Старшая сестра

      Он задерживает на её хмуром лице взгляд куда ощутимее и дольше, чем того требуется.        Машину в который раз наполняет атмосфера духоты от очередной повисшей в воздухе недосказанности. Молчание снова настойчиво теснится между ними, но уже совершенно иное - плотное, словно толща сопротивляющейся рваным движениям воды. В нём слышно, как где-то в глубине гудит мотор, как тяжелые быстро крутящиеся колеса безжалостно перемалывают мелкие камешки на песке, безжалостно оставшихся далеко позади.       Со степенно убегающей вдаль трассы они съезжают слишком  внезапно. Алиса далеко не сразу осознает, как неровный асфальт стремительно кончается и машина начинает глухо подпрыгивать на плитах, плотно поросших вездесущей травой.        Первая мысль закрадывающаяся в чертоги разума оказывается до крайности наивной и нереальной. Ей чудится, будто бы таким незамысловатым образом Карасев решает сократить путь, но вокруг оказывается слишком тихо, подозрительно пусто. Ни похожих друг на друга домов, ни мягкого света уличных огней - только темнеющие силуэты сосен и ржавый шлагбаум, перекошенный, как сломанная сухая кость.       - Подожди, - она подрывается на месте, все еще не понимая в какой момент оказалась здесь. Внимательно смотрит в окно, отчаянно стараясь выхватить хоть один смутно знакомый элемент. - Куда мы…- неловко спотыкаясь лепечет Авдеева. - Куда мы едем?       Он намеренно не отвечает сразу. Ведёт уверенно, будто бывал здесь если не тысячи, то хотя бы сотни раз. Желторотые фары выхватывают из темноты облупленные горбатые щиты, остатки зазывных лозунгов, полустёртые детские рисунки.       «Всегда готов!»       «Смена - радость».       - Ты не узнаёшь? - насмешливо бросает он наконец.       - Я узнаю, - недоверчиво тянет девчонка. - Но не понимаю, что делаю здесь.        - Просто поделишься экспертным мнением, - едва ли не плюясь смертельным ядом выдают ей в ответ.        Машина останавливается у центральных ворот. Табличка покачивается на одноглазом ржавом болте, отчего название лагеря становится почти не читабельным. Выстроенные в полукруг заброшенные корпуса глазеют на незваных гостей пустыми провалами окон с варварски выбитыми стеклами. Где-то внезапно хлопает лист открепившейся жести, и от этого звука по коже проходит неприятный зудящий холодок.       Она выходит из машины следом за ним, неспешно и придирчиво оглядывая территорию. Воздух отдает хвоей и затхлой сыростью, а ещё чем-то старым, давно покинутым и забытым.       - Ну согласись, отличное местечко. Земля дешёвая, какие-никакие коммуникации имеются. Тут будет где дать размах.        Алиса хмурится сильнее и на высоком лбу проглядываются очертания плотных упрямых морщинок. Голос Пети звучит горделиво, почти торжественно и все эти важные отклики осевшие пылью в девичьем разуме откровенно плохо вяжутся с представленным зрелищем. Карасев следит за неуверенным испуганным взглядом в очередной раз притащенной невесть куда Алисы и громко хмыкая, хозяйски подталкивает Авдееву к закрытому проходу. В хватких пальцах будто бы из пустоты возникает отдающий стальным блеском ключ, способный открыть тяжелый навесной замок.        - После дамы, - с поддельной галантностью тянет Петя, предлагая жестом протянутой раскрытой ладони сделать первый решительный шаг.        Алиса захлебывается собственным страхом, ожидаемо медля. Широко раскрытые зрачки мечутся по огромному пространству в поисках укрытия. Ещё один мягкий, но очевидно-настойчивый толчок плечом приводит задубевшее тельце в неказистый ухабистый ход.        Внутри главного корпуса все выглядит куда более плачевнее. Куда более ветхим и непоправимым. Повсюду бесхозно ютятся остатки разбросанных в спешке вещей. Изредка встречается перевернутая кем-то жестоким мебель. Лагерь шумит только их гулкими шагами, стремительно бегущими за ветром и едва слышимым скрипом старых дверей, постепенно открывающимися перед ними.        