Старшая сестра

      Саша возникает на пороге вычурной Петиной квартиры совсем не как раньше - без прежней уверенности, без прошлого ощущения  хоть самой малой, но причастности к его собственному мирку, который он так тщательно пытается скрыть. Она приходит как человек, который уже понял: время не лечит, оно только делает правду более явной.        Болезненной.        И всё же она надеется. Слепая надежда - единственное, что осталось. Её явная слабость, та самая, которая всегда возвращает туда, где непременно будет сделано больнее прежнего.       На пороге Саша задерживается, застывает словно вековое каменное изваяние, как если бы проверяла, стоит ли вообще входить. Затем, делает осторожный, боязливый шаг, и дверь за ней прикрывается мягко, но с таким звуком, будто она закрывает ещё и часть себя под замок.       Петя сидит на диване. Не встаёт. Не смотрит. И отливающее точеным мрамором лицо его отчего-то спокойное, почти без всякого выражения, как у человека, который давно перестал ожидать от извечно раздающей кровавые тумаки жизни подачки доброты.       Саша стоит напротив, явно осознавая, что находится в чужом доме. В чужой тишине. В чужой жизни. И это чувство, которое без устали гложет её долгими бессонными ночами сейчас режет сильнее любого ножа.       - Петь, - зовет она. И её голос предательски дрожит, выдавая все скопившееся волнение, пусть она и старается держаться уверенно и твердо. - Нам нужно поговорить.       Он не отвечает. Он не отводит взгляд от собственных напряженных рук, бездушно и отстраненно сложенных в крепкий замок, и намеренно не смотрит прямо на неё. Он как будто слушает не старшую Авдееву, а какой-то внутренний шум, далекой мелодией наполняющей его уши.       Саша делает шаг ближе. Она хочет обнять его, хочет, чтобы он тоже сделал шаг навстречу. Но знает: он не станет. Потому что если он сделает, то признает, что всё ещё можно изменить, что он пока ещё совсем близко.        А он уже не рядом.       - Я… - начинает неуверенно она, - знаю, что тогда ушла неправильно. Что была жестокой. Но я хочу вернуть всё назад.       Петя молчит. И молчание это не холод. Оно не пустое. Оно как стена. И Саша понимает: это стена, за которой он давно живёт. А видела ли она его воочию, без возведенных за долгие утомительные год преград?       - Петя, - она делает короткую паузу, стараясь подобрать подходящие осторожные слова, - я… я не хочу, чтобы всё было зря. Столько времени…       Он поднимает на неё взгляд. Отстраненный и не живой. И Саша сжимается внутри, крепко впиваясь ногтями в собственные ладони. Это отрезвляет. Помогает дышать.        - Саша, - спустя долгое время отвечает он глухо. - Я не хочу, чтобы ты возвращалась.       Саша замирает. В её голове всё сразу ломается: она не ожидала такой прямоты. Она думала, что он будет сопротивляться, бессонными ночами мечтала, что будет жалеть и плакать, будет просить. Но мужской голос звучит монотонно , устало, точно судья зачитывающий приговор.       Авдеева делает шаг назад, будто удар по телу оказался сильнее, чем она ожидала. Её губы дрожат, но она не плачет. Пока.       - Тогда зачем ты был со мной? - спрашивает она. - Все эти долгие годы? Ты был со мной ради… ради чего?       Петя закрывает глаза на мгновение. Как будто это больно, даже вспоминать. Как будто бы стыдно признаться самому себе и тем более ей.       - Не ради тебя, - говорит он. - Я был с тобой, потому что ты была рядом. Потому что ты была тогда доступной. Потому что ты не боялась.       Он открывает глаза. И в них лишь странная, тяжёлая честность.       - Я не любил тебя, Саша. Я просто не знал, как поступить иначе.       Саша не понимает. Её глаза становятся больше и лицо бледнеет, становясь мраморным. Она делает ещё один шаг назад и, наконец, бессильно падает на край одинокого стула, будто бы ей окончательно стало тяжело стоять.       Она отчаянно силится что-то сказать, но Петя качает головой и Саша плотно сжимает онемевшие губы.  В её груди что-то со скрипом рвётся, но она не знает, как назвать то странное непривычное чувство. Не ревность. Не обида. Что-то куда более хуже - ощущение, будто бы её жизнь была глупым спектаклем, а она - лишь очередной актрисой, которую использовали и выбросили с ярких афиш.       - Неужели ты делал это для неё? - выдавливает старшая Авдеева, ощущая, как в стиснутой груди кончается воздух. Ещё секунда промедления и она умрет прямо здесь, раскинувшись на этом холодном полу.       