Душа на откуп

      — Видит бог, я этого не хотел, — усмехнулся Исаев и взял из висящей на портупее кобуры, свой пистолет, какой, как и всегда, сейчас был доверху заряжен пулями. Вероятнее всего, будь мужчина в чуть более трезвом состоянии, он непременно говорил бы спокойнее, да и вероятно не было бы у них с Вальтером подобного конфликта, ведь тогда Исаев услышал бы его просьбу о прекращении называть всех пидорами. Но сейчас бандит находился в состоянии пьяном, когда и градус ударяет в голову, и вести себя начинаешь слишком эмоционально, и контролировать себя не всегда можешь. В таком состоянии что не сделай, на все будет одна отмазка: «я ведь пьяным был». Потому Исаев совершенно не следил за своим поведением, попросту не мог контролировать себя сейчас, позволял негативным эмоциям сочиться через край, развязывая ему руки и заставляя действовать, как действовал он сейчас, в данную секунду времени. Щелчок, какой сообщил, что оружие было снято с предохранителя, гулко растворился в тишине. Держа оружие крепко, мужчина приставил его к ноге Вальтера и хмыкнул, наблюдая своими налитыми кровью глазами за тем, как в глазах стоящего напротив появляется настоящий животный испуг. В такие моменты все что угодно сделаешь, лишь бы все прекратить, а оттого рад был мужчина, что действительно смог завладеть ситуацией как и хотел изначально. Раз по-хорошему этого сделать не вышло, приходится применять столь «плохие» методы, какие, скорее всего, он на Вальтере никогда бы не применил, если бы не эта проклятая ситуация.       — Не заставляй меня превращать тебя в инвалида, Вальтер, — отчеканил Исаев чувствуя, как крепко пальцы сжимают пистолет и как четко один из них удерживается от того, чтобы не нажать на спусковой крючок и не наполнить эту комнату кровью. Глаза Вальтера расширились до предела, готовые выпрыгнуть из орбит; в них застыла немая паника и животная беспомощность. Волна страха пронзила его насквозь, сковала мышцы ледяными оковами, вынудив разжать пальцы и выпустить руку мужчины. Дыхание превратилось в прерывистые, короткие вздохи, а сердце, готовое вырваться из груди, отчаянно стучало в висках тяжелым молотом. Ноги внезапно лишились костей, стали мягкими и ватными, едва удерживая тело, готовое рухнуть. Юноша окончательно утратил власть над собственными членами. Глухой, комковатый страх намертво застрял в горле, перекрывая воздух и возможность издать хоть звук. Казалось, невидимая удавка уже обвила его шею и сжималась с каждой секундой, особенно в те мгновения, когда холодное дуло с непреложной твердостью упиралось в его бедро. Взгляд Шелленберга, беспорядочный и дикий, метался от пьяных, сияющих металлической злобой глаз Исаева — к пистолету, этому красноречивому свидетельству его фатальной оплошности. Он просчитывал множество исходов, но эта деталь, эта роковая мелочь ускользнула от него. Ошибка, цена которой — плоть и пуля.       — Макс, убери пистолет… не дури, я тебя Богом молю, — голос его был хриплым сдавленным шепотом, полным отчаяния. Теперь любая насмешка, любое неверное слово могли стать роковыми. — Прости, пожалуйста, я был не прав… убери пистолет, я прошу тебя. Взгляд Шелленберга стал мольбой загнанного зверька, уставленного на мужчину в тщетной надежде, что в тех глазах еще теплится искра рассудка, что алкогольный угар не до конца съел сознание, и Максим не перейдет ту грань, за которой уже нет возврата. Побои — пройдут, синяки — заживут. Но пуля… пуля не оставляет шансов.       — Убери. Пожалуйста. Пистолет, — отчеканил он, содрогаясь, не в силах оторвать глаз от лица Исаева. Макс молча наблюдал за действиями юноши и внимательно, как ему позволяло его состояние, слушал. Внимал каждому его слову, словно боялся пропустить мимо ушей что-то невероятно важное, что так желал сейчас услышать. Пистолет, приставленный к ноге, прекрасно сработал, сделав свое дело. Мужчина, разумеется, не хотел убивать юношу: его целью было лишь запугать его. Чтобы страх сковал все его тело до того состояния, в котором говорить правду, а если быть точнее — то, что мужчина желал сейчас услышать, было намного легче. Стоило ему услышать извинения, да увидеть полный мольбы юношеский взгляд, он усмехнулся и убрал пистолет обратно, в кобуру, где тот и находился все это время. Мужчина коснулся шеи пионера и сжал ее, пальцами дотрагиваясь кончиков его волос. Непонятно, то ли из-за поступившего пота, то ли просто из-за привычного контраста, но кожа Вальтера вмиг обожгла холодом, отчего Исаев губы изогнул, чувствуя, что ему действительно было приятно от этого прикосновения. Он оглядел юношу и усмехнулся, все ещё придерживая того рукой и не давая упасть.       — В следующий раз думай, что говоришь, — его тон был удивительно спокойным и похожим на тон строгого отца, который начал потихоньку остывать от того, что мог натворить провинившийся сын. Прошло ещё несколько секунд прежде чем Исаев отпустил Вальтера и отошёл к умывальнику, опуская руки в поток ледяной воды, какой резко охладил не только его кожу, но и начинал медленно действовать на рассудок. Стоило ему умыться, как мысли будто бы вмиг превратились в определенную, более-менее адекватно и целостно выглядящую массу, потому Исаев продолжил разговор в уже куда более спокойных тонах. — Что ты имел ввиду, когда говорил про рыбака? Он чувствовал, что сейчас медленно но верно весь алкоголь из его организма уходит, а потому его мысли становятся более адекватными, не застеленными пеленой ненависти и злобы. Он действительно начинал держать себя в руках, а потому дал Вальтеру шанс объясниться. Когда опасность миновала и железная хватка наконец ослабла, Вальтер отшатнулся, отступая, пока его спина не уперлась в холодную дверь кабинки. Испуг все еще пульсировал в нем частыми ударами, а тело вздрагивало мелкой дрожью. Он сделал несколько глубоких, сбивчивых вдохов, пытаясь загнать обратно вырвавшееся на свободу сердце и собрать в охапку расползшиеся мысли. Взгляд его, остекленевший и несфокусированный, молча скользил по Исаеву, в котором, казалось, начинало проступать проблески чего-то человеческого. Теперь он боялся его по-настоящему. Боялся пошевельнуться, боялся издать звук. Гнев, который он только что ощутил на себе, был подобен удару тока, оставившему после себя парализующую ломоту в мышцах и абсолютную, оглушающую покорность. Он вжался в дверь, превратившись в камень, не смея даже пикнуть. Вопрос Макса повис в воздухе, четкий и неумолимый. Перед Вальтером был выбор: правда или бегство. Но страх сдавил горло так туго, что слова в нем умерли, не родившись. Он лишь стоял, безмолвный, и прерывисто дышал, глядя на мужчину широко раскрытыми глазами.       — Н-ничего, — выдавил он наконец, и тихий, срывающийся голос прозвучал как чуждый шепот. — Забудь. Сорвавшись с места, он в панике набросился на замок, пальцы скользили и не слушались, но адреналин давал жестокую ясность. Едва щелкнул затвор, он вылетел из туалета и ринулся в сторону их каморки. Действуя на автомате, он натянул на рабочую форму толстовку и штаны — лишь бы быстрее, лишь бы исчезнуть. Он уже не управлял телом; оно само несло его к черному выходу, а разум, отравленный страхом, отказывался мыслить здраво. Сердце колотилось с такой бешеной частотой, что на миг ему показалось — вот-вот оно не выдержит и разорвется. Выскочив на улицу, он вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Тело согнулось пополам, его скрутило спазмом, и он рухнул на колени, вцепившись в живот. Нервы, долго сжимавшиеся в тугой ком, разжались, вывернув его наизнанку. Поскольку желудок был пуст, его мучили лишь горькие, болезненные судороги, выплескивающие желчь. Силы покинули его; подняться не было возможности, и он стоял на коленях, опираясь ладонью о землю, дыша тяжело и прерывисто.       — С…сука… сука… сука… тварь… пидор поганый… — беззвучно шептал Вальтер, обессиленно опустив голову. — Блять… С огромным трудом ему удалось подняться на ноги.Мир плыл перед глазами, почва уходила из-под ног, которые он перестал чувствовать. Он поплелся к дороге, надеясь поймать такси — общественный транспорт был ему не по силам. И в глубине сознания теплилась одна лишь мысль, похожая на молитву: лишь бы он не пошел за ним. Лишь бы не нашел. Он твердо решил для себя: ни завтра, ни послезавтра на работе он не появится. Ему нужно было время. Мужчина молча наблюдал за действиями Вальтера: видел, что тот, пролепетав что-то невнятное, больше похожее на мяуканье маленького котенка, отпрянул от него подальше, позже подбежал к двери, кое-как открыл замок и выбежал к черту из этой комнаты, оставляя Исаева в ней одного. Он совершенно не понимал, что сейчас происходило, но одно он понял точно — в своем желании чуть-чуть припугнуть юношу, он явно перестарался. И то, что он сейчас видел, было явным примером последствий той ошибки, что он совершил. Простояв так ещё где-то с полминуты, он изогнул губы и мотнул головой, словно говоря самому себе: «интересное блять кино». Но бежать за Вальтером, а уж тем более как-либо пытаться задержать, он не планировал, да и не хотел вовсе. Потому, отряхнув руки, Исаев направился к выходу из уборной, а позже, не забыв оставить деньги бармену, и к выходу из Наливных. На улице было темно, но при этом темнота эта никак не ощущалась как нечто устрашающее или таинственное. Везде горели фонари и неоновые вывески, которые светом своим ярким создавали спокойствие и приятную атмосферу даже в столь поздний час. Мужчина огляделся по сторонам, втягивая свежий осенний воздух ноздрями, и привычно похлопав по карману пальто, достал из нее пачку сигарет. Дым, какой ядом проник в глотку, смог немного успокоить его нервы и словно бы усмирить. Сейчас ему было совершено плевать и на Вальтера, и на все то, что он возможно имел ввиду. Мужчина посчитал его слова лишь попыткой поставить бандита на место, попыткой отомстить и хоть как-нибудь, но причинить боль. За все эти попытки мальчонка уже был наказан, а потому Исаев попросту решил выкинуть из головы всю ситуацию, что произошла сегодня. В конце концов, это был не первый человек, кому он угрожал пистолетом, и Вальтеру очень повезло, что Исаев все же не нажал на спусковой крючок и не лишил его нескольких литров крови. Докурив, Макс бросил сигарету на асфальт, наступил на нее носком ботинка, превращая в труху, а позже направился к машине. Ему определенно стоило бы неплохо выспаться сегодня и хоть сколько-нибудь отдохнуть.