Они доходят до актового зала. Тяжелые слезы железного кроя местами прохудившейся крыши пугающе свисают вниз. Пол оказывается варварски выдран с корнями и только полусгнившие опорные балки сменяют друг друга бледным шахматным порядком.       - Ты серьёзно? - довольно резким тоном интересуется она. - Казино? Здесь?        - А что? - в ответ ей пожимают плечами. - Говорю же - местечко изолированное. Никто не будет мешать нам и никому не помешаем мы. Ну идиллия же.       Алиса коротко усмехается, отрешенно наблюдая за чужим иллюзорным восприятием, но этот нерадостный смех оставляет глаза привычно холодными.       - Здесь ведь дети бегали. Линейки были. Костры, вечера под гитару. История, в конце-то концов! - она делает паузу, прежде чем подготовить новую партию обвинений. - А ты говоришь об этом так просто, будто это смесь глупого бетона похороненного в лесной чаще.       - Так и есть, - отвечает он спокойно. И это Вселенское безразличие буквально сбивает с ног - А все остальное - словесный бред. Чужие воспоминания, которые не стоят денег.       Она смотрит в единственное застекленное окно, угадывая в сгущающемся полумраке один из близстоящих корпусов, на стене которого все ещё отчетливо угадывается неплохо сохранившаяся, но уже изрядно выцветшая мозаика - восходящее солнце, ярко-красный галстук, мягко улыбающееся лицо юноши.       - И ты решил, что мне будет… интересно? - вновь тихо спрашивает Авдеева.       Стоящий к ней спиной Карасев отпускает из плена холодных волчьих глаз свои мертвые владения и оборачивается.       - Я решил, что ты должна увидеть.       - Что именно? - бурчат ему в ответ таким тоном, словно он только что топил котенка на глазах раздосадованных в безумии паники детей. - Твоё будущее казино или то, как умело ты стираешь в порошок унижая чужое прошлое?       Он хмыкает, подходит ближе, становится рядом, засовывая руки в глубокие карманы черных мятых брюк.       - Ты чё-то слишком всё романтизируешь, Сосиска.       - Это издержки моего возраста, - колко выдает Алиса. - Но тебе в силу своего уже не понять.        Он смотрит на неё внимательно, будто видит впервые и тускнеющий лагерь боязливо молчит, словно прислушиваясь к текущему диалогу. Алиса вновь заглядывает ему за спину и отчего-то вдруг отчетливо про себя понимает: это место ведь абсолютно про него. Про то, как он видит мир. И про то, что ей в этом мире отведено непонятное, самое тревожное место.        - Я устала, - признается она наконец. - И все, чего я хочу - просто попасть домой. Прямо сейчас.        Он не отвечает сразу. И это молчание почему-то оказывается первым тревожным сигналом, который она анализирует слишком поздно, чтобы просчитать чужие ходы в этой затянутой игре.       Петя делает это резко, почти на нервном вдохе - шаг, другой, и стена холодно упирается ей в лопатки. Резкая боль от соприкосновения с твердой поверхностью на мгновение выбивает из тела весь сжатый дух. Алиса не успевает ни отступить, ни сказать что-то вслух: его ладонь оказывается у неё над правым плечом, отсекая пространство, а огромный мир мгновенно сужается до этого слишком близкого запретного присутствия. Холод просачивается сквозь тонкую ткань её откровенно-бедноватой на вид одежды. Тело ещё где-то здесь, а голова уже заходится в панике, ища драгоценный словно сама жизнь выход.       И не находит.       - Что… - начинает вяло она, но слова рассыпаются, падая к ногам.       Его насильно подаренный поцелуй несоразмерно грубый. Впивающийся. Берущий, а не касающийся. И нет в нем ни капли описываемой в бесконечных книгах сладко-гнетущей нежности, лишь только сковывающее напряжение, злость, тонко граничащая с ненавистью, скопившейся и нашедшей не самый правильный выход.        