Старшая сестра

      Петя мчится по пустующим улицам, уверенно следуя знакомому маршруту. В голове его гудит противная мелодия, краем уха зацепленная на материнском празднике. Пальцы сами ритмично отстукивают уже порядком надоевшую мелодию, твердо ударяясь о кожаную оплетку руля. Резкий поворот направо и вот, колеса плавно съезжают на второстепенную дорогу, безвольно катясь по пыльной земле. Один за одним мелькают перед глазами знакомые, выученные до тошноты наизусть дома - местами облупившиеся и скособоченные, больше напоминающие мерцающие мягким светом изнутри муравейники. Картины чужих бесконечных пристанищ растворяются быстрее, чем он успевает сам себя остановить - блеклый образ уж слишком мертвенно-бледной девчонки неожиданно всплывает в и без того гудящей недобрыми мыслями голове. Бледно-зеленое марево обтянувшее её хрупкое тщедушное тельце иллюзорно завлекает к себе, поглощая точно вязкое болото, покрытое тиной. Когда ему становится невыносимо душно, Петя приоткрывает окно, едва уловимо скрепя ручкой. Сильный упорный плевок махом вылетает изо рта, и он усиленно кривит губы, отметая, швыряя из кудрявых волос чужой надоедливый образ.        Слишком много младшей Авдеевой стало в его жизни. И уж кому-кому, а Пете все это ой как не нравится…       Фонарь у их подъезда в который раз мигает неприятным оранжевым глазом, точно приветствуя свою очередную жертву. Гаснут фары его автомобиля, и двор погружается в приятную полутьму. Карасев усиленно прислушивается к самому себе - но внутри ожидаемо тишина. Пугающая. Загробная. Такая, какой веет от застойных кладбищ и давно покинутых родственниками безымянных могил.        Он поднимает взгляд на их окно - кухонное, в котором зияет черная дыра, сотканная из темноты их оставленной квартиры. Должно быть, обиженная на весь окружающий мир Саша уже давно спит, забывшись тревожным сном.        Где-то над головой протяжным воем гремит надвигающаяся гроза. Её уже давно обещали вечно врущие синоптики и вот, она наконец-то соизволила придти. Петя бездумно шарит по пустым карманам, раздраженно заглядывает в бардачок, выуживая цепкими пальцами смятую пачку сигарет - крепких и дурно пахнущих. Вместе со своей драгоценной находкой он неловко выкатывается на улицу, глубоко вдыхая заметно похолодевший воздух. Легкие болезненно расправляются и неожиданно резко зудят от накатившей волны кислорода. Его на мгновение тошнит, заставляя отшатнуться, уперевшись задом о припаркованную «беху».        Он зажигает сигарету отточеным до идеала щелчком полупустой зажигалки, которая небрежно летит обратно в душный салон, падая на пустующее водительское сидение. Оглядываясь на него, Петя делает первую опьяняющую дурманом затяжку, и внутри распускает свои первые нежные лепестки дымный цветок. В ушах раздается скрип кожи, который часто издают всегда намеренно обнаженные Сашины ноги, когда та трется, непоседливо перекатывается с одного бока на другой, сидя на пассажирском сидении, которое она уже давно забраковала за собой.        Первые капли резко обдают его смурное лицо и Петя вздрагивает от незаметно подкравшейся природной неожиданности. Капля за каплей прибывший дождь набирает свою несметную силу, покрывая весь город плотной занавесой, шквалом бегущей по бесчисленным тротуарам воды. В нос приятно ударяет запах влажной земли и сырости, Петя поднимает взмокшую голову вверх, жмурясь, точно проказничающий ребенок. Он любит дождь. Это едва ли не самое редкое, с чем у него имеются определенные приятные ассоциации. И впервые за этот невероятно дерьмовый вечер ему настолько неописуемо хорошо. Впервые ему по-настоящему на краткое мгновение хочется жить дальше.         