Петя кивает. И в этом кивке нет сожаления. Только обнаженный, искрящийся мерзостью факт. Саша поднимается резко, точно выпущенная в сгустившийся воздух смертоносная пуля. Её руки от яростной злости сжимаются в кулаки.       - Алиса? - голос становится холодным, почти злобным. - Моя младшая сестра?       Петя молчит. И молчание говорит за него.       Саша смотрит на него, и в её взгляде появляется не страх, а злость - не на него, а на себя. Потому что она понимает, что была не первой. Что все это время была не тем, что он так упорно искал.       - Ты… ты любил её? - пораженно шепчет она. - Все это время? Каждый день, когда был со мной?       Петя не отвечает. Он смотрит в окно, куда-то в пустоту, все так же жестоко оставляя её без ответа.       Саша закрывает глаза. Она будто пытается вырвать из памяти всё, что было между ними. Но воспоминания не поддаются. Они остаются, как тени, которые не исчезают. Рассыпаются в пыль словно старая разбитая мозаика.       Петя делает шаг к ней, но не приближаясь слишком близко. Он понимает: если он подойдёт, она может ударить. А он не хочет, чтобы она ударила. Он не хочет, чтобы она стала сильнее.       - Мы… - шепчет она тихо, едва уловимо и голос её сипнет, сбивается, теряя прежнюю бархатистую мягкость. - Я все прощу тебе! - яростно выпаливает она, цепляясь дрожащими пальцами в его черную рубашку, пахнущую одеколоном и сигаретным дымом. - Слышишь меня?! - восклицает она и тонкие змейки её рук тянутся к низко опущенному лицу. - Посмотри на меня, Петя, посмотри же! Я все тебе прощу, я забуду, мы с тобой забудем. Это ещё не конец, все ведь можно исправить…       Петя растягивает губы в холодной усмешке. Наконец, его отстраненный взгляд падает на девичье лицо напротив, отмечая, как сильно испортилась эта кукольная, несказанно прекрасная внешность за это время, что они не виделись. Темные круги залегли под ведьминскими глазами, омрачая растрепанный нежный женский силуэт. И вся Саша выглядела будто бы высосанной, потемневшей. Погибшей.       - Если бы все было так просто, Саш, - тяжелая рука опустилась на рыжий затылок, прислоняя ближе к себе, утыкая холодный нос себе в шею. - Ты прости меня. За всё.        И сердце её падает куда-то вниз, с треском разбиваясь у самых ног. Саша отшатывается от него, как от пылающего огня, стремительно отдаляясь от некогда желанного тела. С остервенением гаркнув, рвет в стороны полу растегнутую ткань его одежды, а затем с яростью засеменит в сторону выхода и препятствовать внезапному побегу Карасев не проявляет желания. Он так и остается стоять один посреди запыленной комнаты, лишенной солнечного света.       Саша сбегает вниз по лестницам не чувствуя ни бешено колотящегося сердца, ни ватных ног. Все вокруг сужается, нещадно душит ее и Саше чудится, будто бы в легких вот-вот закончится кислород. В налитой раскаленным свинцом голове пульсирует единственная мысль: «Он всегда был там, где её не было: рядом с Алисой».       Она семенит вдоль по улице , не разбирая дороги. Чудом избегает столкновения с машиной и водитель яростно машет кулаком ей вслед. Она взбегает по знакомым лестницам домой, в ходящих ходуном руках подрагивают ключи. Авдеева топчется на месте, наспех вставляя их в замочную скважину, которая будто бы специально не поддается на уговоры открыться. Саша плачет и стонет, когда вваливается на порог квартиры.       Дома ожидаемо пусто.        И это хорошо.        Тишина встречает её тяжёлым, недвижимым воздухом. Саша на секунду замирает прямо у двери, всё ещё держась за ручку, будто бы ожидая, что квартира может вдруг передумать и вытолкнуть её обратно на лестницу. Будто бы она поможет ей передумать…       Девушка закрывает дверь ногой. Замок щёлкает глухо, и этот звук неожиданно успокаивает. Как будто теперь хотя бы что-то отделяет её от остального мира. От сказанных ей в лицо слов, которые она услышать была не готова.       Саша делает несколько шагов вглубь квартиры. Стоптанные кроссовки скрипят по полу. Видела бы мама - непременно бы отругала, заставив перемывать пол.        В прихожей пахнет пылью и чем-то вчерашним - дешёвым маминым парфюмом, заснувшим гадким ароматом перегара, который так и не выветрился, впитавшись в стены.       Она скидывает легкую куртку прямо на пол. Не разувается. Следует дальше.       