Чужая тяжелая ладонь ощутимо давит на её хрупкое плечо - пока ещё не больно, но достаточно сильно, чтобы она отчетливо поняла, кто здесь сильнее. У кого в руках власть над чужой жизнью, телом и моментом.        Всё мгновение оказывается коротким. Неловким, как будто сам Карасев ещё не до конца верит в телодвижения, которые самовольно совершает.        Это не звенящая сердечностью мягкость, это внезапный импульс. Будто ошибка, свершенная на натянутых в жилах нервах. Алиса замирает на долю секунды, ошеломлённая не столько им, сколько тем, как быстро всё произошло.       Мысли срываются.        Это не так.       Все неправильно.         Не так.       Не с ним.       Откуда-то берутся звериные силы, чтобы упереться дрожащими в судороге ладонями в крепкую, часто вздымающуюся колесом грудь, в жесткой пресекающей попытке оттолкнуть навалившееся недвижимым грузом мужское тело.       - Нет, - выдыхает она, когда Карасев отшатывается от её настойчивого напора, и в этом слове больше растерянности, чем злости. - Я сказала «Нет!». Отпусти!        Этот громкий вскрик заставляет Петра замереть. Кажется, его слишком резко окатили холодным ушатом правдивой реальности.        Он задерживается ещё на долю секунды - самую страшную, и только потом оттаивает. Резко. Как будто его отбросили.       Широкий шаг назад - сигнал его позорного отступления. Ещё один и между их телами толчками поступающий спертый воздух, который не приносит за собой ни капли облегчения.         Её глаза - вопящие безмолвием и ужасом. Его - удивленные, ещё полностью не осознающие до конца.        Что он делает?        Плотно сжатые губы саднит палящим огнем, как от укуса и Петя борется с желанием коснуться их, чтобы проверить - нет ли на коже багровеющих капель крови.       Внутри узкой Авдеевской груди нещадной дробью колотится запертое сердце и предательская дрожь табуном поднимается от хлипких запястий к подрагивающим плечам и она не сразу находит в себе силы выпрямиться, оторваться от холодной каменной преграды. Тело нещадно сковано, руки дрожат от накатившего адреналина, от ярости, от унизительного осознания, как легко её загнали в силки.       Злость приходит многим позже. Куда позднее странного чувства обнаженной уязвимости и удивления, как если бы её насильным рывком выдернули из приятного сна, намеренно лишив всяческого равновесия, чтобы после, оставить стоять, не предложив взамен никакой опоры.       - У тебя нет права, - тихо предупреждает она, смотря прямо, как никогда.       Он кивает, впервые не ища для себя оправдания.       - Знаю.       Так просто. Так очевидно. На выдохе. И в этом коротком признании больше поражения, чем в любом возможном извинении. Алиса отворачивается первой, потому что если задержаться ещё хоть на секунду, эмоции перепутаются окончательно и тогда уже будет невозможно понять, где граница, а где страх её самолично переступить.       - Ты решил, что можешь, - продолжает она ещё тише, ощутимо опаснее. - Просто взять? Прибрать к своим мерзким ручонкам как прибрал это здание?        Это не вопрос. Это приговор.       После спонтанного поцелуя тишина давит сильнее, чем его невыносимая близость секунду назад.       - Но кажется ты забыл, что не все делается так, как хочешь ты. Твоя вседозволенность не распространяется на чужие тела. Ты не можешь делать все, что взбредет в голову.        Петя упрямо молчит.       - Однажды ты уже поступал так, - задыхаясь продолжает Алиса. - Помнишь? Тогда, с Сашей. Ты просто захотел её себе и решил забрать во что бы то ни стало.        Каждое слово словно хлесткий меткий удар.        - Или эту неудобную правду ты тоже предпочел забыть?        