Душа на откуп

      После разговора с Вальтером стало как будто бы чуть-чуть спокойнее. Словно врач, к которому мужчина пришел со своей проблемой, успев перед этим пострадать, занимаясь самолечением, наконец сказал ему, что, в целом то, он полностью здоров и зря он так себя накрутил (хотя, по сути, как будто бы так и было). Наконец-то можно было спокойно выдохнуть, перестать каждый день копаться в себе, пытаться заглушить свои эмоции и переживания с помощью физической боли или десятка, если не сотен, выкуренных сигарет. Можно было уже не думать о том, стал ли он пидором от одного этого поганого поцелуя, ведь он не стал, потому что никогда им не был. Макс и не заметил, как глубоко, с шумом, вздохнул, а позже, сделав последнюю, по ощущениям самую крепкую затяжку, выдохнул весь скопившийся в лёгких воздух вместе с дымом через ноздри, взглядом, полным расслабленности и некоего кайфа, следил за удаляющейся фигурой Вальтера.

***

      День Исаева наступил быстро: из-за того, что лег спать он достаточно рано, не позже десяти вечера, встать он смог самостоятельно, без помощи будильника (тот, если верить стрелкам на циферблате, должен был прозвенеть ровно через сорок минут). Протерев глаза и умыв лицо ладонью, он оглядел комнату, в какой находился, словно не являлась она его спальней и не просыпался он здесь вот уже которое утро, а позже поднялся с кровати, направляясь прямиком в ванную. Для сегодняшнего дня он должен был быть полностью готов, а помочь в этом могла лишь ванная, если быть точнее — вода, что горячим потоком била по телу, доставляя не только удовольствие, но и приятное ощущение бодрости и свежести. Стоило мужчине увидеть себя в зеркале, он глазами прошёлся по своему телу, на котором помимо старых, уже привычных шрамов, были начинавшие потихоньку заживать синяки. Мужчина хорошо помнил, как едва ли не каждый день участвовал в спаррингах, иногда нанося вполне приличные удары, а иногда вовсе не сопротивляясь и ложась под тяжёлые кулаки «противника» по собственной воле. Не смотря на то, что все это было ужасно, до кровоточащих ран, местами полностью разодранной кожи, и ядовито темных синяков, больно, Исаев понимал, что это все доставляло ему хоть какую-нибудь помощь в сублимации своих чувств и эмоций. Сейчас, касаясь этих мест пальцами, он не чувствовал ничего кроме обжигающе-ледяного клейма, в которые превратились эти синяки, а потому бросил эту ужасную затею с разглядыванием себя, в конце концов, что было, того уже не изменить, и нечего сейчас лишний раз на себя пялиться. Сегодняшний день сулил многое, ведь планов было как обычно хоть отбавляй: для начала ему следовало съездить к Мясницкому, дабы взять у него деньги за наконец-таки совершенную поставку оружия, позже они с Тузом и Жекой планировали сходить в созданный в одном заброшенном здании тир, а вот уже вечером, когда сова с именем Станислав Викторович приедет в бордель, приехать туда и забрать у него деньги за ту самую «крышу», какую Арбатские ему, как нормальные люди, устроили. Сделать это он планировал либо путем исключительно мирным, либо напомнив ему о существовании такой вещи, как дуло пистолета, которое непременно огреет его своим металлическим холодом. Также Исаев сам для себя решил, что ему стоило непременно поговорить с Вальтером, ведь он до сих пор помнил, насколько хорошо и спокойно ему было после вчерашнего разговора. А ещё он помнил, что сказал ему не появляться в Наливных хотя бы первое время, потому знал, что даже если тот его действительно послушался и не вышел на смену, то Исаев придет к нему домой. Адреса он не знал, однако он был уверен, что кто-нибудь в борделе непременно мог знать нужную ему информацию.