Сердце наконец догоняет её - начинает колотиться так, что в груди становится тесно. Руки всё ещё дрожат. Она проводит ладонью по лицу, размазывая слёзы, и только теперь понимает, что плачет всерьёз, всхлипывая, как ребёнок. Что плакала весь свой долгий путь домой.        Что плакала все отношения с Петей.        Все время.        - Блять… - устало выдыхает она, почти беззвучно.       Саша проходит на кухню, хватается за край стола и долго стоит так, уткнувшись в него лбом. Холодная лаковая поверхность немного приводит её в чувство.       Мысль всё ещё там.       Та же самая.       Он всегда был там, где её не было. Рядом с Алисой.       Саша резко выпрямляется, будто от удара.       - Нет, - говорит она вслух, но голос звучит слабо и неубедительно.       Она открывает шкафчик, потом другой. Закрывает их обратно. Движения резкие, бессмысленные. Саша сама не понимает, что ищет. Быть может то, что хоть немного сможет ей помочь. А в голове всё ещё гудит, как после долгого бега.       Она снова вспоминает их вместе. Как он смотрел на Алису. Как говорил с ней всегда - чуть мягче, чем с ней самой, с Сашей.       Старшая сестра сжимает пальцы так сильно, что ногти до крови впиваются в ладонь. Столько лет…Прямо перед глазами, под боком. Не видела? Или не хотела замечать?       - Нет… - повторяет она уже тише и скользящая по столу ладонь оставляет за собой багровый размазанный след. - Нет.       В квартире по-прежнему никого нет. Только часы на стене тихо тикают, отсчитывая бесконечно долгие секунды. От этой тишины становится страшно. Потому что в ней нет ни Алисы, ни его. И Саши в ней тоже отчего-то вдруг нет.        «Как жить дальше?» - беспрестанно спрашивает она у себя.        - Как жить?! - задает она себе вопрос вслух.        И вдруг Саша понимает, что осталась одна со своей мыслью. А мысль, оставшись без свидетелей, начинает расти.        Она улыбается самой себе. Ответ на вопрос наконец-то приходит. Легко.       Как жить? А зачем?       Мысль оказывается удивительно спокойной. Не громкой, не страшной - просто ясной, как отрезвляющая холодная вода по утру.       Саша медленно выдыхает и оглядывает кухню, будто видит её впервые. Кружка на столе. Крошки у раковины. Чья-то забытая ложка.       - Бардак, - тихо говорит она.       И вдруг ей становится неловко. Странно уходить, оставив после себя такой беспорядок.       Она повыше закатывает рукава.       Сначала тщательно моет посуду. Вода шумит слишком громко, почти задорно. Саша немного морщится, но всё равно продолжает. Тарелка за тарелкой. Кружка. Ложки. Она тщательно вытирает их полотенцем и аккуратно ставит на место сушиться до конца.       Затем, поднимает клеенку, протирает стол. Медленно, сосредоточенно, как будто от этого действительно что-то зависит.        В комнате она собирает разбросанные вещи. Складывает одежду в ровную стопку. Поднимает с пола старую тетрадь, перелистывает пару страниц и кладёт её обратно на полку. Проходится пальцами по Алисиным книгам. Поправляет на её учебном стуле собственную кофту, намеренно не убирая ее. Алиса всегда злится, тихо бурча, что вещи нужно убирать в шкаф.        Саша улыбается - пусть позлиться ещё раз. Напоследок.       Иногда она останавливается посреди движения и просто стоит, прислушиваясь к квартире.       Но никто не приходит.       И некому её от самой себя спасти.        Саша вытирает пыль с подоконника. Открывает окно чуть шире, впуская прохладный воздух. Занавеска лениво колышется. Ворвавшийся хиуз ласково перебирает её распущенные локоны.       - Вот так лучше, - шепчет Саша.       Работа оказывается почти успокаивающей. Руки двигаются сами. Голове становится легче, как будто шум внутри постепенно оседает.       Через какое-то время квартира выглядит непривычно аккуратной. Почти чужой. Стерильной.       Саша медленно проходит по комнатам, проверяя, всё ли на месте. Проводит пальцами по спинке дивана, снова поправляет угол скатерти.       Она вновь следует в комнату, находя в шкафу припасенное для особого случая платье, купленное заботливой мамой на рынке пару недель назад. Случай должен был быть совсем другой, и знающая Саша улыбается собственной неудачной шутке. Осторожно она надевает его. Приятный вельвет скользит по загорелой коже, обволакивая стройную точеную фигуру точно влитое. Она пробегает на кухню, попутно захватывая с собой первый попавшийся на Алискином столе лист и ручку, смотрит на настенные часы.        