Старшая сестра

      Юра мягко скользит по бархатной коже в который раз поражаясь запредельному уровню Сашиной ухоженности. Она прогибается под ним в спине, запрокидывая голову назад, открывая доступ к тонкой длинной шее. По истине лебединой, как в сказках, воспевающих чрезвычайно нежную красоту.        Алиса совсем другая. Нет в ней и толики такого сладострастия и похоти какая таится в озорных глубинах светлых глаз заходящейся под ним в удовольствии девчонки.        Юра внезапно ловит себя на этой диковинной мысли, но прежде чем она успевает полноценно сформироваться в гудящей голове, тут же отгоняет её, точно случайную тень на ближайшей стене. Саша рядом - живая и горячая, будто бы целиком сотканная из откровенных движений и уверенных в своих желаниях жестов. Она не стесняется своего влечения, не считает постыдным, не прячет его, совсем напротив - будто бы нарочно выставляет напоказ, как если бы оно было дорогим парфюмом, который должен чувствовать каждый, кто приблизится к ней.        Алиса бы так не смогла. В ней всё всегда было иначе: сдержаннее, тише, будто каждый неожиданный порыв проходил через внутренний фильтр. Она бы не прогибалась под ним, она бы замирала. Не то в страхе, не то в наслаждении. И не  открывалась бы сразу, а лишь только глядела из-под бледных дрожащих ресниц, словно бы проверяя, заслуживает ли кто-то права подступиться ещё ближе. Ещё теснее и интимнее. Проникнуть в неё…       Юра уверен, что будь то Алиса, не было бы этого беспорядочного вездесущего вихря сбитых простыней и вороха влажных волос, этого сладкого головокружения…но зато было бы ощущение глубины, холодной воды, в которую страшно нырять, но невозможно не думать о том, что там, скрыто далеко от глаз в самом низу.       Юра закрывает глаза лишь на краткое мгновение - так всерьез думается ему. Тепло Сашиного тела возвращает его в реальность, в настоящий момент, где всё просто и ясно, где не нужно угадывать и сомневаться. Она здесь, она хочет, она отвечает каждым движением. она громко стонет - наиграно, но с очевидным знанием дела и шире раздвигает содрогающиеся в томной истоме ноги.         И всё же где-то на самом краю полумертвого сознания настойчиво вспыхивает чужой взгляд - излишне внимательный, спокойный, слишком честный. Взгляд, от которого не становится жарко. Не печет где-то внутри и в штанах внезапно становится предательски тесно. Взгляд, от которого лишь становится неуютно, как если бы тебя видели насквозь.        Юра делает вдох, проникая глубже, прижимая ближе разгоряченную его лихорадочной россыпью сухих поцелуев Сашу к себе, в попытке вытеснить прочь все лишние мысли.        Сейчас есть только она.        Только этот ритм, это тепло, эта беззастенчивая близость родившаяся из чужой пошлой дерзости.        Но сравнение уже глубоко пустило мощные незаметно разросшиеся корневища. И он понимает: избавиться от него будет куда сложнее, чем хотелось бы.       Заданный в порыве страсти ритм сбивается. По-началу едва заметно, но Юра чувствует это первым. Его трепетный Лебедь пока ещё ничего не замечает: она слишком погружена в собственные ощущения, в эту волну, сносящую крышу, которую сама же и поднимает бесхитростными уловками. Её пальцы сжимаются, дыхание становится резче, и в этом есть что-то почти демонстративное, как если бы она доказывала огромному безразличному к факту её ничтожного существования миру и ему заодно, что умеет быть желанной без остатка любым.        Алиса бы в этот интимный момент только молчала. Или же предпочла бы ляпнуть нечто духотворно-заумное, что пришлось бы не к месту. Так просто и буднично. И этим разрушила бы весь пафос, всю наигранную страсть, оставив за собой только правду, ведь только с ней Юра всегда чувствовал себя чуть менее уверенно, будто его постоянно взвешивали на невидимых весах. Не осуждали, вовсе нет. Никогда. Но неизменно видели куда больше, чем он хотел бы показать.       И это…раздражало.        