***

      Дорога до дома промелькнула в туманной дымке. Вальтер ловил на себе удивлённые взгляды таксиста — смыть грим в спешке он не успел, — но сейчас его заботили куда более важные вещи. Лишь захлопнув за собой дверь квартиры, он позволил себе выдохнуть, почувствовав, как из мышц уходит стальное напряжение. Бессильно сползши на пол, он закрыл лицо ладонями, пытаясь спрятаться от давящей тишины. Тошнота отступила, оставив после себя лишь мелкую, назойливую дрожь в коленях. Собрав волю в кулак, он поднялся и, на ощупь пробираясь сквозь комнату, словно на ватных ногах, направился в ванную. Скинув верхнюю одежду на кафель, он с силой отвернул кран, подставив лицо под ледяные, почти обжигающие струи. В голове стоял неумолчный гул, рой тревожных мыслей, от которых не было спасения. Вода смыла остатки косметики и засохшие следы слёз, после чего он заткнул пробкой ванну и пустил кипяток, набирая её до краёв. Температура была граничащей с болью, но именно этого — почти физического искупления — ему сейчас и не хватало. Горячая вода постепенно растворила в себе ледяные зажимы, сковывавшие тело. Кожа покраснела и заныла, а по лбу, несмотря на погружение, выступили капли пота. Комната быстро наполнилась паром, превратившись в душный, белый ад, который, как ни парадоксально, приносил облегчение, выжигая дотла все мысли и образы. Он пролежал так, пока вода не остыла до комнатной температуры. Тщательно вымывшись, словно пытаясь счистить с кожи саму память о вчерашнем вечере, он вышел и, проведя ладонью по запотевшему зеркалу, встретился с собственным отражением. Взгляд сразу наткнулся на ссадину на губе — припухшую и пульсирующую. На плече проступали тёмные следы от чьих-то пальцев. С шумным выдохом он подобрал с пола мокрую одежду и вышел. Он был опустошён. Нервное истошение взяло своё, и едва голова коснулась подушки, сознание отключилось, не оставив места для снов.