На мгновение что-то меняется в его лице. Неуловимо. Стремительно. Это далеко не ожидаемый стыд. Скорее, откровенное раздражение, напоминающее о той самой неудобной детали биографии, которую предпочли бы и вовсе не брать в учет. Он усмехается, коротко, безрадостно.       - Саши уже со мной нет, - отвечает он спокойно и выражение лица становится пустым, словно безэмоциональная хладная маска.        - Что? - она хмурится. - О чём это ты говоришь?       - Всё. Закончилось.        Алиса смотрит на него, не сразу понимая смысл. Потом доходит - и внутри поднимается что-то ещё более горячее, злое.       - Когда? - резко спрашивает она. Голос становится чужим, пружинистым. - Когда ты решил, что это закончилось? До или после того, как прижал меня к стене?       Он отводит взгляд, на секунду.       - Это не имеет значения.       - О, это имеет куда больший смысл, чем всё то, что ты делал в своей жизни! - её откровенно трясёт. - Ты даже не сказал ей об этом достойно, да? - продолжает Алиса. - Просто вычеркнул как ненужную поломанную игрушку, верно? Как всё, что мешает. Как всё, что не соответствует надуманному статусу и всё, что потеряло былой лоск?!       Он сжимает челюсть и молчит. И в этом молчании нет раскаяния - только усталое упрямство.       Алиса вдруг ясно понимает, а ведь всё дело даже не в этом запутанном инциденте. И не в том, кто кому кем приходится. Всё ядро зла заключается в том, как легко он смеет решать за других - кто с ним, кто нет, что было, а что «уже не считается».       - Я не часть твоих решений, -  говорит она наконец. - Не часть сиюминутных капризов. И ты не можешь решать за меня, как делаешь это с другими.        Она разворачивается первой. Не потому что проиграла, а потому что оставаться рядом с ним сейчас - значит снова дать ему право, которого у него нет. Собственноручно вложить эфемерную власть в жаждущие ладони.        Обратно они едут в тишине. Он заводит машину без слов, слишком резко, будто звук мотора должен заглушить всё остальное - клокочущее и рвущееся со скрипом внутри. Фары выхватывают из темноты уже хорошо знакомую дорогу - всё те же плиты, та же трава, но теперь лагерь остаётся позади быстрее, чем ожидает Алиса. Ни один из них не оборачивается. Не смотрит друг другу в глаза.        Она сидит, обиженно отвернувшись к окну. Стекло холодное, лоб почти соприкасается с ним, и это отдающее прохладой ощущение почему-то успокаивает -  физическая граница, простая и честная. Единственная, которая есть в её хрупком мирке. Лес молниеносно проносится мимо тёмной массой, иногда вспыхивают редкие отражатели, спрятанные в покосившихся дорожных знаках.       Внутри машины всё напряжено до предела. Каждое движение он делает аккуратно, подчеркнуто собранно: руки на руле, прямой отстраненный взгляд, ни одного лишнего жеста, выходящего за явно очерченные рамки. Алиса замечает это краем глаза и думает, что сейчас он контролирует себя так же, как раньше умело контролировал пространство вокруг неё. От этой мысли становится противно.       Жутко.        Город появляется внезапно: огни, вывески, редкие сигналы спешащих машин. Обычная жизнь, слишком нормальная после заброшенного лагеря и того, что там произошло. Он тормозит у её дома. Намеренно далеко от отлично знакомого подъезда - словно трусливо не решается подъехать ближе.       Она выходит из машины, хлопает дверью чуть сильнее, чем планировала, и тут же жалеет - не о жесте, а о том, что вообще пришлось через это пройти. Машина уезжает почти сразу, не дожидаясь, пока она зайдёт в подъезд.       Алиса стоит ещё пару бесконечно-долгих секунд, вдыхая пышущий прохладой почти ночной воздух и думает лишь о том, как странно - дорога домой оказалась самой безопасной частью всего треклятого вечера.

