стоит ему провернуть в скважине ключ и толкнуть дверь в квартиру, оно вдруг принимается клокотать внутри нарастающими частотами, точно пробивающая дамбу река, а после с треском лопается и разлетается искрами во все стороны. Лампочка в прихожей перегорела. У порога стоит небольшой чемодан — Минхо различает его в неприветливом полумраке, разбавляемом тусклым свечением развешенной в гостиной гирлянды, и понимает всё. — Я оставил ключ на столе, — доносится до его слуха голос, скопивший в себе полуторогодовалую боль, что принимается с новой силой кромсать изнутри. — Я долго думал об этом, — на выдохе. — Уверен, ты тоже, — чужая фигура в свете разноцветных огней кажется мучительно хрупкой. Младший останавливается в десяти шагах, словно физически не может подойти ближе, обнимает себя руками за плечи, будто если ослабит хватку, тотчас распадётся на части, и это костьми выворачивает так, что хочется на стены лезть, рвать на себе волосы или биться головой об пол — что угодно, лишь бы боль отпустила хоть на ничтожный миг. Минхо поверженно опускает руки, будучи не в силах что-либо сказать, даже если сказать хочется многое — это многое просто застревает комом поперёк горла, перекрывая кислород, и его молчание говорит громче слов. — Я не ожидаю, что ты будешь просить меня остаться, — фраза пропитана отравляющей горечью, и Минхо ненавидит себя за то, во что превратил их обоих. — Но неужели тебе совсем нечего сказать мне после всего? — в глазах младшего сверкают слёзы. — Я отдал тебе полтора года, — почти задыхаясь. — Значили ли они для тебя хоть что-то? Минхо словно бы из последних сил поднимает голову, удерживая себя от того, чтобы упасть на колени и взмолить Джисона положить конец этой пытке. У него ничего не осталось, кроме незаживающих ран. — Знаешь, что да, — отвечает он едва ли на грани слышимости. — Я не хочу терять тебя. Джисон его признанию коротко усмехается, уводя взгляд в сторону, собираясь с мыслями, а после вновь устанавливает зрительный контакт и с вымученной улыбкой на губах произносит: — Этого недостаточно, — расковыривая этими словами все старые раны. И он смотрит с неописуемой отчаянностью, с глубокой обидой, чтобы старший знал наверняка, что он сделал. Чтобы знал, до чего он их довёл своей ложью, которой с самого начала обманулся сам. Хоть раз отыщи в себе смелость быть честным. Хотя бы перед самим собой. — Я люблю тебя, Джисон, — говорит Минхо, цепляясь за шанс заглушить боль и делая лишь больнее. Прости, что люблю недостаточно — остаётся в его голове. — Не надо, — чужой голос ломается, срывается почти на молитвенный шёпот, и в нём можно различить, насколько его самого ранят собственные слова. — Мне не нужна такая любовь, Минхо. Пора это прекратить, — он отворачивается, не желая показывать собственных слёз и бегло утирая их рукавом свитера. — Я устал, — говорит, а после непродолжительной паузы добавляет, по-прежнему глядя куда-то вниз: — И сейчас я прошу тебя лишь об одном, — снова смотрит в глаза. — Сказать мне правду. Стискивая челюсти и расправляя плечи, словно заранее готовясь к расстрелу, Минхо коротко кивает, позволяя Джисону продолжить, — это то немногое, что он может сделать после полутора лет взаимного уничтожения, которым они жили. Быть честным хотя бы сейчас. — У вас с Хёнджином что-то было? — вопрос младшего бьёт разом по всем слабым местам, и Минхо не понимает, откуда в нём ещё остаются силы, чтоб не согнуться пополам и не завопить. И если безразличие не в счёт, думает он, тогда: — Нет, — отвечает и едва не морщится от ощущения, будто своим ответом выстреливает себе самому в грудь и в висок. Джисон смотрит на него не двигаясь и даже не моргая. Лучше бы он закатил скандал и перебил всю посуду в кухне, рамки с совместными фотографиями; лучше бы он кричал на него и говорил о том, какой он ублюдок, о том, как сильно ненавидит; лучше бы он зарядил ему по лицу и толкал кулаками в грудь — Минхо бы стерпел, стиснув зубы. Он бы всё принял, он бы согласно кивал на каждое колкое слово, он бы признал вину и произнёс бы в конце с щемью за рёбрами: «мне жаль», но Джисону не было достаточно той любви, которую он мог ему предложить, и ему не будет достаточно его боли после того, через какую агонию прошёл сам. Поэтому