Когда Саша испуганно распахивает заспанные и безумно саднящие от выплаканных слез глаза, первое, что она отчетливо для себя слышит, это то, как чей-то безмерно тяжелый кулак с силой методично ударяется о их входную дверь. Саша взволнованно подрывается на месте, второпях наощупь находя тонкий провод, вьющийся прямиком к настольному светильнику в виде двух белесых лебедей. Нетерпеливый щелчок оглашает мертвенную тишину её плотно закрытой от пустоты их семейного жилища комнаты. Угрюмая барабанная дробь россыпью небрежного хаоса вновь раздается в глубине. Саша тяжело сглатывает, поднимая взгляд на мерно идущие часы - почти полночь. За окном - пугающе завывает внезапно поднявшийся ветер, крупные брызги успевшего накрыть город дождя разбиваются о плотно закрытые окна. Она надеется, что вся какофония звуков - её сонный морок, пришедший в беспокойном тревожном сне, но когда удар повторяется с удвоенной силой, как если бы носок чьей-то обуви с яростной силой вбивался в их неубедительную деревянную преграду, мгновенно уверяет её в реальности происходящего.       Она осторожно сглатывает малодушно стучащее в самом горле сердце и боязливо спускает босые ноги на прохладный пол, стараясь едва уловимо подкрасться к коридору. Первая попытка заглянуть в глазок оказывается проваленной - очередной настойчивый стук отпугивает её точно загнанную в ловушку лань. Авдеева уже однажды проходила подобное - когда пьяные собутыльники горячо любимого отчима так же бессовестно ломились в дверь.        На-редкость испуганно припадая дрожащими ладонями к обратной стороне входной двери, Саша задерживает неровное дыхание, внимательно вглядываясь в знакомый сальный блеск чужих кудрявых волос. Очередной всплеск ударов раздается по ту сторону, сопровождаясь благим матом соседей по лестничной площадке.        - Да сколько можно долбиться, в конце-то концов?! - восклицают в широкую мужскую спину писклявым старушечьим голоском. - Ночь на дворе, совсем обезумел что ли?!       Петя молчаливо делает неровный, почти ленивый разворот верхним корпусом тела в сторону бесстрашно посмевшей возмутиться и та отчего-то уловив выражение холодных глаз, направленных на старое морщинистое лицо, опасливо прикрывает за собой дверь, звеня растянутой и облупившейся цепочкой, бесследно испаряясь и теряясь в глубине собственной квартиры. Петю до едва сдерживаемого хохота веселит сложившаяся ситуация - чужой храбрости перед ним хватило не надолго. А ведь он даже и не успел открыть рта.       - Ты посмотри-ка, ну и распоясались же, бандюги! - эхом звучит в глубине чужого дома злобный старческий голос. - Щенки!       - Саша, блять! - ругается он, отвлекаясь, с размаху пиная носком дверь. - Я же слышу, что ты там стоишь!       Она испуганно взвизгивает и мигом открывает дверь, вынуждая незваного гостя отступить ровно на шаг назад. Она бегло и непонимающе оглядывает возвышающуюся над ней неприступной горой бездвижно замершую фигуру - грозно сверкающую серо-зелеными глазами и отчего-то неуверенно топчется на полу, виновато поджимая губы.       Выглядит он...странно. Устало и изнеможенно. Темные круги под глазами - его привычные спутники, которые при свете дешевых желтых лампочек выделяются сильнее и ещё больше пугающе. На плечах - накинутый наспех пиджак, а под низом - фривольно расстегнутая на все верхние пуговички иссиня-черная рубашка. На секунду заискивающий Сашин взор спотыкается о призывно мерцающие звенья его широкой золотой цепочки, спускающейся на тонкие нежные линии выделяющихся ключиц и она отчаянно борется с желанием коснуться его обнаженной загорелой кожи, сжимая ладони до скрипа и отрезвляющей боли.       - Ну, привет всем не приглашенным! - Карасев младший издевательски кривит и без того широко раздавшийся рот, показательно салютуя в воздухе влажными пальцами, вызывая в девичьей душе очередной негативный всплеск, который быстро гаснет под напором внезапно окатившего чувства жалости.        Что-то непривычное скрывается в глубине волчьих глаз, отдающее чем-то надломленным и разбитым.        Таким она видела его от силы несколько раз за всю их долгую историю. Она снова придирчиво отсматривает рубашку, прилипшую к телу, вымокший до последней нитки новомодный, совсем недавно приобретенный пиджак, который ему очень к лицу. Карасев встряхивает упавшие на глаза курчавые пружинки непослушных волос и безмолвно кивает вглубь их жилища, будто бы спрашивая, даст ли она разрешение войти.       Саша отходит в сторону, позволяя стройному черному силуэту неспешной тенью перебраться через порог и громко закрыть за собой дверь. В коридоре темно и непрывыкшие к тьме мужские глаза на мгновение заставляют Карасева дезориентировано замереть у самого входа. Он смаргивает пару раз, возвращая себе четкость размытой густыми красками картинки. Саша едва уловимо дышит где-то позади, прямо ему в спину. Хрупкие девичьи ладони касаются ткани его пиджака ласково и нежно. Она припадает грудью к нему, не взирая на неприятную влагу, крепко обнимая высокий стройный силуэт. Карасев вновь жмурит глаза. Так сильно, что под веками оживают танцующие свои загадочные языческие хороводы разноцветные круги.       Тяжелый выдох нарушает повисшую между ними тишину пустующей Авдеевской квартирки - захламленной и несуразной.        - Что случилось? - тихо, будто бы боясь спугнуть осторожно спрашивает Саша.       - Ничего, - глухо отзывается в ответ Петя, откровенно понимая, что совершенно не врет в этот момент. Ведь ничего и не случилось, кроме его вселенской усталости и внезапно упавшей на плечи летней хандры болотно-зеленого цвета чужого старенького платья.       - Тогда почему ты такой мокрый? - по-детски шмыгает Авдеева носом, удобнее припадая щекой, чтобы потереться ею из стороны в сторону. Неприятные мокрые мазки на мгновение отвлекают девушку от вяло текущих мыслей, заставляя на краткое мгновение отстраниться от столь любимого ею тела, чтобы снова прижаться охотнее и сильнее прежнего.        - А почему ты шепчешь? - спрашивает он, будто не слыша, и Саша тихонько смеется, пряча опухшее от недавней истерики лицо в складках его холодной и на-редкость неприятной на ощупь одежды.        - Я не знаю… - все так же заговорчески лепечет девушка, вызывая ироничную усмешку на бледных Петиных губах.        Саше достаточно и этой капли в безгранично мятежном море. Она думает лишь о том, что простояла бы с ним в обнимку - прямо вот так целую вечность и большего бы ей было не надо. Она дышала бы им - глубоко и размеренно, грелась бы идущим мощными потоками от крепкого молодого тела теплом и была бы счастливее всех когда либо живших на всем белом свете.       Петя шумно и глубоко вдыхает полной грудью скопившийся в прихожей спертый воздух и Саша крепче обхватывает вздымающуюся колесом грудину. Карасев задерживается на мгновение, ярко улавливая тонкий аромат знакомых духов, которые ещё совсем недавно он слышал на злополучном балконе. Чувствует и невероятно злится. Бесится на самого себя за то, что дурной нездоровый мозг его помнит этот вуальный шлейф четко и ясно, держит в своих закромах словно бы это имеет хоть какое-то минимальное значение.        Ему становится душно здесь - в пределах чужих незнакомых стен. Невыносимо в этом кольце выученных наизусть ласковых рук, стальным обручем сжимающим его тело. Он прислушивается к звукам за собственной спиной - кажется, старшая из Авдеевских сестер даже не дышит.       - Не пригласишь пройти? - тяжело выдыхая спрашивает он, отчего-то с грустью про себя отмечая, как нелегко ему дается отпустить нежный девичий аромат из сжатых в тиски внутренностей.        Саша незамедлительно вздрагивает от резкости его неожиданно раздавшегося над головой охрипшего голоса и встрепенувшись, точно очнувшийся от беспокойного сна крошечный серый воробушек выскакивает вперед, прижимая дрожащие ладони к груди. Ведьминские глаза её не искрят привычной наглостью и озорством. Вся она выглядит поблекшей и зареванной. Пете противно от того, насколько сильно зияет и кровоточит в его груди безразличие при виде этой милой трепещущей словно степенно гаснущая свеча тушке. Но Саша не способна уловить этот настрой в гудящем тишиной полночи воздухе. Ей впору было бы ненавидеть его за это… а она, дура, наивно любит.       В его глубоком широком кармане звонит телефон. Противная трель звонка разносится на всю квадратуру небольшой квартирки. Карасев устало закрывает глаза.        - Блять, - выдыхает он, когда спустя пару секунд звонок резко обрывается. - Сказал же не долбить мне сегодня!       Телефонная трель настойчиво раздается снова и Саша едва слышно вдруг просит:       - Не отвечай…       Карасев, уже положивший руку в карман пиджака, обхвативший пальцами надоевшую аппаратуру, внезапно выполняет её скромную просьбу, и в два размашистых, чуть косолапых шага настигает девчонку, крепко сжимая ничего не успевшее предпринять тело в стальных неразрывных тисках. Саша взмывает над полом легко, точно пушинка, прижатая твердостью чужого тела к покрытой глупыми нарисованными ромашками стене, невольно выпуская из приоткрывшегося в удивлении рта нечленораздельный крикливый звук. Петя пропускает это импровизированное возмущение мимо ушей, впиваясь длинными пальцами в чужие спутанные ото сна волосы, раздирая сбившиеся тугими клочьями непослушные пряди, а когда находит округлый затылок, хватает посильнее, оттягивая послушную голову вверх. Саша испуганно взирает на его лицо - неумолимое и безэмоциональное, прежде, чем он наклоняется, больно впиваясь в её искусанные губы. Это не похоже на обычные поцелуи, которые изредка он дарит ей как бы невзначай. Все это больше напоминает укусы изголодавшегося хищника, наконец-таки нагнавшего раненную жертву. Её хрупкие узкие ладони ударяются о его руки, сжимая со всей силы чуть выше локтей, но этот урон для Карасева - ничто.        Он намеренно долго терзает Авдеевский рот - раскрасневшийся и подрагивающий от охвативших эмоций и тайных желаний. Запускает влажный язык глубоко, заставляя вздрогнуть девичье тело от неожиданности и грязи всех его действий. Она могла бы остановить это безумие всего лишь одним словом. Или одной маленькой скользнувшей невинной солью в полумраке слезой. Но когда на мгновение он отрывается от неё - запыхавшейся и разгоряченной, то не видит в ее одурманенных глазах и намека на просьбу прекратить безумие. Она сама вытягивает тонкую лебединую шею навстречу, находя твердые мужские губы, сжатые друг с другом плотно и озадаченно.        Петя не без удовольствия отмечает про себя, как ощутимо широко разводятся в стороны стройные женские ноги, безмолвно приглашая его насладиться открывшимся видом. Конечно, для него это уже не в первой. У Пети было много возможностей завести себе игрушку, которая бы давала ему подобные увеселения сполна. Он не чурался разными дамочками - постарше и не очень. Красивыми и теми, кого едва ли можно было назвать писаными красавицами. Он перепробовал много щедро предложенных ими лакомств, но ни в одной не нашел того, чего все время так упорно искал…       Был случай, когда намечалась возможность поиграть даже с дурацкими резиновыми элементами, которые так бездумно предлагал им полоумный Михалыч. Правда, подобный закидон и оказался для него роковым.        