Совсем скоро вернется мама, а значит, нужно поторопиться.       Пара слов мажет сестринский черновик. Саша старается, высовывая язык и усердно выводит тонкие каллиграфические формы.       Потом останавливается в коридоре.       Остаётся ещё одно место. Самое важное из всех предыдущих.       Она идёт в ванную. Свет там желтый, приветливый. Плитка под руками гладкая, скользкая.       Саша на секунду смотрит на своё отражение в протертом до блеска зеркале. Глаза красные, лицо опухшее от слёз. Но улыбка всё ещё где-то остаётся - тонкая, усталая. Как будто бы шрам на нежной молочной коже.       - Ну, - говорит Саша тихо. - Вот и всё…       Она закрывает дверь.       Щёлкает замок.        Щелкает так, словно судья огласил смертный приговор. Щелкает страшно, словно громогласный набат.       Она нагибается низко, под ванной находит пыльную коробку с приготовленными про запас принадлежностями. Находит бритвенные станки - новенькие и острые. Ровно такие, какие и нужны. Пущенная вода быстро наполняет пустующий резервуар отмытой ванны и Саша охотно погружается в теплую приятную воду. Новенькое красивое платье пузырится, всплывая к верху.        Саша медлит несколько минут, собираясь с мыслями, прежде чем прозрачную воду очерняют первые алые капельки крови.       Спустя пару часов Наталья Ивановна заходит домой. Осторожно ставит на полку пакеты наполненные исписанными тетрадями учеников. Отряхивает гудящие ладони с тонкими болезненными следами оставленными тяжелыми режущими ручками своей вынужденной ноши. Женщина улыбается, когда оглядывает прибранное жилище. Качает головой, радуясь, что Саша наконец-таки ожила.       Она не сразу замечает, что в ванной горит свет. Что дверь туда плотно прикрыта. Что на столе её ждет записка, оставленная старшей дочерью. А когда замечает, становится уже слишком поздно. 

***

      Звонок разрывает настойчиво сгустившуюся тишину. Он делает так уже не первый раз, торопливо стараясь выхватить увядшее Петино сознание. Он продирает опухшие покрасневшие глаза не сразу, силится поднять грузное тело вверх, опирается на локоть, но тут же валится обратно на гостиный диван.       - Да чтоб тебя… - полупьяно бормочет он, шаря рукой по тумбочке, натыкаясь лишь на пустые фляжки выпитого алкоголя, подцепляя рыщущими пальцами плотный целлофан.        Наконец пальцы нащупывают трубку. Он подносит её к уху, всё ещё щурясь от мутного света за окном.       - Да?! - рявкает он. - Че надо?!       На том конце какое-то время слышно только дыхание. Частое, рваное.       Петя недобро хмурится.       - Алло? Кто это?       - Петь? - голос знакомый, напряжённый.       Карасев заметно морщится, пытаясь собрать в кучу то и дело разбегающиеся по углам мысли.       - Петя… - вновь зовет голос еле слышный, сорванный.       Он сразу узнаёт, подрываясь на месте.       - Алиса?       Снова пауза. Такая долгая, что Петя уже собирается убрать трубку от уха и посмотреть, не оборвалась ли связь.       А затем, она сообщает:       - Саши больше нет.       Слова падают тяжело и как будто мимо. Петя молчит. Он даже не сразу понимает, что именно услышал.       - В каком это смысле - нет? - говорит он наконец.       Голос выходит глухим, недовольным, будто его разбудили из-за какой-то глупости.       На том конце слышно, как Алиса пытается вдохнуть.       - Она… - голос ломается. - Её нашли дома, в ванной.       Петя поднимается на ноги. Медленно. Осторожно, как будто от резкого движения может что-то окончательно сломаться.       - Ты что несёшь? - тихо говорит он. - Алиса, ты…       Она перебивает, почти шёпотом:       - Петя, Саша умерла.       Теперь тишина становится другой.       Телефон тяжелеет в руке.       Петя смотрит перед собой - на только недавно поклееные обои, на огромную висящую напротив картину, на бледную полоску утреннего света на полу. Всё это вдруг кажется бессмысленно обычным.       Алиса на том конце больше не говорит ничего. Только тихо плачет в трубку.       Петя сидит, сгорбившись, прижимая холодную пластмассу к уху. Он пытается представить Сашу - живую, злую, смеющуюся, какую угодно. Но не мертвую.       Но вместо этого в голове возникает только пустая квартира и закрытая дверь ванной.       Он резко проводит ладонью по лицу.       Саша умерла.       Мысль звучит неправдоподобно. Как плохая шутка, которую сейчас кто-нибудь обязательно объяснит. Но никого рядом нет. И помочь в этой истории тоже некому.