***

      На столе неизменная бутылка коньяка. Крепкого. Импортного. Пахнущего горьким шоколадом и неподдельной дороговизной. Вокруг - перевернутая кверху поломанная мебель, плотно задернутые шторы, не пропускающие и толики света. Изуродованное фортепиано, с выколупанными в приступе гнева клавишами. И пустота - внутри. Вокруг. В проданной собственным демонам душе.        Где-то позади раздается тихий шелест струящейся ткани - Петя плотно сжимает веки, лишь бы не видеть снующий по комнате морок, с проклятыми глазницами, бледными губами. Пахнущего смертью и пеплом старых могил.        Она клокочет над ним. Потешается. Безмолвно манит к себе, призывая в свежую мглу, окутывающую стройный высокий силуэт.        Петя боится. И от страха сжимает в руках сраный пакет, не решаясь натянуть тот на голову. Знает - тогда её черная власть станет сильнее.       Петя трепещет и запивает свой призрачный страх очередной крепкой рюмкой. Махом опрокидывает её внутрь, явственно ощущая, как обжигает огненной жидкостью внутренности.       Всё это время он беспрестанно думает и щедро смазанные шестеренки в налитой свинцом голове крутятся без устали, не зная покоя.        Осознание накрывает постепенно. Мягкой поступью запоздало преследует в полутьме, даруя понимание, от которого просто невозможно отмахнуться. Отказаться.        Он вспоминает слишком много. И из целого вороха клубящихся друг за другом мыслей, каждый раз вытягивается по ниточке одна - самая неприятная и навязчивая.       Когда?       Когда все это произошло?        Почему?       Неужто оттого, что младшая Авдеева неизменно бродила где-то рядом - всегда заметно тише остальных, с извечно опущенными плечами, с этим своим взглядом затравленного нелюбимого остальной стаей волчонка?       Неужто причиной всему стало то, как он еще будучи обычным дворовым пацаном охотно раздражался на эту невинную робость, на то, как рядом с ним изначально терялись, краснея, теребили подол старой застиранной юбки?        Неужто потому, что злился он слишком очевидно, слишком завышено сильно, как выходят из себя на то, что задевает излишне глубоко. Прямо под кожей.       Да ведь она же невыносимая слабачка и плакса.              Неисправимая дурочка. Зануда, каких поискать.       Элемент, недостойный нахождения в его суровом мире.       Такая, как она, не могла быть рядом с ним, слишком мягкая, слишком изнеженная любящими по-своему материнскими руками - он повторял эту старую формулу в течение долгих прожитых лет. Убеждал себя, отчетливо понимая, насколько лживой та была.        Он столько лет боролся с самим собой, отчаянно читал свою священную мантру. Зубрил наизусть с таким усердием, что в какой-то момент почти сам поверил. С завидным упрямством не сдавался, потому что признать правду значило бы признать слабость - прежде всего свою. Значило бы признать, что она цепляет его именно тем, от чего он старался отмахнуться: от честности, уязвимости.        От качеств, благодаря наличию которых его бы давно стерли в мелкую пыль. Он выбирал старшую почти демонстративно. Та была уверенной. Понятной ему. Той, с которой «можно» водиться. Той, которую «можно» брать грязно - она сама была на то согласна. Это было рационально. Осмысленно. Безопасно. Почти назло - и ей и себе.       Блять, это же было правильно.        Тогда почему…?       Но внутри всегда крылось понимание - он просто взял Сашу себе как выдуманный иллюзорный щит. Как оправдание. Как протест.        А Алису - отрицал.       Отрицал каждый раз, когда ловил себя на том, что постоянно следит за её жизнью. Когда запоминал, как она хмурится, как кусает губу, как отводит в сторону нерешительный умный взгляд. Как озверевши бил и получал кровавые тумаки за то, что на неё постоянно посягали. Лупили, гнобили. Как запугивал всех кого мог, лишь бы только не трогали. Когда ненавидел всех тех, кто её пугал - и себя за то, что постоянно хотел защитить.       Ради Саши, конечно же.       Ради её мнимого спокойствия, ведь сестра же.       Вот только Саша за неё никогда не просила…       Это давящее, щемящее чувство, которому название дать он даже не брался лопалось под собственным напором, очевидно превращаясь в раскат кипящего лавой раздражения. В жестокость. В желание сломать выстроенную собственными руками дистанцию силой, потому что по-другому он просто не умел. Потому что сам же себе запретил.       