Душа на откуп

      В Наливных было тихо: не было ни музыки, какая обычно раздается из старых магнитофонов, наполняя комнату звучанием шлягеров, ни посетителей, любивших обсудить здесь все свои дела, ни шумных компаний. Изредка был слышен скрежет стаканов, которые Виталя ставил на столешницу, да звон бутылок, какие он ставил на полки — бармен старательно подготавливал содержимое бара к предстоящему вечеру, переходящему в ночь, эта рутина была для него привычной. Тишина окутала юношу настолько сильно, что Вальтеру в какой-то момент даже показалось, он слышит биение своего сердца, что так и норовило выпрыгнуть наружу. Ошарашенным взглядом парень глядел на мужчину перед собой и не понимал абсолютно ничего — ни того, был ли он сейчас спокоен от того, что Макс ничего не помнит, ни того, был ли, наоборот, возмущён, потому что его приняли за девушку. Шелленбергу в один миг очень захотелось высказать Исаеву всю правду, однако вместо этого он лишь отвёл взгляд и взял, слегка дрожащей после огромной, оглушающей волны осознания рукой стакан с прохладной водой. Жидкость приятно увлажнила пересохшие рот и горло. С секунду подумав, сказать Исаеву правду или оставить все, как есть, парень пришел к выводу, что в данный момент непременно сладкая ложь была явно лучше, нежели горькая правда, а потому, прокашлявшись, начал:       — Да, знаешь, нет, ничего вроде не натворил, — с ленивой иронией отозвался он и даже постарался изогнуть губы в наглой ухмылке. — Спокойно поужинали. Тебя, правда, под конец конкретно так с вина понесло, но, не ссы, ты себя контролировал, даже, вон, смог с девушкой познакомиться возле ресторана, — юноша кивнул, на ходу придумывая, что он дальше вынужден будет сказать. — Такая высокая, черноволосая девчонка, красивая вполне. Ну вот тогда мы и распрощались, ты там с ней куда-то на такси, ну, а я домой поехал. Возможно когда-нибудь Шелленберг и впрямь расскажет ему правду. Ту правду, которую Исаев никогда не захочет узнать. И о том, что вместе с Исаевым этой ночью была вовсе не красивая девица, а Вальтер, и о том, что был мужчина пьяным в дрызг и именно из-за этого ничего не помнил. Когда-нибудь обязательно правда всплывёт, но точно не сейчас. Юноша потупил взгляд в столешницу и, допив воду, вернул стакан обратно на барную стойку. Ему было немного спокойнее. По крайней мере, он понимал, что может держать контроль над ситуацией. И это его несомненно радовало.       — Какие планы на остаток дня? — спросил юноша, подперев голову ладонью. Чем дальше Исаев слушал рассказ Вальтера, тем сильнее и с бо‌льшим облегчением выдыхал, словно все то, что он мог себе напридумывать, вмиг растворилось в лёгкой и совсем безобидной правде. Вопрос о том, какие у Исаева могли бы быть планы на остаток дня, медленно растекся в его голове, словно был каким-то горячим жидким металлом. Тогда мужчина всерьез задумался о том, были ли у него на этот понедельник какие-то планы, и меж тем, действительно вспомнил. Конкретно сейчас вспомнил о том, что должен связаться с Иваном Юрьевичем и обговорить с ним поставки наркоты, о которой они с ним договорились. Решив, что этот бордель явно не лучшее место для обсуждения столь важных и серьезных вещей, которые касались его, и не только его работы, Исаев в ответ лишь улыбнулся и произнес вполне короткое:       — Кое-что по делам решить надо. Он сделал последний глоток и им же умудрился осушить бокал, какой немедленно поставил на барную стойку, отчего характерный звон растворился в пустом зале. Пройдясь пальцами по своим губам, Исаев вытер их от остатков воды и, подняв брови и глубоко вздохнув, снова взглянул на парнишку.       — Побежал я. Дела, пионер, они ведь не ждут! — мужчина произнес вполне привычным и спокойным тоном, а затем протянул юноше руку, надеясь, что тот ответит на рукопожатие. В целом, все так и произошло: он ответил, а потому мужчина мог спокойно, словно бы с чистой совестью, направиться к выходу из Наливных и наконец добраться до Космоса, чтобы забрать свою машину. Сделал он это, кстати, на такси, чему в который раз был благодарен водилам, что ведутся на вид дорогих часов, что отдавали блеском золота на его руке.