***

      Саша исчезает из мира бесследно, точно и не было её никогда на белом свете. Алиса смотрит на так и не заправленную кровать - совершенно обычную, на которой уголок одеяла приветливо откинут в сторону, будто бы хозяйка с минуты на минуту должна вернуться. В распахнутые окна бьет все тот же блеклый свет, лениво освещая оставленное жилище, пробегаясь по сброшенной у подоконника одеждой, захламленной тумбочкой с разномастными цветными бутыльками. Все на месте кроме самой Саши.        Этот свет из окна настырно лезет в глаза: противный и бесцветный. Он воровато ползёт по полу, по домашней одежде, которую Саша ещё позавчера скинула у подоконника - юбка, футболка, всё смятым бумажным комком. На тумбочке стоят какие-то цветные бутылочки, половина пустые, половина все ещё полна неизвестными средствами. Алиса машинально тянется к ним, цепко хватает один, а затем, задумчиво крутит в пальцах и ставит обратно, потому что руки дрожат и вообще всё это выглядит глупо.       Комната вроде та же самая, но как будто испортилась. Как еда, которую сердобольные хозяева забыли в холодильнике, упав на дачу. Вроде всё на месте - кровать, окно, тумбочка, даже дурацкий самодельный газетный плакат на стене, а главного нет.       Алиса садится на край кровати. Осторожно. Пугливо. Руки безвольно падают на худые костлявые колени. Матрас тихо скрипит, и это почему-то навевает ещё большую тоску. Она думает: вот же странность какая. Вчера Саша была, разговаривала, смеялась, что-то рассказывала…Саша жила. А сегодня её нет. Совсем нет. Не уехала, не ушла - просто умерла. А комната об этом как будто и не знает. Стоит себе спокойно, как стоит целый безграничный мир за окном. Одеяло всё так же ждёт, что его кто-нибудь окончательно расправит.       Окно всё так же открыто и воздух в их общей комнате все тот же - с легкой ноткой Сашиных цветочных духов. И свет всё так же лезет внутрь, как будто ничего особенного не произошло. А во дворе ходят незнакомые люди, которые и понятия не имеют, что потеряла их малочисленная семья…       Алиса прижимается спиной к стене - холодной и неровной. Хочется вжаться в каменные своды. Исчезнуть. Она упирается затылком сильнее, до тех пор, пока кожа не начинает сдавлено ныть и зудеть. Висок прокалывает тонкой иголкой - остро и ярко, прежде чем из распахнутых широко глаз начинают течь беспрерывные соленые дорожки.        Эти непрошеные искренние слезы кажутся сначала тихими, почти аккуратными, а потом как будто что-то внутри неё вдруг с треском ломается. Они текут и текут, и Алиса уже не пытается их подбирать тыльной стороной ладони. Смысла ведь нет. Дрожащие ладони быстро становятся неприятно-мокрыми, точно такими же, как и раскрасневшееся лицо. И все вокруг какое-то липкое, чужое.       С кухни не слышно прежней возни. Алиса знает - мама сидит там одна, сжавшаяся сильнее прежнего, побелевшая и постаревшая на тысячу лет. Руки её прижаты к почерневшему от горя и муки лицу. И она так же плачет - беззвучно, перечитывая шепотом последнюю дочернюю молитву пересохшими губами.        «Мама Прости. Я ухожу».        И всё.       Пара холодных безликих слов, в которых вся её жизнь: извинение за то, что вообще когда-то явилась на Белый свет.       Алиса сползает по стене вниз медленно, будто силы закончились даже на то, чтобы просто сидеть и торчащие колом лопатки нещадно скребут собой пузырящиеся от старости обои. Колени подгибаются, и она соскальзывает с сестринской кровати прямо на пол. Пришедшая с улицы удушливая пыль неприятно холодит ноги через тонкую ткань её платья. В комнате тихо, непривычно ю тихо, и от этого становится ещё хуже.       - Саша… - выходит у неё, хрипло и глупо.       Никто не отвечает.       Конечно, никто не отвечает.       