он не жалеет, когда произносит: — Но он тот, кому принадлежит твоё сердце, — как будто ему самому не тошно это признавать. — Он виноват в том, что ты никогда не сможешь полюбить меня так, как я этого хочу. Минхо его понимает. Минхо знает, каково это. Минхо не чуждо это удушливое желание найти виноватого в собственных страданиях, даже если это нисколько не утихомирит боль. Потому что хочется верить в то, что у этой боли была причина. — В этом нет его вины, — хрипит он, задерживая дыхание и видя, как чужие губы растягиваются в тонкой, почти язвительной улыбке — старший знает, какое жгучее предательство он испытывает. — Даже в момент нашего расставания, — Джисон медленно качает головой, — ты думаешь о нём. Минхо не может найти в себе сил возразить, вместо этого тихо зовёт: — Хани, — решаясь сделать в его сторону крошечный шаг, только чтобы младший на корню обрубил все его попытки к нему подступиться. — Не надо, Минхо, — звучит тихо, но грубо. Достаточно для того, чтобы Минхо, послушно остановившись, поверженно ссутулил плечи. — В твоей жалости я нуждаюсь меньше всего. — Я никогда не жалел тебя. — Не нужно. Мне. Врать, — по слогам произносит Джисон, пугая не пойми откуда взявшейся сталью в голосе и опустевшим взглядом, в котором не искрят даже отблески мерцающих огней. — Я сыт этой ложью по горло. Сыт по горло вашими секретами. Минхо хочется выть от собственного бессилия: это самый изощрённый способ пытки — стоять и смотреть, как всё рушится у тебя на глазах. И он бы сделал всё, он бы положил собственную жизнь за возможность вернуться назад и всё исправить, но он может лишь попробовать спасти того, кто однажды переломил в нём всё, что было. — Хёнджин ничего не знает, — говорит он голосом ровным настолько, что сам едва не ведётся на эту ложь. А Джисон смотрит непонимающе, теряется на миг, сводит брови к переносице, концентрируя взгляд на его глазах, словно из последних сил сопротивляется желанию поверить его словам, и Минхо, впиваясь ногтями во внутренние стороны ладоней, задерживает дыхание. — Ты не говорил ему? — спрашивает младший. Говорил, но лучше бы не — остаётся неозвученным. Вместо этого Минхо, сркепя сердце, понуро качает головой. — Почему? Потому что какой был смысл признаваться в чувствах тому, кто не может разобраться в своих собственных?Сейчас Минхо понимает это с полной ясностью мыслей, и от этого больнее всего. — Потому что он не дал бы мне того ответа, которого я бы от него ожидал, — получается произнести почти без запинки. Потому что я бы внутренне умер в тот самый момент, как услышал бы о его безразличии — вновь остаётся лишь на кончике языка. — Значит ты поступил умнее, чем я, — Джисон не смотрит на него сочувственно — конечно нет, Минхо этого и не ожидал — вместо этого смотрит с каким-то устрашающим, пугающим до дрожи разочарованием, словно он с первых слов распознал его ложь и окончательно утратил всякую веру в то, что его присутствие в жизни Минхо действительно значило хоть что-то. Но Минхо никогда не врал, что любил его, пусть его любви никогда не было достаточно. — Жаль, я слишком поздно понял, что против него у меня нет никаких шансов. С этими словами он наконец подходит ближе — но он по-прежнему недосягаемо далеко — останавливается прямо напротив, и в его глазах Минхо видит все оттенки человеческой скорби, которую чувствует сам, которая рокочет внутри так, словно это его последние минуты на земле, а он многого не успел. Почти невесомое прикосновение чужих губ к щеке обжигает — старший еле сдерживает порыв дёрнуться в сторону, потому что этот прощальный поцелуй ощущается ударом наотмашь, и он слепо тянет в темноте руку, чтобы успеть ухватить Джисона за запястье, но не успевает и смотрит умоляюще, мысленно призывая себя сказать хоть что-нибудь. Скажи хоть что-нибудь. Скажи: «пожалуйста, не уходи». Скажи: «ты нужен мне». Скажи: «я не хочу тебя отпускать». Скажи: «мне жаль, что я не смог стать для тебя тем, кого ты заслуживаешь». Но ничто из этого не произносится вслух. Когда Джисон уходит, оставляя его одного в темноте квартиры, Минхо не чувствует никакого облегчения, хотя только что избавился от одного из самых тяжёлых грузов, утягивавших его на дно. Наверное, думается ему, потому что он давно на дне.