***

      Утро наступило стремительно, хотя для Вальтера оно началось уже ближе к полудню. Он проснулся разбитым, с отёкшим лицом и тяжёлой головой. Не думая, он побрёл на балкон. Осенний воздух обжёг кожу ледяным прикосновением, заставив его содрогнуться. Сигаретный дым, горький и знакомый, на время заполнил пустоту внутри, и он выпускал его вместе с остатками напряжения. Воспоминания накатили новой волной: искажённое злобой лицо Исаева, холодок металла у бедра, фантомная боль в плече. Он зажмурился, прикрыв глаза ладонями, пытаясь отогнать наваждение. Он уже должен был быть на работе, но твёрдо решил для себя — эти два дня его там не будет. Ему нужна была передышка. Мысль о возможном визите Максима вызывала ледяной ужас, но он старательно гнал её от себя. Весь день прошёл в попытках вернуть себе контроль. Но концентрация распадалась, взгляд снова и снова упирался в одну точку, а пальцы предательски дрожали. Ни книги, ни учёба, ни сон не помогали. Впервые в жизни страх так глубоко впился в него, оставив после себя невидимые, но прочные шрамы. Он вздрагивал от каждого звука во дворе, от гула лифтовой шахты. Он выкурил одну сигарету за другой, пока во рту не осталось лишь горькое послевкусие пепла. Пустая пачка не заставила его выйти из дома — одна лишь мысль о возможной встрече сковывала леденящим страхом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Еда не лезла в горло; он с трудом заставлял себя проглотить хоть что-то, кроме кофе. К вечеру наступило подобие затишья. Разум, наконец, начал пробиваться сквозь пелену страха. Он знал Исаева достаточно долго, чтобы надеяться на его рассудительность. Тот факт, что за ним не пришли, был обнадёживающим знаком. Дрожь в руках не утихала, но с ней уже можно было существовать.       «Завтра ещё один день отдыха, а в четверг — выхожу. Хватит отсиживаться. Ничего он мне не сделает. Если бы хотел — уже давно бы сделал, верно? Верно. Вот и правильно…» — с этой мыслью он провалился в забытье. Следующий день прошёл легче. Вальтер даже нашёл в себе силы сходить в магазин. Острая тревога отступила, уступив место глухой усталости. Среда и вовсе подарила ощущение возвращения к норме. Он готовил еду, пытался учиться, и мир понемногу обретал привычные очертания. Его отвлёк резкий звонок телефона в прихожей, от которого он дёрнулся. Взяв трубку дрожащей рукой, он услышал:       — Алло?       — Алло, Вальтер? Ты какого хрена не на работе, скажи мне на милость? — раздался из трубки мужской голос, и парень с облегчением выдохнул. Это был его начальник.       — Станислав Викторович, я приболел, — он нарочито крякнул для убедительности. — Я пару дней отлежусь и выйду. Извините.       — О таком надо предупреждать, Вальтер. Давай быстрей лечись и на панель, — раздались короткие гудки. Парень с облегчением выдохнул и вернулся к книгам. Время текло быстрее. Он больше не замирал, прислушиваясь к шуму за окном, и только предательская дрожь в руках напоминала о пережитом. Главным было то, что жгучее чувство страха ушло, и он наконец мог дышать полной грудью.

***

      В четверг, собравшись с духом, он отправился на работу. Утренние процедуры, привычный завтрак и дорога — всё это он делал на автомате, пока в голове не всплыл образ Максима. Резкий спазм пронзил тело, будто от удара током. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Остановившись, он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе равновесие. Сигарета в руке стала спасательным кругом, и с каждой затяжкой внутренние тиски ослабляли хватку. Наконец, он добрался до работы. Знакомая обстановка, приветливые лица коллег — всё это действовало умиротворяюще. Утро было тихим, и он, сидя у бара, слушал бармена, рассказывавшего забавную историю о разбушевавшемся клиенте. Постепенно ему становилось легче, и он начал понемногу забывать о Максиме, за что был безмерно благодарен этому маленькому островку обыденности.