Алиса смотрит на пустую прибранную комнату, на приоткрытую дверцу шкафа из-за которой проворно выглядывает край старой Сашиной школьной формы и от этого зрелища становится почти физически больно. Потому что всё там выглядит так, как будто Саша просто ушла на минуту и на спинке Алисиного стула висит её кофта - та самая, в которой она ходила ползимы и всё жаловалась, что рукава растянулись.       И Алисе вдруг кажется, что если она посидит ещё немного тихо, совсем тихо, то Саша сейчас войдёт. Скажет что-нибудь дурацкое. Обидное. Пожалуется на холод или прикажет закрыть окно.       Но ничего не происходит.       Только занавеска медленно колышется от ветра, и стекло тихо постукивает в раме.       Алиса закрывает лицо руками и вдруг начинает смеяться - коротко, ломано, почти истерично.       - Ну и где ты теперь? - шепчет она сквозь слёзы. - Что за очередная идиотская шутка…       Ответа нет.       Только пустая комната, чужая тишина и тупая, тяжёлая мысль, которая всё время возвращается:       Саша умерла.       И это уже никак не исправить.

***

      На кладбище пахнет разрытой влажной землёй и холодным металлом свежих венков, снующих туда и обратно нелепыми разноцветными кляксами. Густой утренний туман стелится по безликим могильным плитам, скрывая края дорожек, делая всё вокруг серым. Нереальным.        Небольшая лишенная всякой пышности процессия мерно удаляется от него, облаченная сплошь в неприглядное черное. А Петя бродит среди последних пристанищ один, не зная, куда смотреть. Куда себя деть. Отдаленно, он понимает, что не должен быть здесь, что все случившееся правда, что он тоже виноват в том, что случилось больше всех остальных, но тело будто бы отчаянно отказывается воспринимать действительность, замедляя и без того ватные ноги.        На узкую тропинку выходит Флора - статная. Высокая.        Губы её украшены новомодной черной помадой, темное платье струится драпированным шелком по стройному силуэту. Кажется, сама тьма застыла в её движениях, а воздух вокруг тяжелеет от её присутствия.        Эти её жесткие тонкие губы - как два темных следа, не обещают ничего хорошего. Черная помада, казалось бы, только подчеркивает их пустоту.        Она не улыбается. Уже не умеет. Или не хочет. И в светлых её глазах раскинувшаяся бездна, в которой нет места ни свету, ни прежнему теплу. Все, что в ней остается, это пустое великолепие её приятной внешности.       Его мать складывает руки на груди - такой холодный, отстраненный жест. Далекий от радостной родственной встречи. Складывает и смотрит вперед. На своего сына. Своего и чужого одновременно. Смотрит не как мать, а как беспристрастный судья, монотонно зачитывающий жестокий приговор. Смотрит на незнакомого сына, чья похоть и выбор всегда влекли за собой исключительно и только страшные последствия.        На сына, которого она как никто другой сумела бы растоптать в пыль прямо сейчас.        Сына, на котором она, казалось бы, оставила свой след, но который всё равно ушел, потерянный в том, что он сам же и выбрал. В том, что она не в силах была сдержать.       Рядом с ней - пухлый не смотрящий на него Руслан. Руслан, почти потерявший отца по воле Карасева. По воле человека, которого однажды называл братом. А в кармане Руслана - припрятанный ствол, найденный Левой, который пусть и отговаривал, но не бросил друга в беде.       Флора не торопится. Время - её очередной союзник, а не враг. Он тоже медленно умирает, и она чувствует это. А потому, женщина всё также стоит, неподвижная, как гора, которая ждёт, когда её время придёт. В её глазах стальной блеск знания, не столько смерти, сколько её неизбежности.       