Саша ловок выныривает из омута, грациозной статью выгибаясь навстречу, без усилий находит и ловит его губы, смеётся коротко, хрипло. И нет в её смехе чужих сомнений. И Юра отчетливо понимает: ему с ней легко. В ней нет душевного риска. Нет раздрая эмоций. И нет пугающей глубины. Саша поверхностна и проста. Она всего лишь яркий фантик, за которым спрятана самая невкусная в мире конфетка. Обложка от новомодного журнала за фасадом которого кроется лишь глупая вода без единой толики конкретики. У Лебедя есть только кипельно-белая наружность да богатые перья, все ещё идеальные, хоть и до ужаса запятнанные собственными грехами. Но ведь и в том же её явная прелесть - она не узнает, не сумеет прочесть всё то, что тщательно скрыто в его гадкой и темной душе.       Юра сдерживает себя от смешка. Отчего-то ему хочется странного - чтобы хоть кто-нибудь сейчас спросил его: «Ты правда здесь?», и Алиса бы спросила. Не вслух, но уточнила бы взглядом, многотонной паузой, тем самым молчанием, от которого никогда не становилось легко, и на который обязательно стоило бы ответить честно.       Саша прижимается лбом к его плечу, замедляя хорошо набранный темп, ровно до того момента, пока скрип старенькой кровати не прекращает свое натужное песнопение. Комната погружается в непривычную тишину, словно всё степенно возвращается на круги своя. Теплая мужская ладонь осторожно, почти автоматически оглаживает чужие худосочные бедра, но Юра откровенно смотрит в никуда.       Он знает: завтра он проснётся рядом с ней и не будет сожалеть. Но и ясности не прибавится. Потому что есть вещи, которые не греют и не жгут - они просто не отпускают. Как воспоминание о холодной воде, в которую ты так и не решился нырнуть, но до сих пор чувствуешь её зов.        Саша чувствует это не сразу. Она слишком занята чужим телом, собственная воля толкает её далеко вперед. Сначала загадочное «это» чему она не берется дать название напоминает ей едва заметную фальшь, будто нота затянута чуть ниже нужной. Она говорит себе - вот ведь он! Юра рядом, его руки там, где должны быть, дыхание тепло и знакомо, ритм выверен и доведен до автоматизма. Всё правильно. Всё верно. Но что-то глубоко внутри неё вопит и ворочается, взывая.       Ей приходится отвлечься, распахнуть зудящие от комнатной духоты глаза, чтобы внимательно всмотреться в чужое лицо напротив. В лицо, изувеченное прекрасно знакомым спокойствием.  Привычно сосредоточенное, но взгляд…неизбежно скользит мимо. Не задерживается. Будто он смотрит не на неё, а сквозь - в какое-то внутреннее окно, которое она не видит и, что хуже, не может в него постучать.       «Он со мной», - по-началу уговаривает она себя, цепляясь взором за плотно сжатые губы напротив.        «Конечно со мной. Кто ещё здесь? Никого кроме нас».        Она выгибается сильнее, добавляет в движение то, что обычно работает безотказно. Проверка. Крючок. Ответ приходит, но запоздалый, как эхо в пустом помещении. Юра реагирует, да. Но не откликается.       И тогда в груди что-то неприятно сжимается.       Саша привыкла быть центром. Не по капризу, а по болезненно нажитому опыту. Мужчины рядом с ней обычно растворялись, теряли фокус, забывали слова. Да и сейчас фокус есть. Просто не на ней. Он витает по округе, не оседая на ее обнаженном красивом теле. Это злит больше, чем если бы он был просто груб и холоден.       «О ком ты думаешь?» - вопрос всплывает сам собой, но она не решается произнести его вслух. Боится ошибиться? Или же страшно услышать правдивый ответ? Боится даже не имени, а заминки перед ним. Потому что в этой паузе будет спрятано всё.       Саша всматривается в себя поглубже и отчего-то ловит за ускользающий хвост странное и непривычное ощущение: будто бы она делит задумчивые глаза напротив с кем-то ещё. С кем-то незаконным третьим, незаметно пробравшимся внутрь её собственного жилища. С кем-то невидимым глазу. Очень вкрадчиво тихим. Тем, кто притаился в углу. Тем, кто не старается, не прогибается, не доказывает. И от этого - опасным.       