В конце концов, Петя знает, куда вылить свою бесконечную злость. Он тяжело поднимается на ноги, ступая неожиданно твердым шагом среди завалов и царящей разрухи, изредка наступая тяжелой подошвой так и не скинутых туфлей на хаотичную черно-белую клавишную россыпь, усеявшую ковер под ногами. С единственной уцелевшей вешалки он махом срывает тяжелый кожаный плащ - атрибут почти сросшийся с ним, неизменно заменяющий вторую кожу.       Из вездесущей «бэхи» они выскальзывают как три братца-молодца, одинаковых с лица. Черная кожа охотно вторит грустную скрипучую песню каждому движению в ответ. Петя четко видит свою цель. Быстро ориентируется в переполненном зеваками пространстве, ловко находя заветную усатую мордашку.       - Ну че, как помолвка? - хрипло выдает он, заставляя сраного «папочку» испуганно обернуться. - Песни, танцы, шпилли-вилли, все дела, да?       Лаш сжимает пухлыми пальцами очередную дешевую тряпку, лишенную малейшего вкуса, запоздало отступая назад. Темные испуганные до смерти глаза мечутся в поисках защиты, но все мирно снуют в рассыпную, только завидев уж очень о многом говорящие чёрные одежды пришедших братков.       - Петь, - почти трясясь от страха поджилками мягко зовет очередной/бывший материнский муж. - Мы очень переживали, что так получилось.        Петя хмурится. Это перманентное вычурное «мы» режет слух почти физически больно. И ему смешно от того, что более глупой отмазы он в своей жизни, должно быть, даже не слышал. Посмеяться над чужой тупостью у него ещё будет время, а потому, первый неожиданный удар сносит толстое тельце с ног. Позади раздается женский визг и топот удаляющейся толпы.       Никто не станет лезть в это грязное дельце. Все итак знают, чем оно может кончится и вшивому героизму здесь не время.       - Щас горе всё вспомнишь, понял? Это тебе не коротким членом махать, да?        Лаш в который раз пытается подняться, но вновь неловко падает, сгибая нежные по-пидарски женственные руки в локтях. И целый мир на секунду сужается до грязного асфальта и непреодолимого звона в ушах. Сипит, когда воздух вышибают из стиснутых легких очередной порцией шлепков. Пока ещё ласковых, ведь это только начало разминки.       - Вставай, артист, - кто-то пинает носком в бок, без силы, больше для показательного унижения. - Или чё, язык проглотил, силища пропала?       Но «папик» остается лежать в позе мерзкой безвольной лужи. Петя и не рассчитывал от него большего.         - Ты смотри, - гадко тянет Карасев, - какой хилый попался. Я ж ведь с добром к тебе, так сказать, по-семейному, Лаш.        Прибывший вместе с подельником громила ядовито скалит уродливое лицо, густо сплевывая на развалившегося торговца. Третий, долго молчавший прибывший - худой и дёрганый, нервно оглядывается по сторонам - рынок привычно шумит, но люди стараются не смотреть. Не их дело.       Петя сжимает в руке преподнесенную одним из товарищей металическую биту. Наглядно демонстрирует её обессиленному Лашу, грубо хватая того за загривок и задирая голову вверх.        - Смотри, что я для тебя принес. Подарок на свадебку, - шипит Карасев, поднося предмет поближе к стремительно заплывающему левому глазу. - Нравится? Вижу же, что да. А давай её проверим в работе, а, папуля?        Каждое слово - яд. Каждое движение - предвестник надвигающейся боли. Сначала резкий, короткий удар в нос. Хруст звучит почти буднично. Крик режет воздух и что-то багрово-алое окрашивает пыльный асфальт.       Начинается суматоха: кто-то матерится, кто-то хватается за плечи сзади. Это не равная драка соперников, это выпуск пара, накопленного за бесконечные дни, месяцы, годы обиженного молчания.       Петя останавливается сам. Стоит, тяжело дыша, смотрит на безвольную тушу сверху вниз пару мгновений, прежде чем вновь задрать голову кверху и выплюнуть в ускользающее сознание:       - Передай ей, - говорит он тихо, но так, что слышат все трое. - Мои искренние поздравления и счастья вашей новоиспеченной семье.         Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Шум рынка постепенно поглощает всё, словно взорвавшийся вакуум - крики, ругань, обиду. И внутри у Пети впервые за долгое время становится пусто - ни больно, ни страшно.       Просто пусто.