***

      Не прошло и часа с тех пор как Исаев достаточно резко, как гром среди ясного неба, появился в кабинете этого чертового сутенёра, а сейчас, после столь тяжелого и болезненного (в частности, для Станислава Викторовича, который на себе лично ощутил всю тяжесть исаевских кулаков и холод его же пистолета) разговора мужчина вышел в главный зал и огляделся, пряча приличную сумму денег, полученную от сутенёра, в кошелек, а позже взглядом проходясь по лицам присутствующих здесь. Вальтер, не смотря на уговоры Исаева, все же пришел на работу, отчего Макс хмыкнул и направился ближе к барной стойке, где юноша и сидел. Коротко поздоровавшись с пионером, мужчина заказал уже привычный для себя коньяк и, сделав первый глоток, все же решился на этот разговор:       — Мы можем немного поговорить или у тебя сейчас работа? — под словом «работа» бандит вполне ясно дал понять, что именно он имел ввиду, потому сделал ещё один глоток, ожидая от Вальтера хоть какого-то ответа. Он понимал, что был готов к абсолютно любому исходу событий. И не знал он даже, чего ждал от Вальтера больше: того, что тот его просто пошлет, или все же того, что даст возможность высказаться. Так или иначе новый глоток алкоголя начинал потихоньку притуплять разум и хоть как-то до этого вполне трезво мыслящее сознание. Оставалось только ждать.       — Говори, — совершенно спокойно сказал Шелленберг, не удосужившись перевести взгляд на мужчину. Этого было и не нужно — он итак прекрасно понял, кто это был. Сделав ещё один глоток чая и выпуская горячий воздух изо рта, юноша всё же развернулся и посмотрел на Максима, словно давая этим действием понять, что он действительно сейчас готов его выслушать. — Я тебя слушаю. Вальтер понятия не имел, что ему хочет сказать Штирлиц, ведь, как ему показалось, они уже обсудили всё вчера, а потому интерес надоедливым червём-паразитом принялся шевелиться где-то внутри его души. Парень, не отрывая взгляда, смотрел на мужчину. Мужчина сделал ещё один глоток коньяка, чувствуя, как горькое послевкусие крепкого градуса растворяется на языке. В голове было ужасно много мыслей и Исаев вдруг сам перестал понимать, когда и почему он так сильно заинтересовался этой, если говорить прямо и достаточно грубо, очень пидорской темой. Ему действительно стало интересно, как этот ебучий пионер пришел к тому, чтобы позволять каким-то пидорам себя не только лапать, но и всячески издеваться, а порой и избивая едва ли не до полусмерти. Поняв, что без сигареты он точно сейчас не сможет, он выудил одну из светлой пачки, а затем подпалил и сделал затяжку.       — Если я сейчас лезу не в свое дело — только скажи об этом и я уйду, — начал Исаев, выдохнув серый, витиеватыми узорами растворяющийся дым и устало посмотрев на Вальтера. — Как ты пришел сюда? В какой момент понял, что прикосновения всяких пидоров тебе кажутся приятными… Или вообще, как у тебя всё произошло…? Оно у тебя с детства или…? Не понимаю… Исаев глубоко вздохнул, осушил бокал с пойлом, краем глаза замечая как бармен ловко подлил ещё, и затем взглядом впился в лицо Вальтера. От появившейся на лице пионера ухмылки, которая могла означать все, что угодно: от насмешки до банального удовольствия, на душе Исаева вмиг стало как-то противно и склизко, будто он сейчас сказал полнейшую чушь, из-за которой этот пионер сейчас будет над ним смеяться. Но уходить сейчас, когда он сам пришел к этому разговору, отвлек пионера, да и сам наконец переступил через себя, было бы решением ужасно глупым. Потому он сделал ещё один глоток, какой вмиг шлифанул крепкой затяжкой и принялся смотреть на этого чертового пионера. Кажется, сейчас Исаев был бы рад даже тому, что торт его просто пошлет на три веселые буквы. Но крайней мере, так было бы проще всего. Отчаянная и слегка грустная ухмылка кратко проскользнула на губах Вальтера, сопровождаемая немой усмешкой. Шелленберг отвёл взгляд от Максима и уставился на стакан с чаем, который уже начинал потихоньку остывать. Сделав очередной глоток и потупив глаза на барную стойку, парень тяжело вздохнул и развернулся в пол оборота — теперь сидел он боком к стойке и лицом к Исаеву, уставившись своими голубыми глазами и, наверное, впервые таким открытым и искренним взглядом смотря на мужчину. Врать парню не хотелось, он и сам не понимал, почему, а потому решил выложить мужчине всю правду, какой бы грязной она ни была.       — Знаешь, Штирлиц, фразу такую… — спокойно начал он с некой странной ухмылкой. — «Деньги не пахнут»? Уверен, знаешь… Вальтер снова замолчал. Воспоминания того ужасного периода огромной волной ударились о голову юноши. От этого у Шелленберга совсем незаметно, на долю секунды, изменилось лицо — на скулах заиграли желваки, губы сжались в одну тонкую линию, а в глазах заплясало разочарование.       — Ну так вот… Это был период ужасного экономического кризиса. Мать работала…ну, то есть и сейчас продолжает работать на заводе и зарплату им тогда выдавали продукцией… А сам понимаешь, болтами и гайками себя не прокормишь, денег буквально не хватало почти ни на что. Отца у меня нет, его не стало, когда мне было десять лет, так что всё держалось только на маме. Тогда я стал искать работу, на некоторые подработки меня не брали в силу моего возраста. Всё-таки мне тогда шестнадцать лет было, для многих ещё ребенком являлся. На тех редких предприятиях, куда я мог бы устроиться, ситуация была почти такая же, как и на заводе, — Шелленберг сделал большой глоток чая, почувствовав, как его тепло согревает горло и хоть немного даёт силы, чтобы продолжать свой монолог. — Тогда я шёл домой и проходил мимо «Наливных». Моё внимание привлекло количество крутых и дорогих машин рядом, меня это заинтересовало и я зашёл внутрь. Именно тогда я понял, что тут я могу прилично заработать и помочь матери. Вот так я и оказался здесь, — парень развёл руками, указывая на зал и снова развернулся лицом к барной стойке. — А маме я просто вру, что работаю у знакомого в бизнесе, не скажу же я ей, что, мол: «Мам, у тебя сын — блядь»? Внутри Шелленберга кипел вулкан, те мысли, что он так упорно загонял в какую-то коробку, сейчас, сломав замок, вырвались наружу. Ядом своим они прожигали всё внутри, болезненно надавливали на кровоточащие огромные раны.       — И поверь, все эти прикосновения всяких, как ты выражаешься, пидоров совершенно неприятные. Мне каждый раз хочется сорвать с себя кожу, — он выплюнул это, словно хотел поскорее избавиться от нечто неприятного, что сидело внутри него. — Вот такая вот интересная история у меня, Штирлиц–с, —последнюю букву он снова, по змеиному, протянул. Слишком уж привычным для него теперь это было — вот так издевательски тянуть эту пресловутую «с». Шелленберг поднял абсолютно спокойный взгляд на Максима и нервно дёрнул уголком губы.       — И на будущее я тебе скажу, чтобы ты знал и впредь не совершал такой хуйни, которую вытворил на днях. Пидором нельзя стать. Если ты не родился геем, то ты им не станешь ни при каких обстоятельствах. Но если ты всё же пидор по натуре, то извините, от самого себя не убежать. Не все, правда, это понимают. Многие, кстати, осознают, что они по мужчинам уже и в преклонном возрасте. Представляешь, перетрахали за свою жизнь кучу девчонок, а потом осознали что, оп, и им оказывается нравятся мальчишки. Такое тоже бывает. Шелленберг допил чай, отставил в сторону чашку и посмотрел на часы. До конца смены оставалось каких-то пятнадцать-двадцать минут, и тогда Вальтер спросил:       — Что на счёт тебя? Как ты пришёл к бандитской жизни? Мужчина как заворожённый смотрел на лицо этого пионера и действительно неподдельно удивлялся тому, с каким спокойствием этот юноша рассказывает о своем прошлом. Исаев не забывал время от времени делать крепкие затяжки, а когда сигарета кончалась — поджигать новую, и медленно цедить коньяк, обжигающий горло и очень неплохо действующий на мозги, по крайней мере, в качестве успокоительного — уж точно. Ещё больше, чем спокойствию этого юноши, он удивлялся разве что тому, что тот действительно ему выговорился. Конечно, Исаев не был уверен на все сто процентов в том, что Вальтер сказал ему чистую правду, однако, от его внимания не скрылось полное отсутствие каких-либо масок на лице пионера, какие он любил на себя надевать, желая показать своё безразличие и излюбленную им кокетливую наглость. Сейчас на юношеском лице полностью отсутствовал его привычный хитрый взгляд, его заменила открытость и неподдельное, в некотором смысле, искреннее спокойствие. Мужчина потушил дотлевшую до того конца, за какой он держался пальцами, сигарету о дно пепельницы и кивнул, тихо вздыхая и отвечая хриплое:       — Если все это действительно правда, ты очень сильный парень… Пусть порой по тебе и не скажешь, — он хмыкнул, а затем продолжил. — А что касается меня, тут все уже не так весело и интересно. Мужчина достал из кармана кожаной куртки пачку и вытащил уже третью по счету сигарету.       — Я родился в самой обычной, советской, мать ее, семье, — он сделал особенное ударение именно на слове «советской» и горько усмехнулся. — Отец ушел от нас, когда я был совсем мелким, поэтому его я особо не помню, но зато помню маму, очень хорошо помню, — он выдохнул дым, сделав небольшую паузу и попытался собраться с мыслями. — Мне тогда восемнадцать было, только стукнуло, я помню, в тот день я как раз сдал экзамены для поступления в техникум, торт купил, думал, сейчас с мамой посидим, отпразднуем, уже и чайник кипятиться поставил, знал, что она аккурат в шесть вечера приходит. Вот только часы шли, а матери дома не было. Я уж думал, может, к подруге зашла или ещё чего… — он огляделся, приоткрыл рот, языком с силой проходясь по нижнему ряду зубов, а затем все же продолжил. — Как мне позже сообщили: какие-то ублюдки зарезали ее прямо на улице… — на выдохе произнес мужчина, сжав зубы и сделав крепкую, возможно даже слишком, такую, чтобы вмиг все мысли из головы вышли прочь, затяжку. — Я тогда, конечно, пробовал учиться, помню, на первую работу на стройку устроился. Все думал о мести, но ведь дураком не был, понимал, что все равно нигде сейчас этих уебков не найдешь… Так и прошли мои восьмидесятые, какие сменились девяностыми. Вокруг, в том числе, на все той же стройке наступил полнейший пиздец. Я тогда работал уже, честно, не помню кем, но точно не грузчиком, а кем-то получше. Началась в один из дней какая-то потасовка на этой самой стройке, где я смог защитить, как я позже понял, одного из главарей. Он мне предложил пойти к нему, и я согласился. В конце концов, денег у того бандита было явно больше. Я даже и представить себе не мог, что будучи простым мелким бригадиром, стану кем-то из «верхов». К слову о тех мудаках, — мужчина с довольной улыбкой сделал последнюю затяжку и хмыкнул. — Я нашел их и убил, даже не подозревал, что делать это будет так приятно. Они получили по заслугам и я ни капли не жалею о том, что сделал, — он поднял глаза на Вальтера, наконец оставляя свои увесистые перстни, какие от нервов все время крутил и трогал, в покое и хрипло произнес. — Не знаю, рад ли я, что нахожусь в этом дерьме, но по крайней мере, не бедствую. Шелленберг внимательно слушал Исаева, пристально смотря ему в глаза. Та грань, которую они сейчас переходят — новая ступень доверия. Вальтеру не хотелось сейчас потерять эту тонкую ниточку, которая образовалась между ними и которая пусть и пока что не особо крепко, а, скорее, очень неуверенно и хлипко, но связывала их, а потому он молча смотрел и слушал Исаева, проглатывая и анализируя каждое его слово. Взгляд его менялся в течении всего рассказа, сначала взгляд был изучающий и заинтересованный, после сменился на переживающий, а завершилось это эмоциональное путешествие сочувствием. Парню стало жалко Штирлица. Так просто и так чисто по человечески. Терять близкого человека всегда тяжело и больно. Вальтер отметил для себя, что Исаев эмоционально сильный человек, он умеет держать под контролем свои чувства и эмоции, не каждому это дано. Но всё же нервное курение не могло не выдавать его состояния. Когда Максим закончил вещать, Вальтер с пару секунд помолчал, обдумывая, что можно сказать в данной ситуации, но придя к решению, что особо говорить тут ничего и не надо, он лишь положил свою руку на исаевское плечо и слегка сжал его.       — Мне жаль, что так вышло, правда, но ты молодец, — он убрал руку и легко, почти невесомо улыбнулся.       — А ты…не думал сменить место работы? Не думаю, что ты кроме раздвигания ягодиц, больше ни на что не годен. Ты ведь вполне нормальный парень, — взглядом Исаев прошёлся по его лицу и ухмыльнулся, замечая, что тот время от времени поглядывает на часы. Вопрос про смену деятельности застал Шелленберга врасплох и тот, снова отвернувшись от Исаева, всерьёз задумался. Нет, конечно, в подростковом возрасте у него были и мечты, и желания, и цели, но все они разбились о жестокую реальность, как хрусталь о бетонный пол.       — Сам не знаю, Штирлиц. Сменить…на что? У меня ж даже образования нет. Я школу закончил, а поступить не успел, — Шелленберг хмыкнул и снова посмотрел на часы. Стрелки показывали без пяти минут восемь, а это значило, что в принципе можно было сваливать домой. — Давай продолжим разговор на улице, если ты не против. У меня смена закончилась, пойду переоденусь, подожди меня возле запасного выхода. С этими словами Шелленберг встал из-за барной стойки и, привычно виляя бёдрами, вышел из зала в каморку. Лишь скрывшись от лишних глаз, парень тяжело вздохнул, и помассировав переносицу пальцами, направился к своему столику. Через пятнадцать минут Шелленберг, уже умытый и переодетый в повседневную одежду, которая состояла из серой большой футболки и светлых брюк, вышел из здания, где его уже ждал Исаев. Закурив сигарету и крепко затянувшись, парень выпустил витиеватый дым из лёгких, глазами цепляясь за то, как тот растворялся в вечернем омуте летнего воздуха.       — На чём мы остановились…? Ах да, так вот… Образования у меня нет, а сейчас поступать времени не хватает, для подготовки и прочей волокиты нужны силы и, сам понимаешь, деньги. Просто так меня ни в один нормальный университет попросту не возьмут, — он констатировал этот факт с небольшой горькой усмешкой, словно ему действительно было больно от всего этого, но это было уже такой очевидностью, что горевать или плакать из-за этого было слишком глупо. — Ты торопишься? Не хочешь со мной до булочной прогуляться, я смертельно голоден, — он вмиг сменил тон и даже попытался улыбнуться. Вальтер докурил сигарету и кинул окурок на асфальт, затаптывая его ногой. Он уставился на мужчину в ожидании его ответа. Ему нравилось сейчас вот так беседовать с Максимом. Чувствовалась в этом всём какая-то лёгкость. Когда Вальтер мало того, что открылся ему с совершенно другой стороны, так ещё и с полным спокойствием отреагировал на то, что Исаев ему о своей жизни поведал, мужчине стало немного легче, словно он действительно пришел к врачу и наконец вырвал так сильно и долго ноющий и надоедающий болью зуб. С таким Вальтером, который совершенно не пытался казаться напыщенным индюком и разукрашенным пидрилой, было, на удивление, очень приятно общаться. Словно ты находился в компании с таким человеком, перед которым не нужно ничего из себя строить, не нужно пытаться казаться быть кем-то, кем ты на самом деле не являешься, а если и являешься, то не нужно каждый раз напоминать себе о том, что нужно надевать маску и не показывать своего настоящего лица. Мужчина ждал его возле входа и снова, уже словно по привычке, нежели по действительному желанию, достал сигарету и закурил. Он уже совершенно не чувствовал какого-либо вкуса, какой ты получаешь, когда начинаешь курить первую по счету сигарету. Он просто курил, потому что это было делом привычным, да и к тому же, нужно было как-то переждать эти несколько минут, пока Вальтера не было, а делать это без сигареты — как-то очень уж странно, по крайней мере, так Исаеву думалось. Заметив то, что вместо того размалеванного, одетого непонятно во что пидора, из борделя снова вышел вполне обычный парень, Исаев оглядел его с довольной, едва заметной улыбкой и отряхнул пепел с сигареты.       — Прогуляемся. Я, честно говоря, и сам сейчас бы поел, — ответил совершенно спокойно Исаев и откинув сигарету и затушив ее так же, как это сделал и мальчишка, отряхнул руки и снова на него взглянул. — Веди, Сусанин, я здесь в булочных никогда не был. Через буквально минут пятнадцать вполне спокойной и размеренной пешей прогулки они дошли до с виду очень приятного заведения с навевающим теплые воспоминания названием «у бабушки». Подумав про себя «какая прелесть» Исаев прошел внутрь вслед за Вальтером и очень удивился тому, что там действительно была всё та же очень родная взгляду выпечка: на полках, пусть уже не в таком большом количестве как днём, лежали всевозможные плюшки, булочки с корицей, с разными начинками в виде варенья и даже пирожки. Макс почувствовал, как желудок сдавило спазмом, отчего он быстро понял, что одного раза в день для поглощения еды ему определенно на сегодня было недостаточно. Он взял себе сахарную плюшку и чашку какого-то травяного (ну точно как у бабушки!) чая, а затем уместился за столиком рядом с Вальтером, который так же взял себе что-то на перекус. Было действительно очень вкусно, нежно и по-домашнему. Все здесь напоминало о доме, даже чёртовы диваны и столы выглядели так, будто их выбирали аккурат какие-нибудь бабушки для своей кухни.       — У тебя есть бабушка? — неожиданно для самого себя спросил Исаев и сделал глоток приятного на вкус чая. — Моя уже умерла и… На самом деле приятно вспомнить о ней и хотя бы на секунду спрятаться от всего пиздеца в этом уютном мирке. Стоило им приблизиться к булочной, тот приятный и будоражащий желудок запах выпечки ударил по ноздрям и Вальтер понял, что если сейчас же не съест что-то, то непременно начнёт грызть асфальт. Огромный выбор всевозможных хлебобулочных изделий заставлял глаза разбегаться в разные стороны и стоять в ступоре, пытаясь выбрать, что же взять. Вальтеровский выбор остановился на слойке с вишней и вдобавок юноша решил взять крепкий чёрный чай. Этот приятный запах свежеиспечённых булок успокаивал и расслаблял, атмосфера была невероятной, такой комфортной и уютной. Казалось, что попадаешь в совершенно другой мир, далёкий от проблем и зла: мир где ты полностью в безопасности и никакая невзгода не сможет тебе навредить. Вальтер сел за стол, незаметно зажмурив глаза от резкой боли в пояснице, что колющими ощущениями отдавала в спину. Аккуратно уместившись на мягком диванчике, тот принялся поглощать булку, запивая горячим чаем. Желудок наполнялся мягкой, свежей, тёплой булочкой и потихоньку переставал переваривать сам себя, тошнота от голода сошла на нет, и Вальтер с облегчением выдохнул.       — Была, по отцовской линии, по маминой к сожалению или к счастью я никогда не видел. Бабушки по папиной не стало, когда мне было около 6-ти лет, а потому у меня не особо много воспоминаний с ней, но я её очень любил. Шелленберг помолчал с секунду, смотря в окно мирно пережевывая выпечку, а после резко повернул голову на Исаева, пристальным взглядом уставившись на него.       — Можно вопрос? — спросил Вальтер внимательно изучая Максима.       — Валяй.       — Почему ты не женат? Чай приятно согревал горло, горячей негой растекаясь по всему телу, отчего Исаев невольно расслабился и утонул в мягкости диванного паролона, на котором сейчас сидел. Однако, стоило ему услышать вопрос, заданный Вальтером, он поежился, приподнялся и уперся локтями в столешницу, явно становясь в более серьезную и напряжённую позу. Он очень часто слышал от всевозможных приятелей или неприятелей о том, почему он до сих пор не женат, но им, тем, кто в его жизни людьми были мягко говоря последними, он не горел желанием что-либо рассказывать, а потому козырял одной фразой «не для того я родился, чтобы окольцованным какой-то бабой сидеть». Эти слова хорошо действовали на всех, кого интересовала его личная жизнь, вот только сейчас об этом его спрашивал тот, перед которым совершенно не хотелось играть роль скрытного бандита. Они оба были друг перед другом слишком честными, чтобы сейчас начать включать враньё и снова надевать маски. Да и странно Исаеву казалось вот так соврать тому, кто и так слишком много про него знал. К тому же, если уж избавляться от гноя в ране, то до последней капли, не так ли? Именно так Исаев и подумал, когда сделав глоток чая, все же решил начать свой монолог.       — Мне тогда двадцать три года было, когда я со Светкой познакомился. Ну, закрутилось у нас с ней, роман, там, любовь-морковь, все дела. Ну ты понимаешь, наверное? А потом эта дура подставить меня решила. Сказала, мол, я ее силой взял, туда-сюда. Не поверили ей, да и не было у нас, в общем-то, ничего! Она, сука, изменила мне, а на меня беременность свою хотела повесить, да на себе женить. Но когда тот пацаненок, с каким она кувыркалась, вылез и права качать начал, там все всё уж и поняли. Тогда я раз и навсегда решил, что брак — точно не для меня. Ну его к черту, гиблое это дело, как мне кажется, — Исаев усмехнулся и запил чаем горечь, какая появилась сейчас в горле то ли от слишком большого количества выкуренных сигарет, то ли от этих воспоминаний, но так или иначе хотелось запить наконец этот противный вкус. Вальтер внимательно слушал историю мужчины напротив. Фраза родившаяся в юношеской голове заставила уголок его губ незаметно дёрнуться в краткой ухмылке.       — Хорошую вещь «браком» не назовут, — сказал парень потупив взгляд в столешницу, а после кратко вздохнув, начал возмущаться. —Вот сука ведь, я иногда поражаюсь с наглости людей. Я в шоке. И тем не менее, мне кажется, ставить крест на этом деле как-то слишком глупо. Ведь хочется иметь под боком любящего человека всё-таки… Хочется ведь, Макс? — на последней фразе юноша поднял глаза на Штирлица, словно смотрел не просто в глаза, а куда-то дальше, в самую душу.       — Может и хочется, да где ж найдешь то ее такую хорошую и единственную? Мужчина слегка скривил губы и, оглядевшись вокруг, снова поднял глаза на Вальтера, осматривая его внешний вид.       — Да и тебе наверное хочется, да? У тебя вообще, ну… Кто-то был? Ну не знаю, подружка или, прости господи, дружок какой? Ты вон парень то красивый, особенно когда на пидора не похож, — Макс хмыкнул и откусил сахарную плюшку, чувствуя приятное сливочное послевкусие на языке. Внушительный глоток чая обжёг гортань, заставив Вальтера вдохнуть и зажмуриться от неприятных ощущений. Обдумывая ответ на вопрос, Вальтер вдруг понял, что в данный момент чувствовал себя спокойно и будто бы даже в безопасности. Шелленбергу не хотелось язвить, стебаться или ещё как-то выпендриваться перед Исаевым, ему нравился этот в некотором смысле чистый и открытый диалог. Определённо в данный момент между ними завязывалась очередная нитка доверия друг к другу. Вальтеру даже не хотелось ехать домой, не смотря на всю ту усталость, которую он испытывал. Чай с едой ещё и начали морить парнишу, клоня того в сон, но, не смотря на всё это, Шелленбергу не хотелось ехать домой и прекращать этот слишком уж запавший в его душу вечер.       — У меня никого не было, — своеобразный комплимент заставил юношу улыбнуться и тот перевёл взгляд с лица Исаева на чашку с чаем. — В школе девчонки бегали за мной, но я особого внимания не обращал. Представляешь, не испытывал ни малейшего интереса. Другой бы на моём месте рад был бы, а мне всё равно было… Нет, конечно, были девочки, которые мне были симпатичны, но я не думал об отношениях и прочей ереси с ними. В общем и целом, никого у меня не было за все мои 19 лет. Вот так вот, — мальчишка сделал очередной глоток, но перед этим подул на напиток, немного остужая его. — А вот скажи мне, если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое и изменить ход событий твоей жизни, ты бы всё оставил, как есть? Или всё ж поменял бы что-то? Стал бы ты снова тем, кем являешься сейчас? Пока Исаев слушал Вальтера, он успел осушить кружку, в какой находился чай, и доесть булочку. Удивительно, но этого небольшого перекуса ему действительно хватило для того, чтобы вдоволь наесться и больше не испытывать чувство голода. Он прошёлся языком по нижнему ряду зубов, а после с силой сжал челюсть, чувствуя, как на его скулах начинают играть желваки. Он понятия не имел, на что именно у него была такая реакция, поэтому поспешил расслабиться и сменить выражение лица на более спокойное и радостное. Растянув губы и немного опустив уголки губ, создавая странную улыбку, мужчина хмыкнул и поступил взгляд, все ещё впиваясь им в свою уже пустую кружку. На Вальтера сейчас смотреть желания не было и он так и продолжил говорить, не поднимая глаз.       — Я бы маму тогда из дома бы не выпустил. Черт с ней с той работой, на какую она шла… Зато была бы сейчас жива и здорова. А там, не знаю, был бы я опгшником или нет, но главное, что мама была бы жива. Тогда бы все было по-другому… Хотя, с другой стороны, — мужчина крепко сжал свой затылок, ближе к шее, горячей ладонью и усмехнулся. — Каждый раз думать, переживать, все ли с ней в порядке, не наведался ли какой мудак к ней в гости, чтобы мне отомстить… Не знаю… Ей богу, не знаю, а ты? Ты хотел бы что-то изменить? Я вообще не понимаю, ты здешний или… Приехал все же из ГДР? Просто это имя и… Странно это всё. При всем уважении к твоим родителям, но называть ребенка полным именем какого-то немецкого уебка это очень…ну пиздец же, скажи? Мужчина достал из кармана куртки пачку сигарет, слегка покрутил ее в руках, открыл и взглядом прошёлся по каждой из лежащих там, пересчитал, дабы хоть немного успокоиться, достал зажигалку, какую проверил на наличие в ней газа, а позже, явно не решившись снова закурить, убрал пачку на место, внимательно прислушиваясь ко всему, что сейчас начал говорить этот пионер. Несколько раз Шелленберг успел пожалеть, что поднял такую тему, заставляя ворошить старые раны. Ведь вспоминать такие моменты тяжело, а давать ложные утешения мозгу не только больно, но ещё и жестоко. На мгновение Вальтеру стало даже как-то стыдно, что он вот так полез в душу человека, но Исаев и не сопротивлялся этой «экспедиции», а потому Вальтер заходил всё дальше и дальше. Но потупившийся взгляд, играющие желваки и слегка изменившийся тон, заставили парня вернуться назад и прекратить штудировать Исаева такими вопросами. Вальтеру стало чисто по человечески жаль мужчину.       — Да я бы хотел много чего изменить. Я бы в университет поступил, а не на панель бы пошёл. Тогда б может и жизнь моя совершенно по другому бы сложилась, —Вальтер усмехнулся, услышав про вопрос имени. — Поверь мне, Штирлиц. Не ты первый кто вот так вот думает, — Шелленберг отставил чашку в сторону и откинулся на спинку дивана, слегка зажмурившись от резкой боли в спине. — Я здешний, а вот отец родом из ГДР, он переехал сюда где-то лет в двадцать пять. Тут познакомился с мамой, там всё закрутилось-завертелось, они поженились. Родился я и отец решил, что он такой вот шутник от бога и что назвать меня Вальтером при имеющейся фамилии — это будет пиздец как интересно… В общем, я сам не понимаю его логики, но уже привык. А так да, согласен…пиздец, — парень посмотрел на часы, стрелки которых неумолимо бежали к девяти вечера. — Ой, мы засиделись, домой пора, — тихонько, будто в никуда, сказал Вальтер. Усталость снова дала о себе знать потяжелевшими веками, которые начинали слипаться — видимо, тёплый чай и вкусная еда сделали своё дело.       — Штирлиц, ты блины любишь? Если да, то приходи ко мне в субботу, продолжим наш интересный диалог. А то сейчас, мне кажется, я уже не в состоянии, — юноша улыбнулся и, взяв свой чёрный рюкзак, встал из-за стола в ожидании Исаева. Когда Исаев дослушал все то, что рассказывал Вальтер о своем детстве и родителях, он кивнул, попытался сделать это с улыбкой, чтобы не выглядело так, будто ему совершенно плевать. Ведь плевать ему не было, просто из-за воспоминаний о маме, какие он так часто старался скрыть и вообще забыть, вычеркнуть из своего мозга, дышать стало странно сложно, а на голову словно бы навалилось что-то тяжёлое, да и руки затряслись. Мужчина решил свалить это всё на банальное желание покурить и некую ломку, какая возникает порой у всех курильщиков, и поглядев на юношу, поспешил выйти на улицу, где сделал глубокий вдох. Странно, но стоило ему выйти на улицу, ничего не изменилось, тогда он взял сигарету и закурил, сделав привычно крепкую затяжку, чувствуя, как вместе с дымом в его глотку проникает ещё и нестерпимо обжигающая горечь. Что удивительно, но как такового облегчения, какое он надеялся сейчас почувствовать, он так и не обнаружил и ему по прежнему было как-то дурно, даже с учётом того, что находился он на свежем воздухе. Он снова сделал затяжку, выдохнул дым через ноздри и понадеялся, что вот сейчас, ну вот ещё секунда и станет легче. Легче не стало. Наоборот, отчего-то появилось противное желание выблевать всё то, что он сейчас успел съесть. Крепко сжав руку в кулак, он снова втянул ноздрями свежий воздух и нервно улыбнулся, поглядев на Вальтера, вопрос которого он на самом-то деле проигнорировал и по-хорошему стоило бы ему хоть что-нибудь ответить.       — Я не знаю, что будет завтра, а ты мне про субботу говоришь, — усмехнулся Исаев, крепче зажав сигарету губами и сделав новую затяжку. — И блины я, честно сказать, как и любую еду, не особо люблю. Я лучше в наливные к вам опять приду как-нибудь, лады? — он слегка кивнул головой и зажмурил глаза, словно давая этим понять, что его слова действительно правда, да и настроен он вполне добродушно. — Пойдем, подброшу тебя, все равно нам по пути, — коротко произнес мужчина, делая последнюю затяжку и отбрасывая сигарету в сторону. Он так и не понял, что конкретно сейчас с ним было, но ему, кажется, стало немного лучше. И не мог он точно понять, помог ли ему свежий воздух или выкуренная на скорую руку сигарета. Он ещё раз сжал руки, словно проверяя, что те уже не трясутся, что он действительно в порядке и может сейчас не только дойти до машины, но и сесть за руль. Исаев обернулся на Вальтера и снова задал:       — Пионер, ну ты идёшь?       — Договорились, — скорее себе под нос, чем с целью сказать это Максиму, пробубнел юноша. Голос окликнувший его выбил из раздумий, и Вальтер молча направился вместе с Исаевым к машине, в который раз тайно восхищаясь тем, насколько прекрасен был его черный мерин. Мысль проскочившая в голове парня о том, что у книжного Штирлица тоже был «Мерседес», заставила Шелленберга улыбнуться. Вальтер сел на переднее сидение, поставив рюкзак на колени. Мягкие кожаные места и приятный аромат салона окончательно расслабили парнишку, и тот, облокотив голову на спинку кожаного кресла, прикрыл глаза, проваливаясь в дрёму. Доехали они быстро и молча, никто не проронил ни звука. Из дрёмы Вальтера выбил грубый голос:       — Приехали, пионер! Умыв лицо рукой и разлепив глаза, парень вышел из машины, заметив, что вслед за ним вышел и мужчина.       — Ну, Штирлиц, спасибо большое, — он протянул ему руку для рукопожатия и тот любезно ответил. Шелленберг своей нежной кожей почувствовал насколько же была грубой и довольно крепкой ладонь Исаева. — Завтра свидимся, доброй ночи. Шелленберг отпустил мужскую руку и, хлопнув того по плечу, побрёл к подъезду. От усталости он буквально валился с ног, спина неприятно ныла, а печень давала о себе знать лёгкой болью. Зайдя в квартиру, юноша упал на диван и уснул. Ни переодевшись, ни сходив в душ, ни разложив постель, просто плюхнулся и уплыл в волшебное и загадочное царство Морфея.