Саша натянутой струной улыбается, прижимается ближе, как будто может вытеснить чужое присутствие телом. Выбить наружу, расковырять, разделить. Она не отступает - никогда. Не в характере. Но где-то глубоко внутри уже поселяется мысль, липкая и неприятная, словно случайно пролитый мед: если человек может быть не здесь в такой момент, значит, он уже где-то ещё.       И это «где-то» пугает её сильнее, чем одиночество, настигшее её в собственной постеле.       Юра тяжело выдыхает, сдаётся и все стиснутые органы внутри неё опадают куда-то с грохотом вниз.  Саша хранит свое вездесущее напряженное молчание, отстраненно наблюдая за тем, как чужое влажное тело сползает сначала с неё, а затем - с их кровати, принимаясь в спешке натягивать старомодные штаны, так же быстро затягивая широкий пояс ремня.        Дедовские - как ехидно заметила бы она.        - Твой брат… - внезапно говорит она и Юра мгновенно оборачивается на звук ее хриплого голоса, прекращая в спешке одеваться.        - Что? - чужие глаза напротив искрятся неподдельным интересом. И страхом.        А Саша отчего-то спонтанно ощущает, как явственно клокочет под ребрами её маленькая ещё никем не узнанная власть. Её знание, сказать о котором она не спешит.        Юра стоит посреди проклятой комнаты, будто его только что вывели из ложного сна. На лице всё тот же волнующий вопрос, но не тот, который можно задать словами. Он смотрит на неё так, будто пытается понять, что она могла знать.       Она отчетливо видит, что он старается контролировать себя, будто это последний рычаг, который ещё остался в этой разбитой эпохи, с выжженной до тла землей.          Саша не двигается и вся она напоминает приготовившегося к смертельному прыжку хищника. Лебедь уверенно и достойно удерживает драгоценное равновесие, балансируя на самом краю легко и безопасно.       Она не хочет показывать, что ей страшно. Ей страшно не из-за того, что он что-то скажет, а из-за того, что она сама может сказать.       - Твой брат… - задумчиво невнятно повторяет она, но уже куда более мягче.       Юра взволнованно моргает, и на секунду его лицо меняется - в нём появляется то, что она давно не видела: настоящая тревога.       Саша берет на раздумье лишь пару кратких секунд. Стоит или же нет?  Но отрицательно машет головой больше для себя, чем для ожидающего продолжения банкета Юры.        - Мы уезжаем! - восклицает она, яростно отбрасывая сбитое покрывало и резво подрываясь на ноги, оставшись совсем обнаженной.       - Куда? - глупо хлопая глазами спрашивает Юра и она легко чмокает его в губы, прежде чем дико приняться собирать чемодан, выуженный одним сильным, едва ли не бешенным махом из старого шифоньера.        - Я же прошу тебя, - мычит она. - Просто сделай как я хочу без особых вопросов. Хоть раз.        - Хорошо, - неуверенно и удивленно лепечет парнишка. - Это прямо сейчас надо?        Саша замирает на долю секунды, оборачиваясь к нему лицом и делает шаг ближе, медленный, как идеально выверенный шаг крадущегося охотника. В этом шаге нет прежнего желания и нет ни капли страсти. Только холодный расчет. Желание подчинить себе то, что может в любой момент ускользнуть.        Саша смотрит на него прямо, не отводя глаз. Встречает всё тот же вопрос, на который не даст ответа. Не так. Не сейчас.        И эфемерная власть её не в словах, а в том, что она умеет держать паузу, заставляя другого человека дожидаться. Юре придется её подождать. Она заставит точно так же, как всегда во всем заставляют её.       Движения Лебедя спокойны, как у человека, который знает: время на его стороне.       - Теперь тебе решать, - многозначительно говорит она. - Останешься ли ты в этом мире, ловчим или тем, кого хотят поймать.       Юра смотрит на неё и в глазах его кроется бесконечная борьба.       - Мне надо позвонить, - только выдает он и Саша отшвыривает от себя прижатые к груди бесполезные шмотки.  