***

      Дни сменяют друг друга степенно. А её старшая сестра будто уменьшается, выцветает сильнее с каждым прожитым днем. Она становится заметно тише, прозрачнее, мертвее. Алиса замечает настигнувшие перемены далеко не сразу, а складывает распавшиеся частички мозаики по мелочам, которые невозможно не увидеть, если долго живёшь с человеком рядом.       Одна мама старается не замечать. Должно быть, все знает, но предпочитает не лезть глубоко в душу, надеясь, что все само собой пройдет - дело молодое. Сердечные раны зарастут быстро, словно сменяющие друг друга безжалостные года. Но Алиса не разделяет чужого оптимизма.        Саша не выглядит так, словно идет на поправку.        Она почти перестает вставать с постели. Заботливо поставленный матерью будильник голосит раз, затем ещё несколько, прежде чем Алиса обрывает его бесконечную трель. На кровати Саша может оставаться долгими часами, в позе поджавшей голые ноги, в одной и той же домашней кофте, словно переодеваться больше не имеет смысла. Приготовленный на столе завтрак все чаще остаётся нетронутым, чашка с чаем остывает, переставая клубить в воздухе уютный серый дымок.       - Ты сегодня дома? - в который раз осторожно спрашивает Алиса.       - Наверное, - отвечает та.       Ни «да», ни «нет». Слова давно не несут под собой никакой определенной конкретики.       Она не плачет. И это пугает сильнее всего.       Раньше сестра могла легко разозлиться, накричать, хлопнуть дверью.        Ударить.        Алиса внезапно понимает, что и сама говорит тише, ходит бесшумнее, передвигаясь словно безликая тень, как будто в квартире кто-то тяжело болен.       По вечерам она сидит на кухне, греет ладони о кружку и смотрит в одну точку. Иногда вдруг начинает говорить - не о нём напрямую, а о чепухе: о погоде, о услышанной когда-то давно сплетни, о том, что никогда обычно не привлекало ее внимания. Она говорит недолго. Бессвязно, прежде чем замолкнуть, оборвав монолог на полуслове, будто бы вспоминая, что ей незачем вообще говорить.       Алиса чувствует за собой вину - липкую и тяжёлую. Она тянется за ней кровью. Следует неотступно по пятам. Разум кричит - не она та причина летней хандры, но тело реагирует против разума, вставая на дыбы, сжимается, когда старшая сестра безлико проплывает мимо. Алиса пугливо вздрагивает от хриплого кашля, доносящегося с соседней кровати посреди глубокой ночи, от почти бесшумных шагов в коридоре. Сашу хочется обнять, прижать к стиснутой болью и страхом груди, но всегда будто бы страшно: а вдруг оттолкнут?       - Ты можешь поплакать, - говорит однажды Алиса. - Тебе необязательно быть сильной.       Сестра смотрит на неё долго, словно примеряя на себя брошенную воодушевляющую фразу. Глупую. По-книжному пафосную.       - А я и не сильная, - глухо скрипит старшая. - Я просто… пустая.

***

      Раннее утро. Серое, промозглое, такое, в которое грядущий день не обещает ничего хорошего.       Алиса выходит из подъезда спешно шелестя полупустым мусорным пакетом, и почти врезается в него - стоящего у машины, припаркованной у самого входа, прислонившегося к отполированному капоту, будто не решаясь подойти ближе. На секунду они оба замирают, как при аварии, которой удалось избежать в последний момент.       - Прости, - говорит он первым. Но будто бы не за случайное столкновение - вообще.       Она кивает, не отвечая сразу. Сердце неприятно ускоряется, но паники нет. Только усталость.       - Ты рано, - замечает она, скорее чтобы заполнить паузу и начинает свой крестный ход вдоль улицы, устремляясь за дом.       - Не спалось, - он смотрит куда-то мимо неё, но ступает следом. - Я заехал…по делу.       Алиса приподнимает бровь.       - По какому?       Он достаёт из-за пазухи папку - тонкую, неприметную. Обтянутую красным глянцевым пергаментом.       - Документы по лагерю. Я отказался от проекта.       Слова доходят не сразу.       - Совсем? - переспрашивает она.       - Совсем, - кивает он. - Продал. Пусть делают что хотят. Казино там не будет.       