Петя надменно хмыкает, вспоминая холод уверенно зажатого в руке ствола и яркость растекающейся по гладкому кафелю неровными багровыми пятнами пущенной его руками сучьей старческой крови. Как там говорит народ? Глаза - зеркало души? Так вот, в тот момент в выпученных, по- рыбьему пустых зенках трухлявого лысеющего пидора он заметил только жалкий комок страха, резво и живо мелькнувший после осознания того, что будет с ним дальше. А тем времени, потерявшие всяческий стыд Сашины руки точно маленькие извилистые змеи блуждают по его торсу. Она жадно и алчно старается обхватить все интимно обнаженные участки, которые ранее были скрыты от неё. Саша впивается длинными ухоженными ноготками в его жилистую спину, царапая и раззадоривая ещё больше. Кусается, впиваясь в нежную кожу шеи острыми клыками.        Должно быть, не так она представляла свой первый раз - все могло бы быть куда более романтичнее. Но теперь, Саша, привыкшая довольствоваться малым, готова отдаться ему прямо здесь - в сраном коридоре их чертовой квартиры.        Он ловко подхватывает её тело вспотевшими ладонями и знающе уносит её вглубь халупы - прямиком в единственную приоткрытую комнатку, в которой брезжит слабый тусклый свет. На мгновение его ослепляет оставленный гореть ночник. Комнатка сестер оказывается небольшой, но вполне себе уютной, хоть и не лишенной преследующей по пятам захламленности. Она стоит, наполненная разными бытовыми вещичками, которые так нравятся всем молодым девчонкам. Краем глаза он цепляется за ровную стопку исписанных бумаг, отмечая про себя непривычно красивый и старательный почерк, красующийся на умело расчерченных в ручную линиях. Отчего-то ему хочется подойти ближе к этому оставленному за ненадобностью письменному столу, зарыться в чужие мысли, красиво изложенные и призывно оставленные на деревянной поверхности, но он не позволяет себе этих лишних, никому не нужных в данный момент движений.        Он без усилий укладывает будто бы растерявшую последние силы Сашу на стоявшую справа у стены кровать и та прогибаясь под тяжестью их тел, заводит недовольную скрипучую песню. Саша приоткрывает хитрые кошачьи глаза всего на мгновение, улыбается, закусывая четко очерченную пухлую нижнюю губу.       - Это Алискина, - шепчет она, одной фразой вызывая табун бесконечных мурашек на Карасевском загривке. Тяжелый, педантично заправленный плед с глупым изображением дикого льва теряет свои идеальные очертания, когда Авдеева нетерпеливо ерзает под Петей, двигая сочными бедрами из стороны в сторону, стараясь коснуться запретного плода, намеренно дразня.        - Тем интереснее, - выдаёт Петя и Саша заходится в довольном булькающем смехе, запрокинув голову. Кажется, ей слишком откровенно нравится вся эта затея.       - Так ей и надо! - зло выдыхает она, хватаясь за его золотую цепь и смело притягивая его ближе к себе. - Она это заслужила…       Природа её ненависти и зависти к младшей сестре - последнее, в чём Петя хочет разбираться этой удушливой дождливой ночью. На его руке мерно отмеряют ограниченное в запасе время неприлично дорогие часы. Он упрямо целует её - податливую и непривычно нежную, удушливо пахнущую сбором разносортных трав и камфарной лаванды. Целует так, как не целовал никогда - глубоко и бесстыдно, сплетая хаотично танцующие в жаркой борьбе языки друг с другом точно клубок мыслей в жужжающем роем мыслей голове. Он намеренно старается не смыкать глаз, ибо стоит их только прикрыть, как под тонкой кожей век причудливо оживает образ некрасивого колышущегося от каждого неловкого движения болотно-зеленого платья. Нет, Петя не хочет думать о той другой - бездумно хлопающей длинными белесыми ресницами, о призывно приоткрытых темно-розовых тонких губах с подернутой нежной корочкой на свежей ранке. Он искренне не хочет, но непрестанно думает о россыпи небольших темных родинок на бескровном миловидном лице и ему отчаянно хочется знать - есть ли подобный узор на ее худеньком тельце.       - Твою мать! - злобно шепчет он сам себе, отрываясь от смятых Сашиных губ. Она же с трудом разлепляя шальные глаза непонимающе и испуганно сжимается.       - Что? - спрашивает она, аккуратно прижимаясь ладонями к его лицу, настойчиво поворачивая к себе, беря в плен чужой разгневанный взгляд. - Я что-то не так сделала?        Карасев скалит зубы, сжимает до громкого наружного скрипа. Она попросту не могла сделать что-то не так, просто вся она…не такая. Не та, какой хотелось бы ему обладать в это мгновение.        Петя отрицательно машет головой, склоняясь все ниже и ниже. Испуганно мигает злополучный светильник, когда тонкие запястья Авдеевой вскидываются в сторону, задевая перемотанный изолентой хрупкий шнур, а комната сокрушается в громком стоне впервые испытанной боли, не похожей на остальную. Петя вглядывается в её глаза - ошалелые и одновременно удовлетворенные происходящим. Она доверчиво льнет к нему обнаженным горячим телом, чувственно подмахивая покатыми бедрами несмотря на острую боль внутри и пышная грудь ее красиво колышется от каждого рваного толчка. Саша не испытывает того удовольствия, о каком то и дело стыдливо шепчутся немногочисленные подружки. Ей ужасающе больно и хочется плакать. Но она стойко держит оборону, жмуря глаза и до бела сжимая губы. Ей нравится мысль о том, что ближе чем сейчас к Пете она уже не будет. И в некоторой степени, это знание приносит облегчение.       В порыве охватившей страсти, девчонка захватывает в плен его мизинец, намеренно сдергивая зубами заманчиво переливающийся агатом грубой работы перстень. Петя хмурит кустистые брови, больше напоминающих самовольно струящихся по лбу гусениц и Саша нежно и широко улыбается, мощным потоком воздуха выплевывая драгоценную безделушку куда-то в сторону. Отчего-то сейчас, ей кажется это вполне разумной местью за намеренно причиненную боль. Очередная глупая, детская игра…       Когда она устало засыпает, прижавшись к мужской груди, Петя тихо, стараясь не разбудить,  выбирается из чужой оскверненной постели. На разворошенном светлом постельном белье остается след чужой нынешней порочности - отстраненно мерцающий рубиновым отстветом потерянной невинности.        Петя выходит на балкон - совсем обнаженный, по привычке тянется к отсутствующим карманам за извечно смятой пачкой сигарет и поняв глупость развернувшейся ситуации, хлопает себя по лбу. На улице пахнет прошедшим дождем и туманом, стоящие близ дома тополя влажно мерцают листьями в полутьме. Петя смотрит на оставленные на запястье часы - кажется, уже давно пора вернуться домой.         Еще поднимаясь по лестницам пустующего подъезда, он чутко улавливает гремящий звук льющейся из старенького подержанного магнитофона музыки. Останавливаясь возле приоткрытой входной двери, Карасев младший одним точным броском отбрасывает фильтр дотлевающей сигареты. В коридоре их квартирки теснится уже скинутая впопыхах некоторыми гостями обувь.        