***

      Она заявляется к нему в холодный полуденный час, когда асфальт темнеет, облитый шквальным остатком дождя. Но заявляется странно - змеевито шепча, держа руки глубоко в карманах, словно намеренно не показывая мягкой линии узких ладоней и застывший позади в нерешительности Петя с трудом узнает в потемневшем женском лице свою мать.        Он видит, как Флора шагает дальше, не спеша, будто каждый ее шаг - это не просто прогулочная ходьба, а медленное, выверенное утверждение: «Пусть это твоя территория, но и я не боюсь оказаться здесь».        Он видит, как она осматривает его квартиру, как будто оценивает, сколько всего в ней чужого. Сколько ненужной дороговизны растолкано по углам. И в этом её взгляде есть не только мать, но и человек, который всё ещё помнит, что посмели пойти против её желаний.        На мгновение она задерживает взгляд на приоткрытой дверце злополучного шкафа за которым незамысловатым масляным блеском отражается тусклый свет единственной зажженной средь бела дня лампы плотный пакет. Тот самый, который он использует бесхитростно и быть может, даже не слишком осознанно. Петя в два коротких шага подскакивает к своему хранилищу и демонстративно захлопывает дверь подальше от чужих заискивающих глаз.        Её плащ непривычно длинный и кожаный. Вручённый ей когда-то давно туповатым Лашем. Петя ощущает, как в этом факте скрыта целая история: помощь, связь, зависимость. И это заставляет его сердце сжаться. Ему претит сама только мысль о том, что она вновь будет связана с этим тупым торгашом.       Она говорит очень многое. Открыто обвиняет его в том, что случилось на рынке.       - Мам, - опустив глаза в пол, Петя прячет руки в карманы, непроизвольно принимая позу равно подобно ей. Они замирают на пару секунд - два черных силуэта, отражение и две частички друг напротив друга в неровном молчании. - Мне за отца обидно.        Флора качает головой - устало и упрямо. Слишком показательно разочарованно.        - Ой, заткнись, - почти с прежней любовью отвечает она.        Так, как делает всегда, когда он пытается оправдаться.        Петя слушает её голос - низкий и гадючий, и внутри всё будто бы резко замерзает, а потом начинает таять, но не от тепла, а от раздражающего, болезненного осознания, что он снова здесь, безбожно застрял в той самой роли, которую ему когда-то назначили. Сын. Виноватый. Тот, кто должен молчать, слушать и послушно принимать.       Её слова о произошедшем инциденте звучат как удар по тем местам, где у него ещё хоть что-то стабильно держалось. Он не отвечает сразу. В его груди есть пустота - не пустота страха, а пустота усталости. Он устал быть виноватым. Вечно обвиняемым. Не услышанным самыми близкими людьми.       Его взгляд с грохотом падает на пол. Он не знает, что сказать ей дальше. Он знает только, что это не тот разговор, который можно выиграть словами. И это ощущение делает его тихим, как всегда, но теперь не из покорности, а из внутренней пустоты.       Он думает о том, как много раз в жизни он слышал её перманентное «заткнись» всегда от неё, но никогда от отца. И все это складывается в окончательный для их отношений приговор.        Он смотрит на мать и, не поднимая головы, говорит:       - Я не хочу, чтобы ты с ними опять связывалась.       В его голосе нет крика. Нет мольбы. Только ровная, холодная правда. И в этой правде заключено всё начало конца.       - Ты ведь знаешь, что он для меня значит? - все тем же тяжелым вкрадчивым голосом говорит она. - Что мы друг для друга значим?        И Петя едва удерживает себя на ногах. Они - друг для друга всё. А он как всегда - лишний мешающий элемент в жизни женщины, которой первостепенно хочется построить свою судьбу.        И вот она говорит, что «братки» обратились к ней за помощью. И слово это «помощь»  звучит как ложь. Он знает, что это не помощь. Это просьба. Это попытка сделать мать частью их игры. Это попытка втянуть её в то, что он всегда пытался от неё скрыть. Попытка возыметь власть над ним, вручив плеть в эти хрупкие женские руки.       - А знаешь, почему твои дружки ко мне обратились? - спрашивает ехидно она. - Потому что знают, что ты - сопля. А мать твоя - сильная и может спокойно тебя на место поставить.       - Это наши внутренние проблемы, - упрямо лепечет Карасев, наблюдая как хищно сужаются глаза напротив.        - Проблемы? У тебя теперь конкретно со мной проблемы. Ты думаешь ты наверху теперь? Ты вскарабкался? Ты завтра будешь умолять меня, чтобы мать твоя тебя в порошок не стерла.       Петя слышит её слова, и в груди всё словно вспыхивает и гаснет одновременно. Поначалу он чувствует яростные покалывания, но слишком быстро их сменяет жгучий стыд. И странное, откровенно горькое облегчение охватывает стальное сердце в тиски - она наконец-таки сказала ему все вслух.        Он не поднимает головы. Он не смотрит на неё, потому что знает: если посмотрит, то может быть слабым. А слабость - это то, чего он больше всего боится. То, что он уже для себя и для всех шакалов допустил.        Его голос выходит непривычно тихим, но ровным. Как всегда, когда он пытается удержать себя на плаву, у разбивающих в дребезги штормовых волн, наказывавших на одинокий потерянный плот вдали от берега.       - У тебя нет права так говорить, - тянет он.       И Флора издевательски растягивает губы. В ее ухмылке нет ни капли радости. Все сплошь пропитано исключительной уверенностью. Она делает шаг ближе, и его сердце сжимается, но не от страха, а от раздражения. Ему не нравится, что она снова может ему диктовать. Флора склоняет голову на бок, становясь похожей на дикую сову, внимательно осматривает замершую впереди фигуру. И взгляд её колючий и холодный. Отнюдь не материнский.        Она отвечает ему этими льдинками - глазами. Говорит с ним, корит, ненавидит не произнося и слова. Петя резко поднимает лишь на мгновение опущенную голову.       - Я не буду просить, - твердо заявляет Карасев. - Тем более, не стану просить у тебя. Ни у кого в этом сраном мире.        Флора кивает, как будто принимает это как факт, который не меняет ничего.       - Тогда слушай внимательно, - шепчет она, и голос её становится ниже, почти ласковым, но в этом ласковом тоне сквозит откровенный смертельный яд. - Ты можешь не просить. Но ты будешь платить.       Петя явственно чувствует, как в груди поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Не страх. Не ярость. Скорее, ощущение, что всё, что он делал до этого, было лишь подготовкой к тому, что происходит сейчас. Между ним и ней - женщиной, что все еще носит звание его матери…       - За что? - нахально хмурясь спрашивает он, уже не пытаясь скрыть, что ему больно.       Флора отступает ровно на наш назад. Длинные полы ее вычурного плаща колышутся в такт ее движениям.        - За то, что ты пытаешься быть сильным, - отвечает она. - За то, что ты пытаешься быть «не соплёй».       И в этой тишине, в этом внезапно оглушающе громком молчании, он понимает, что Флора не просто предупреждает, она уже ставит на его теле черную метку, запуская обещанный процесс. Его жизнь уже не будет прежней. Только что она стала чужой. И понимание этого приходит к нему уже слишком поздно.

***

      Юра делает глубокий вдох, прежде чем стиснутые от долго бега легкие наконец отпускает. Он так спешил сюда, на эту встречу, что едва не угодил под колеса снующих туда-сюда без дела машин. Он просто хотел ещё раз увидеть её - маленькую фигурку, крепко сжимающую сцепленные в замок руки, оперившиеся на каменную ограду. Хотел сказать о их скорой разлуке.       - Алис? - возникая темной мрачной тенью из-за спины громко окликает он и девчонка вздрагивает от неожиданности, медленно оборачивается к нему меловым лицом с видимым усилием.        Взгляд сначала скользит мимо него, не веря, не принимая, а потом замирает, четко фокусируясь на знакомом миловидном лице паренька. Юра мягко улыбается в ответ, нервным движением раскрытой ладони приглаживая растрепанные от быстрого бега пшеничные волосы.        - Ты…- её голос звучит хрипло, почти шёпотом, словно она долго молчала до этого. - Ты зачем звал?       Он делает ещё один шаг, осторожный, будто приближается к раненой птице. Грудь всё ещё ходит ходуном, лёгкие саднят от бега, но теперь это кажется несущественным. Самым важным становится расстояние между ними  - те два злосчастных шага, что отделяют его от её хрупкого, едва ли не тщедушного тела.       - Я боялся, что ты не придёшь, - выдыхает он вместо ответа, и слова повисают в воздухе тяжёлыми, неловкими комьями.       Она отводит взгляд. Пальцы её всё ещё сцеплены - так крепко, что тонкие иголочки костяшек заметно белеют. Юра замечает эту деталь и чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Она ведь всегда так делает, когда пытается изо всех сил сдержать саму себя, чтобы не расплакаться, не сказать лишнего, не поверить.       