***

      Спустя около часа он стоял возле таксофона и набирал номер этого пресловутого Ивана Юрьевича, с которым он уже в субботу должен был договориться о поставках. Вот только в субботу тот трубку не взял, поэтому если сегодня все повторится, то Исаеву придется вновь навестить его, только сделать это в куда более грубой форме. На счастье Исаева, но совершенно не на счастье поставщика, тот трубку не взял, а потому мужчина сел в авто и, повернув ключ зажигания, да вдавив педаль газа, направился в сторону офиса, где тот поставщик непосредственно сидел. Поднявшись на второй этаж, да войдя в нужный кабинет, Исаев оглядел Зеленцова, да улыбнулся, приближаясь все ближе к его столу.       — Ну мы же вроде с вами по-хорошему договаривались, Иван Юрич! — он произнес это спокойно, с нотой сарказма и, упёршись руками в деревянную столешницу, наклонился к сидящему за столом. — А вы трубки не берете! Что ж такое, а?       — Ты, Штирлиц, не кипишуй. Все у нас на мази, раз мы договаривались, свое слово сдержим. А трубки я не брал, потому что занят был.       — Уверены? — ухмыльнулся мужчина.       — Уверен! Тебе может и самому отсыпать чуток, попробуешь, каково это — с кайфом жить, — поставщик засмеялся и едва ли хотел достать из-за стола небольшой пакетик, когда его остановили.       — Не надо меня в свою дурь втягивать. Мне и без нее есть чем заняться! Так что, завтра мы отгружаем десять фур, как и договаривались?       — Конечно, Штирлиц, конечно. Все точно как в аптеке! Главное про деньги не забудь!       — Об этом уж точно никто не забудет, — произнес Исаев, кивнув, и направился к выходу из его кабинета. Сегодняшний день пока что шел удивительно удачно. И у Исаева даже появилась мысль, а почему бы вечером вновь не наведаться в наливные, вот только уже не просто так. Всё-таки кое-какие воспоминания о той ночи определенно делали свое дело и пробуждали в мужчине нужные желания. Стоило мужчине переступить порог этого по сути своей проклятого заведения, он бегло бросил взгляд на часы, замечая, что там было уже около одиннадцати часов вечера, а позже прошёлся глазами по всем посетителям борделя, коих сейчас было немало. Каждый, кто сюда хоть раз заходил днём, а не ночью, понимал, что именно ночью здесь пробуждается настоящая жизнь: появляется огромный спектр самых различных вещей, что только могли олицетворять похоть, безрассудство и бесстрашие. Исаев мысленно усмехнулся, замечая, что здесь были и те, кто пудрил свои ноздри белым порошком, и даже не стеснялся этого и не прятался по углам, но как-либо осуждать их он не спешил. В конце концов, он и сам являлся одним из в некотором смысле поставщиков, поэтому, что называется, нехер прикидываться ангелом и кого-либо осуждать, если ты и сам далеко не святой. Тогда он обратил внимание на шныряющих туда-сюда красивых пышногрудых девиц с длинными волосами, отчего вновь вспомнил некоторые отрывки прошлой ночи, какие вмиг ударили в голову и заставили выгнуть губы в нахальной, полной похоти, ухмылке. Взяв одну из откровенно одетых девушек за руку, он прошептал ей на ухо о том, что заплатит большую сумму, если она сделает все красиво. На что девушка, конечно же, согласилась, и они оба направились в свободную комнату, какая спустя около получаса или минут сорока наполнилась жаром их успевших стать влажными тел. Оба устало дышали, да все не могли отдышаться после того, что произошло. Исаев молча отдал девушке несколько купюр и поблагодарил, за что она кивнула и бросила привычное для всех работниц борделя: «обращайся, сладкий». Долго лежать полуголым, да и вообще находиться в этой погано выглядящей комнате Исаеву не хотелось. Вмиг появилось ощущение грязи, какое он быстро хотел с себя стереть. Потому оделся и, не забыв взять портмоне и другие свои вещи, вышел из комнаты, направляясь в уборную, где быстро вымыл руки, да умыл лицо. А позже, усевшись на барной табуретке, он заказал себе немного коньяка и устало выдохнул, понуро сгорбив спину. Он ещё с полминуты так и просидел, пока кто-то достаточно резко не толкнул его, из-за чего пришлось посмотреть на виновника торжества.       — Широкий больно? — грубо произнес Исаев, взглянув на парня в кожаной куртке, что его толкнул.       — Не еби мозг, отец. Я случайно, — с нахальным смехом выдал парень, отчего Исаев не выдержал и схватил того за воротник куртяги.       — Ты на старших то не выебывайся, сынок, а то въебать ведь могут, — с ненавистью процедил Максим.       — Да пошел ты нахер, — хохотнул юноша, за что быстро получил в морду. Явно поняв, что за свои слова можно действительно получить по лицу, тот сразу успокоился и ушел от Исаева подальше, а тот, явно раздраженный, сделал глоток коньяка, бокал с которым перед ним поставил бармен.       — Вот же блять… Пидор малолетний… — процедил Исаев сквозь зубы, сделав ещё один глоток. Шелленберг открыл глаза, когда почувствовал, что рядом кто-то уместился. Лишь по голосу парень понял кто это, а потому не спешил поворачиваться — они с Исаевым сегодня уже виделись. Губы парня искривились в лёгкой ухмылке, однако, стоило ему услышать последнюю фразу от Максима, он почувствовал, как его передёрнуло — противное ощущение накрыло с головой. Последнее время Шелленберга стало жутко раздражать, когда мужчина, да и не только он, постоянно на всех говорил «пидор». Маленькая искра злости и недовольства быстро зажглась в юношеской голове. Вальтеру стало жутко неприятно от услышанного. И впрямь, будто это только что его так обозвали, а не совершенно постороннего пацана. А потому тот отстранился от барной стойки и повернулся к Исаеву.       — Слушай, ты задрал уже, — сказал Шелленберг с лёгким раздражением. Поймав на себе удивлённый взгляд, он продолжил.— Задрал уже каждого второго пидором обзывать, может хватит? Или других оскорблений в арсенале нет? Мозг Исаева потихоньку начинал плавиться, словно в него через вены влили какой-то самый настоящий яд. Его все сильнее разъедало от злости, хотелось кого-то ударить, в кусок мяса превратить и избивать до такого состояния, пока либо тот человек, кого он решит ударить, сам не выдержит и начнет молить о пощаде, либо пока тот не сдохнет окончательно. Мысли были совершенно ненормальными, но из его головы меж тем никуда не девались, потому что злость продолжала кипеть в нем, как и ненависть ко всему, что вокруг него происходило. Он повернулся к Вальтеру, молча смотрел ему в глаза, словно собрался прожечь в них дыру, и почувствовал, как на его скулах заиграли желваки. Кровь в венах потихоньку начинала бурлить и ударять этим странным горячим, полным ненависти и желчи ядовитым веществом в голову. Он сглотнул, пытаясь хоть как-то избавиться от противной горечи, какая вмиг появилась во рту и совершенно не хотела растворяться на языке, и отчеканил пока что довольно тихо и удивительно спокойно.       — Тебе не лучше меня известно, что все вокруг — одни пидоры. Исаев выпил не так много, чтобы забыть то, что он сейчас говорил и делал, но, вероятно, достаточно, чтобы крепко сжать плечо пионера, а позже все же отпустить его, хмыкнув и отстранив от него взгляд.       — Не был бы ты похож на бабу, убил бы я тебя к чертовой матери. А так, живи. Наверное, впервые в жизни тебе твоя пидорская внешность жизнь спасла, — он произнес это с насмешкой, а после сделал глоток прохладного коньяка, который медленно растекся по его глотке и добавил прогорклому послевкусию, стоящему в горле, каких-то новых оттенков. Вальтер вскипел, словно чайник поставленный на плиту. Казалось, ещё хотя бы секунда — и из ушей его повалит пар. Слова, что так грубо и так ядовито слетали с губ Исаева, сейчас очень задевали и ещё сильнее злили Шелленберга, от чего тот терял контроль над собой и над тем, что он сейчас говорил. Жгучая боль пронзила плечо парня, когда мужчина сжал его крепкой хваткой. Захотелось впиться ногтями в его руку или сломать её к чертям собачьим. Такой злости и отвращения Шелленберг ещё не ощущал по отношению к Максиму, для него это было впервые.       — Рыбак рыбака, да Штирлиц? — язвительно заметил Вальтер, надеясь, что он этим заденет мужчину, даст огромный намёк на ту ночь. И всей его выдержки и силы воли стоило, чтобы сейчас не ударить Исаева по морде. Такой поток чувств и эмоций сейчас бурлил кипятком внутри юноши, что казалось будто грудная клетка сейчас непременно расплавится и весь этот яд польётся наружу. Сказанная мужчиной фраза очень обидела Вальтера, тот и сам не понял, почему, но она подобно игле, довольно сильно и больно кольнула его сердце, а потому тот, задрожав от злости, процедил сквозь зубы:       — Да пошёл ты нахуй, мудак, — Шелленберг встал со стула и, развернувшись, быстро направился в сторону туалета. Ему срочно нужно было привести себя в порядок. Холодная вода освежила его лицо, а вместе с этим и разум, потихоньку приводя его в чувство. Что-то горячее, подобно раскалённому металлу обожгло кожу мужчины, вот только сделало это настолько сильно, что болезненное ощущение дошло до него не сразу. Сначала было простое и совсем непонятное чувство от которого появляется ощущение, словно находишься в вакууме. Позже этот безэмоциональный вакуум сломался вдребезги на маленькие кусочки, подобно хрусталю, что упал на каменный пол. Тогда Исаев почувствовал, что на него действительно обрушилось слишком большое количество гнева, злости и ненависти к этому блядскому юнцу. С силой сжав бокал, какой с характерным звоном поставил на барную стойку, Исаев втянул ноздрями воздух и провел пальцами по губам, вытирая с них остатки коньяка. Леденящий душу оскал, какой вмиг превратился в сжатые в одну тонкую линию губы, не заставил себя долго ждать, когда Исаев оглядел словно бы уже привыкшего ко всему в этой жизни бармена, а сам направился в уборную, за дверью которой пару минут назад скрылся Вальтер. Оказавшись в туалете и закрыв за собой дверь, Исаев заметил, что кроме них в этой комнате больше никого не было, что несомненно его порадовало. Хотя, мужчина был уверен, что даже если бы кто-то и был, ему было бы абсолютно плевать: прибить Вальтера в любом случае никакого труда ему не составило бы. Мужчина сделал шаг в сторону юноши и вновь схватил его за плечо, в этот раз, медлить и как-либо себя сдерживать он точно не желал. Не желая сейчас слышать хоть каких-то оправданий из уст этого блядского пионера, он, сжав кулак, ударил им ему по лицу. Попал прямиком в губу, какую смог разбить и из которой вмиг полилась небольшая дорожка крови. Мужчина не говорил ни слова, лишь взглядом следил за тем, как кровь медленно спускается к подбородку и окрашивает бледную кожу вокруг.       — Повтори, что ты сейчас сказал. — отчеканил Исаев голосом, полным металла и холода, а затем сглотнул, все ещё не переставая тяжело дышать. Воздуха снова катастрофически не хватало и в этой, казалось, одной из самых прохладных комнат, потихоньку становилось неимоверно жарко. Он молча ожидал ответа. Глаза его смотрели в одну точку — Вальтеру в лицо. И мужчина чувствовал, как кровь огромным жаром начинает приливать к рукам, а позже медленно растекается этим жаром по всему телу. Он все крепко держал его за плечо, цепкой, металлической хваткой. Вероятнее всего, у Вальтера появятся не одна пара синяков, вот только Исаева сейчас это мало волновало.       — Повтори, пока я тебя, сука, сейчас не прибил, — мужчина усилил хватку, чувствуя, что ещё немного, и непременно будет готов к чертовой матери убить этого блядского сосунка. Резкий удар, прилетевший по накрашенному лицу, выбил парня из колеи. Он почувствовал пульсирующую, нарастающую боль в области губы и то, как тонкой, тёплой струйкой по его подбородку сейчас потекла кровь. Вместе с этим его плечо снова пронзило острой болью, Макс схватил его ещё сильнее, чем в прошлый раз. Рефлекторно парень попытался вырваться, чем усугубил свое и так не совсем сладкое положение. Окончательно потеряв последние остатки самообладания и хоть какого-то инстинкта самосохранения, Вальтер посмотрел в глаза Исаеву максимально злым взглядом. В его глазах не то что черти — сам дьявол сейчас сидел и пламенем адским сжигал всё вокруг. Новая волна ненависти тут же прокатилась по телу Вальтера, по его лицу. Голос его, до неузнаваемости чеканный и металлически строгий, звучал совершенно спокойно:       — Повторить? Я повторю, конечно. Я сказал: «пошёл нахуй, мудак», — парень вцепился своей рукой в руку мужчины, которая продолжала сжимать его хрупкое плечо, отчего лицо его на мгновение искривилось в болезненной гримасе. — Мне больно, отпусти меня…пидор! Шелленберг вмиг пожалел о сказанном — в его голове уже промчался сценарий того, как Исаев просто и без зазрения совести всаживает несколько пуль в его висок или грудь. И впрямь, кто он такой, чтобы его жизнь хоть что-то стоила? Юноша чувствовал, как у него подкосились ноги, как начинало ослабевать все тело. Он уже ни на что не надеялся, он молча ждал своей кончины.