Петя оборачивается, щурится, всматриваясь чуть поодаль. Маленькая посеревшая Алиса крепко держит руку своей матери, но глаза её безжизненно-пустые, как будто она то и дело пытается спрятаться от всего мира. Мать Авдеевых, со сжатыми губами и глазами, полными слёз и гнева, внезапно бросает на Карасева взгляд. Тяжелый и недобрый.       Ненавидящий с такой завидной искренностью, что продирает до самых гудящих костей. Петя ведет плечами - нервно, тревожно.       «Это твоя вина!» - беззвучно вторят материнские глаза ему в лицо. -«Если бы ты…если бы хоть что-то сделал, может, она была бы жива!»       Наталья Ивановна смотрит, но ничего не говорит, потому что уже нет ни сил, ни желания.        Петя хочет что-то сказать, оправдаться, но язык будто слипся. Он ошарашено смотрит на могилу - маленькую, свежую, с горкой земли, ещё не утоптанную, и на венки, которые кажутся слишком яркими среди царящего мрака вокруг.       Алиса тихо плачет, её плечи дрожат, то поднимаясь высоко вверх, то вновь опадая вниз. Всё кажется нереальным: слова их матери, горестные слёзы Алисы, холодный ветер, который задувает прямо в лицо.       Когда вся официальная часть заканчивается и народ медленно расползается по округе, трое людей остаются стоять на краю могилы, так и не найдя в себе силы пошевелиться. Ветер рвет Карасевские волосы, смешивая запах свежей земли и цветов, и он ощущает странную пустоту внутри- будто время вокруг замедлилось.       Кто-то жарко дышит ему в спину. Кто-то облитый кипящей смолой и алчным золотом. Пахнущий пеплом и смертью. Кто-то, кто хочет забрать и его…       Алиса, сжимает в руках принесенный букет, тихо всхлипывает, а взгляд её блуждает по лицу матери, ищущей хоть какую-то надежду или объяснение. Но Наталья Ивановна уже ничего не ждёт и ничего не слышит - глаза её, как стекло, безмолвно обвиняют Петю. И себя.        Вдруг, незнакомый шум нарушает это странное оцепенение. Вдоль дорожки кладбища медленно подъезжает полицейская машина. Петя инстинктивно отступает, но несколько грузных фигур уже стремительным бегом направляются к нему: облаченные в спецовки и с орудием наперевес.        Кто-то хватает Петю под руки, мигом опрокидывая несопротивляющееся тело на землю. Этот же загадочный кто-то, скрытый маской больно заламывает трясущиеся руки и злобно цедит на ухо:       - Петр Карасев? Вы задержаны для дачи показаний.       Петя моргает, поднимая взгляд на Алисины туфельки. Те самые, поношенные и вечно сдирающие ноги в кровь. Те самые, которые он так отчаянно старался заменить на дорогие, лощеные.       Те самые, которые она не приняла. Как не приняла и его.       Петя ощущает, как будто земля под ногами исчезает. Всё вокруг становится размытым: слёзы Алисы, мольба в глазах её матери, тёмный силуэт могилы и он понимает, что теперь его мир сжат до этого момента, до этой команды, до этого прикосновения.       - Алиса…- шепчет он неразборчиво, не в силах поднять глаза к её мраморному лицу.        Он не видит, как она, сжимая плечи, качает головой, как будто просит не вмешиваться, не мешать. Не трогать её и не произносить её имя вслух.       Карасева грубо вздергивают кверху, ставя на неокрепшие ноги. Не давая обернуться, твердым шагом волокут Петра к ожидающей машине, проходя мимо свежей могилы, где остается лежать Саша. Петя пытается сделать шаг назад, но рука громилы удерживает его: нельзя, нельзя остаться.       Он уходит, оставляя за собой чужое горе, тишину и тяжесть в воздухе, которые никогда уже не покинут его.       Внутри машины Петя садится, голова опущена низко, мысли путаются. Он слышит только звон колокола с кладбища и тихие всхлипы Алисы, которые словно продолжаю звучать где-то далеко в его груди.       А Флора все смотрит и смотрит, с жадностью не отрывая глаз от того, как ярко вспыхивает и гаснет зажженная спичка поставленной на кон жизни Петра.