Все собравшиеся рассыпаются в рваных движениях - агрессивно и невпопад шумной мелодии. Ему призывно улыбаются знакомые лица и машут раскрытыми ладонями, приглашая присоединиться к общему веселью. Рядышком крутится нелепым ворохом темного платья и коротких рыжих волос Умка, поднимая худые руки к усердно беленому потолку, виляя тощим задом с приподнявшейся колокольчиком юбкой и мило улыбаясь дрыгающемуся точно в нервных конвульсиях Вите. Все они отчего-то кажутся счастливыми и беззаботными. Даже пьяно слоняющийся и собирающий на себя все ближайшие углы вечно унылый Юрка.        Вернувшийся Петя беглым взором окидывает укромный уголок - у самой стены, где стоит их старый оббитый протертой тканью диван, отмечая про себя одинокую тоненькую фигурку Алисы, неудобно скрючевшейся в нехитрой позе и мирно посапывающую на собственном подогнутом локте с по-детски приоткрытым ртом. Карасеву хочется громко смеяться от осознания того, как сильно Алиса удивилась бы, если бы узнала, что он ещё совсем недавно вытворял в её личной обители. Обрадовал бы её этот факт? Едва ли.        Улыбаясь этой скромной картине, Петя плавно втекает в танцующую свой веселый душевный танец толпу, сливаясь с ней в едином заданном ритме. Мать пьяно улыбается, хватаясь за него и на мгновение прижимаясь к нему, обнимая. Тепло её крупных серег отчего-то кажется знакомым и до боли родным. Ему нравится видеть её такой - расслабленной и спокойной. Вокруг ее облаченной в светлое фигуры сиротливо нарезает круги вездесущий усатый Лаш. Петя хмурится, сдерживает себя от разгоревшегося желания оттянуть эту бесхозную щетку между носом и упрямо подогнутой губой, но все же отгоняет этого гордого бескрылого орла подальше от матери одним только вскользь брошенным взглядом. Лаш прочищает горло, и отчаянно делает вид, словно заинтересован чем-то сторонним, мерно удаляется в сторону, трусливо ожидая, когда же старший сын бывшей жены отступит, потеряв хватку и бдительность.        Из этого охватившего всех присутствующих нелепого безумия его вырывает знакомая трель. Петя умело прорывается сквозь массу движущихся тел, вылетая из импровизированной танцплощадки.       - Короче, - начиная издалека раздается в трубке знакомый голос и Петя, ещё не успевший ничего толком услышать, уже понимает, что что-то произошло. - Постреляли тут твоих…- на мгновение он перестает дышать. Тем временем, собеседник на том конце провода дополняет свой неспешный рассказ. - И батю твоего - тоже.       По началу, Карасев не верит в то, что на-редкость отчетливо слышат собственные уши. Нейроны мозга лениво доносят до осознания правильную информацию, но он упрямо не хочет вникать в открывшийся смысл, который городит его очередная пешка. Он улыбается - всего на мгновение, прежде чем эта странная болезненная улыбка сползает с его удивленного лица, падая вниз и громогласно разбиваясь. Спиной он натыкается на острый угол комнаты в поисках хоть какой-то поддержки, упираясь позвоночником в самое острое место и медленно оседает на пол, бездумно разглядывая длинный коридор.        Где-то вдали, перед заплывшем от накативших больно саднящих слез взглядом мелькает стройным станом грациозная фигура, облаченная сплошь в чистое золото и вязкий мрак. Полыхая мертвым жалящим обнаженные ноги огнем она безликим призраком появляется из ниоткуда и тут же исчезает вникуда, оставляя после себя лишь неприятный отпечаток ужаса и застывшей в жилах крови.       Плотно зажатая в дрожащих пальцах трубка с глухим треском падает куда-то вниз, и Пете всерьез кажется, что он уже несколько минут не дышит. Прежде чем сжаться в тугой комок боли и страха, пока вся собравшаяся свора беззаботно заходится в своем ничего не подозревающем танце, он громко всхлипывает, зарываясь руками в всклокоченные волосы.        Что ж, кажется, теперь у матери наконец-то появится повод искренне не любить свои Дни Рождения.