***

      Будни Исаева проходили до ужаса интересо, вот только проблема была одна: интересными они показались бы абсолютно всем, кроме самого бандита. Для него подписание нужных бумаг, слежка за отгрузкой товара, и некоторые переговоры с покупателями целых десяти тонн этого чудо-порошка являлись делами исключительно обыденными и на самом деле довольно скучными. Один плюс во всей этой занятой жизни он все же заметил: он перестал дымить как паровоз. Банально не было никакого времени на то, чтобы постоянно делать перекуры, какие раньше он стабильно делал каждые пару-тройку часов. Сейчас же он дай бог выкуривал сигареты две в день и в целом даже не замечал какой-либо разницы. Ломки не было и это, разумеется, не могло не радовать мужчину. Сегодня был четверг: день, когда они с всей его бригадой наконец получили всю сумму на руки. В кожаной сумке, эти крупно купюрные пачки лежали аккуратно подсчитанные. Брошенная на стол эта сумка раскрылась и перед тремя бандитами предстал непосредственный смысл их жизни. Послышался смех, за которым последовали радостные крики. Взрослые мужики, всегда ведящие себя как серьезные дяди, сейчас прыгали и кричали как малые дети, обнимали друг друга и жали друг другу руки.       — Мы должны это отметить! — первым завопил Жека, накидываясь на Исаева со спины, держась за его широкие плечи, как за опору.       — Рабочий день в самом разгаре, ты че рехнулся что ли? — засмеялся Исаев, ловя друга и толкая рукой в грудь.       — А мне похуй! Мы должны это отметить, иначе, чую, уйдет удача! В Наливные пойдем! — он повернулся к сидящему на краю стола Тузу, что молча курил табак, и кивнул, снова начиная смеяться. — Вот, и туз согласен! — тот подбежал к другу и, выхватив из его рта сигарету, сделал затяжку вместо него. — Скажи, Туз!       — Да заебали вы, конечно согласен! Хули, куда я от вас блять денусь, черти?! Исаев смотрел на них с улыбкой и понимал, что делать ему было нечего и отказаться он не мог. К тому же, внутри его души все ж что-то свербило, и он не мог понять что конкретно, но было как-то странно от одной мысли, что ему действительно было интересно узнать, как там дела у Вальтера. В тот день они нормально не поговорили, больше он его не видел, а потому некую вину всё-таки чувствовал, ведь видел, что парню действительно стало плохо от его слов и действий. В нем взыграло чувство, какое обычно чувствуешь, когда не чужой для тебя человек страдает от твоих же рук. Отчего-то он вмиг испугался, что парень мог что-то с собой сделать, потому теперь ещё сильнее был рад тому, что они идут отмечать именно в Наливные.

***

      Время шло к вечеру, и они с Тузом и Жекой наконец добрались до борделя, какой их встретил привычной духотой и запахом алкоголя, смешанный с различными духами, каким смердило здесь по всей площади. Людей было немного, некоторые диванчики были свободны, на них вся компания и уместилась. К ним быстро подошла такая же не сильно одетая, какими были и все работницы этого заведения, девочка официантка и вежливо спросила о том, что они будут пить. Она явно знала, с кем имеет дело, а потому работала аккуратно и не лезла на рожон. Когда Исаев и Туз заказали спиртное, Жека же вместо привычного ответа взял девушку за бедра и приблизил к себе, говоря прямо без всяких намеков: «тебя, красавица, хочу. Вот прямо здесь!» Туз с Исаевым усмехнулись, и Максим, бросив взгляд в сторону бара, заметил там знакомую худощавую фигуру. Решив, что точно не желает смотреть, как друг будет усмирять свое либидо, он встал с дивана, подошёл к одной из девушек, намекнув, что стоит обслужить должным образом и Туза, и убедившись что оба его друга были заняты делом, он наконец подошёл к бару и уместился на табурет рядом с Вальтером. Заметив его не то ошарашенный, не испуганный взгляд, мужчина напрягся и попытавшись сделать это как можно мягче, произнес:       — Спокойно, я с миром. Ты как…в порядке?