Ветер трогает край её старенького потрепанного платья, явно снятого с плеча старшей сестры, игриво шевелит светлые завитки непослушных прядей у виска. Она кажется ещё меньше, чем он помнил. И в то же время - недосягаемо дальше.       - Я и не собиралась приходить, - тихо признается она, перемирия со с ноги на ногу. И тонкий голос её звучит отнюдь не зло. Не резко, а совершенно устало.       Юра кивает, словно принимает удар. Он и не ждал другого.       - Я знаю. Просто… - он запинается, потому что все слова, которые казались такими важными по дороге сюда, внезапно теряют форму. - Просто хотел ещё раз убедиться, что ты правда хотела сказать именно это.       Её ресницы дрожат. Она поднимает на него глаза, глядит прямо, не ища укрытия.       - А если хотела?       Этот вопрос падает между ними тяжёлым камнем.       Юра чувствует, как в груди поднимается страх - тот самый, от которого он бежал сюда, рискуя, задыхаясь, едва удерживая себя от падения. Но куда более страшнее становится осознание того, что и говорит она больше ни капли не сомневаясь.       Он делает последний шаг и останавливается совсем близко. Настолько, что может различить неровное дыхание Алисы. Мягкое движение скользящей за девичье ухо ладони шелестит заправленной прядкой мешающих волос.        - Тогда скажи ещё раз, - тихо просит он. - Сейчас. Глядя на меня.       Но Алиса упрямо молчит…       Они неспешно вышагивают вдоль набережной, и отчего-то быстро настигшая их ночь, словно растягивается вокруг, приглушая шум никогда не спящего города. Свет фонарей отражается в черной воде, и каждое их движение кажется громче, чем есть на самом деле.        Алиса намеренно держится чуть позади него, иногда ускоряя шаг, чтобы совсем не отстать, но упорно не равняется рядом. Он что-то тихо бормочет себе под нос, проговаривает невысказанные монологи, а она ловит каждый нечленораздельный звук, но не ради поиска смысла, а ради него. Ради Юры, который всегда хочет быть услышанным.        Он вдруг замедляет шаг, и Алиса почти врезается в его плечо - не такое крепкое и высокое, как у старшего брата. Юра резким оборотом тела возвращается к ней лицом и  на мгновение они оба застывают в безмолвии . В его глазах нет привычной искринки нежности. Нет ни намека на смех. И между ними нет привычной для обоих дистанции. Лишь тихая, напряжённая внимательность.       Юра закусывает губу, заглушая рвущееся наружу признание. Уж Алиса-то заслужила знать о его внезапном отъезде. Он силится открыть рот, но ядовитые слова то и дело застревают в глотке. Алиса смущенно хлопает глазами, ждет чужих слов, прогоняя сонную пелену подальше.         - Ты замерзла, - спустя несколько мгновений устало тянет Юра, отводя взгляд. Теплая мужская ладонь мягко опускается на девичье подрагивающее плечо.  - Ночи уже холоднее.        Она замирает. Но не от холода, а от того, как он касается ее. Тонко, почти случайно, но достаточно, чтобы внутри что-то болезненно сжалось.       - Это… все из-за ветра, - лжет она, вызывая слабый намек на улыбку. Одним лишь уголком рта.        Алиса делает широкий шаг вперед, становясь ощутимо ближе, ровно так, чтобы их плечи слегка соприкасались друг с другом. Едва уловимо невинно.        Юра чувствует эту необходимое движение, делая маленький шаг навстречу - почти рефлекс, почти случайность. Их тела больше слепо не ищут друг друга, но словно заговоренные все ещё пытаются найти столь необходимую точку равновесия, чтобы не рухнуть на колени.       - О чем ты так усердно размышляешь? - тихо спрашивает Алиса, идущая с ним нога в ногу. Чужой заискивающий взор мягко скользит по бледной фигуре лениво плетущейся рядом.       Юра крепко стискивает зубы и громкий неприятный скрип гулким поражает напряженную черепную коробку. Алиса хмурится, отрешенно наблюдая за тем, в каком яростном танце заходятся чужие жевалки на миловидном искаженном внезапным приступом ярости лице.        На мгновение Юра замирает, застывая на месте точно вкопанный. Красивые музыкальные пальцы сжимаются в крепкие тяжелые кулаки и он намеренно прячет их от чужих глаз, скользя напряженными ладонями в глубокие карманы темных брюк. Он тяжело выдыхает, замыкая свою собственную злобу на самого себя, сковывая тяжелыми цепями, обвешивая замком. Выдыхает последние запасы воздуха, мысленно умоляя успокоится. Выдыхает, неотрывно глядя на темную вечно бегущую в спешке воду.        - Просто думаю… - слова пустые, но тяжелое напряжение в груди так никуда и не уходит.        Он думает о Саше - яркой, дерзкой, вызывающей…непомерно возбуждающей и одновременно с тем, размышляет о том, что рядом с ней, с Алиской, всё отчего-то кажется настоящим. Не так рафинированным как с прирученным не до конца Лебедем. С Сашей тянется суровая опасная игра, а с Алисой открывается простор глубины, в которой он отчаянно боится увязнуть. И это рвет его на части, заставляя рваным движением рухнуть на ближайшую пустующую лавочку, зарываясь в пшеничные волосы едва уловимо дрожащими руками.       Алиса намеренно медлит, прежде чем её тень настигает его сгорбленного во мраке грохочущих сомнений. Медлит, прежде чем склониться к нему - такому беззащитному и нежному. Медлит, прежде чем отнять его горячие ладони от расстроенного лица с отчего-то внезапно накатившим  из ниоткуда проблеском тщедушных слез. Она касается его руками, тянется до него мыслями, заставляя Юру наконец-таки взглянуть в Авдеевское спокойное лицо - всегда бледное, мягко окаймленное светлой россыпью русых волос - длинных и податливых. Прячущих в себе последние отголоски солнечного сияния.        Внутри него поднимается странное чувство: сочетание влечения, удивления и лёгкого страха, потому что признавать, что он хочет быть рядом с ней иначе, чем с Сашей, слишком опасно.       Что-то странное Алиса замечает в аквамариновой глубине глазниц напротив. Что-то жуткое, порочное. То, что она украдкой наблюдала в жестоком лице Юриного старшего брата. И это загадочное «нечто» пугает ее с такой же силой, с какой всегда отталкивало от Пети. Появившись на краткое мгновение, неизведанная искра жестокости бесследно гаснет, возвращая ей вполне обычного на вид, разве что только куда более огорченного чем обычно Юру.        Но неприятное чувство внутри неё крепко оседает на дне, заставляя её отпустить чужие влажные ладони, для того чтобы быстро отстраниться, чтобы заставить почувствовать его, как будто он только что нарушил невидимые, нигде не прописанные ими правила.       - Всё в порядке? - слишком заметно холодно спрашивает она тихим вкрадчивым голосом.       Он кивает, пораженный резкой сменой её настроения и последующее затянувшееся молчание между ними становится своеобразным продолжением немого диалога. Каждое движение, каждый взгляд, каждая пауза - всё говорит больше, чем слова. Он смотрит на неё дольше, чем на что-либо вокруг, и это внимание впервые настоящее, с настоящей заботой, настоящим…чем-то, чему он так и не осмеливается дать название.        Точно так же, как не осмеливается признаться в своем неожиданном побеге…       Но Алиса и без того уже чувствует, что что-то пойдет не так. В груди её тянет и стонет, как будто бы предвкушая очередную громогласную потерю. Она ещё не догадывается о точных причинах, но знает наверняка: что-то изменилось. Он рядом, но не так, как прежде. Он ближе, чем всегда, но всё ещё на грани, не признавая даже себе, что это уже не дружба.       Но позволить себе коснуться этого света. Испортить эту всеобъемлющую невинную дружбу Юра не мог себе позволить. Не мог допустить поступить с ней так, как грязно поступал с привыкшей к скитанию в нечистоте Сашей…       Дальше они шли молча, плечи их все так же почти соприкасались, а тишина между ними теперь была тяжёлой и одновременно лёгкой, словно бы тихая пауза, где каждый понимал другого, не произнося ни слова.       Юра уедет, покинет этот злачный город пышущий разбоем и кровью с твердым подниманием того, что тягостная любовь к Алисе - молчаливая, стыдная, почти запретная. И смотрит он на неё так, будто заранее извиняется.       Он боится её, потому что та видит слишком глубоко. Алиса для него всегда тихая гавань, где можно спрятаться. А Саша - бурлящий силой и злостью шторм, в котором рано или поздно он набредет на громоздкие скалы.       Клубная девушка с изящным прозвищем «Лебедь» - за красивую шею, гордую осанку, холодную красоту. Она привыкла, что мужчины хотят её телом, но не выдерживают её внутренней пустоты. А Юра для неё - очередной, пока она не поймет, что он так же эмоционально отсутствует, даже когда рядом.