Она молчит. Внутри поднимается странное чувство - не облегчение, не радость, а тихое, осторожное удивление. Как будто мир сделал шаг в сторону, освобождая пространство.       - И ты решил сообщить мне? - спрашивает она наконец.       - Да, - просто отвечает он.       Алиса ставит пакет у переполненного бака, выпрямляется, следуя в обратном направлении.       - Это ничего не меняет, - говорит она спокойно.       - Я знаю, - он кивает сразу. - Я не за этим.       Между ними снова пауза. Но теперь она не рвёт, а держит. Как тонкая плёнка льда - опасная, но прозрачная.        - Как она? - спрашивает Петя, не глядя на Алису.       - Чуть лучше, - отвечает младшая Авдеева, после короткой заминки, складывая в голове образ слегка ожившей сестры. Но голос звучит неуверенно и хлипко. - А ты? - неожиданно для себя спрашивает она.       - Чётко, - он усмехается уголком рта и весь помятый вид его кричит об обратном. - Как и всегда.       Алиса оборачивается вновь, застывая на месте словно столб. Они смотрят в глаза друг другу пару секунд, прежде чем он вытягивает руку вперед, словно поддаваясь внезапному импульсу, который от него не зависит и осторожно заправляет непослушно вьющийся локон за ухо. Алиса не отстраняется от него как всегда. Просто не успевает уловить очередной посторонний припадок. Она лишь выхватывает зудящими глазами чужие сбитые в кровь костяшки с тонким наростом корочки и сердце её отчего-то болезненно стонет.        - Это безумие, - тихо шепчет она, смаргивая пелену, отчего-то предательски застилающую глаза.       - Ну так спаси меня, - так же едва уловимо просит Петя.        Она качает головой, словно не веря ни словам, ни самому факту, что они прозвучали так надрывно. Так жалобно. Искренне.       - Это безумие, - вновь повторяет она уже громче, но голос всё равно заметно дрожит.       Петя стоит напротив - осунувшаяся тень с мертвыми бледными глазами, будто постаревший на добрых двадцать лет за эти бесконечные дни, которые они не видели друг друга. Он больше не тянет к ней руки, не делает ни шага навстречу. Просто смотрит - прямо, выжидающе, почти обречённо. Будто надеясь найти утешение. Ответ на незаданные вопросы.       - Спаси меня, - в тон ей повторяет он. - Я сам не вывезу.       Эти слова бьют сильнее крика. Она отступает на полшага назад. Растерянно, задумчиво. В голове мелькает Саша, мать, дом, все бесконечные «нельзя», сложенные аккуратной стопкой на рабочем столе.       - Петя, - выдыхает Алиса. - Ты просишь не о помощи. Ты просишь о разрушении.       Он кивает. Честно. Без попытки оправдаться.       - У меня и так ничего не осталось, - говорит он. - А у тебя ещё есть. Потому и прошу.       Молчание тянется словно жвачка. Где-то за его широкой спиной хлопает подъездная дверь, раздаётся чужой сонный голос и жизнь продолжается без них, слишком громко, слишком нагло.       Она закрывает глаза.       - Я не умею спасать, - говорит наконец. - Я даже себя спасти не в силах.       Петя делает шаг ближе - осторожно, словно к дикому зверю.       - Тогда просто будь рядом, - почти шёпотом. - Не вытаскивай. Не лечи. Просто не уходи.       Она открывает глаза. В них - страх и что-то ещё, более опасное. Нечто, похожее на принятие, страшное смирение.        Алиса смотрит на него ещё секунду, потом медленно, будто через сопротивление, кладёт ладонь ему на грудь - туда, где сердце бьётся неровно, сбивчиво.       - Это всё равно безумие, - говорит она. - И ты явно не в себе.        - Знаю.       Она не отвечает. Просто опускает ладонь. И этого оказывается достаточно, чтобы переставший на краткое мгновение рассыпаться мир, вновь обрушился стеклами вниз.       Авдеева разворачивается по направлению к подъезду, делая пару широких шагов и останавливается.       Он смотрит ей вслед, точно побитая брошенная собака, оставленная черствыми хозяевами на верную погибель.       Она заходит внутрь, дверь закрывается мягко, без хлопка. Он остаётся снаружи, в холодном промозглом утре, пахнущем родившейся росой, и впервые чувствует потерю - странную, непривычную. Такую, как будто он наконец сделал что-то ради себя.       И этого уже недостаточно.