Душа на откуп

      От нового удара — на сей раз ногой в живот — Шелленберг снова ощутил, как глаза его неестественно распахнулись, словно пытаясь выйти из орбит. Боль, острая и всепоглощающая, вытеснила из лёгких воздух, и он, скрючившись на полу, судорожно хватал ртом пустоту. В глазах потемнело, а в ушах зазвенел набат, заглушая всё вокруг. Он уже не различал слов, которые кричал Макс, да и не пытался — мир сузился до размеров жгучего комка в животе. После ухода Исаева Вальтер остался лежать на холодном полу, скорчившись в неестественной позе. Полуобморочное состояние не позволяло ему не то что подняться, но и сделать полноценный вдох — каждый глоток воздуха отзывался ударом топора, раскалывающим тело пополам. Он не осознавал, сколько времени провёл в беспамятстве, лишь изредка возвращаясь в сознание от лёгких, но настойчивых похлопываний по щекам. Открыв глаза, он сквозь мутную пелену увидел склонившегося над ним Виталика. Тот, присев на корточки, брызгал ему в лицо водой и с тревогой всматривался в его черты.       — Ты как? — обеспокоенно спросил бармен. — Мне вызвать скорую? Вальтер лишь слабо помотал головой и попытался приподняться, но обжигающая волна боли в животе снова пригвоздила его к полу, вырвав тихий стон.       — Давай помогу, — Виталик аккуратно подхватил его под руку, стараясь поднять с минимальными страданиями. — Осторожно… Может, всё же скорую, Валь? Мертвец выглядит получше тебя, честно.       — Не надо, Виталь… не надо… спасибо, — прохрипел юноша, с трудом переводя дыхание. — Лучше поймай… мне пожалуйста… такси, я домой… Он говорил с паузами, словно астматик во время приступа. С горем пополам Виталик доволок его до каморки и уложил на потертый диван.       — Может, водички? Вальтер снова отрицательно мотнул головой, понемногу приходя в себя. Боль отступала, но всё ещё висела тяжёлым грузом.       — Скажи, я долго… там провалялся?       — Минут двадцать, как твой ушёл. А что случилось вообще? Это он тебя так за то, что по голове погладил? — Виталик с беспокойством и любопытством смотрел на него, вытирая с его лица запёкшуюся кровь.       — М-да, именно, — прошептал Вальтер, всё ещё пытаясь вернуться в реальность. Спустя пятнадцать минут боль отступила настолько, что он смог нормально дышать и двигаться. Разбитая губа пульсировала, живот ныл, но звон в ушах наконец стих. Парень медленно поднялся с дивана и начал переодеваться, каждое движение даваясь с трудом.       — Валь, может, я с тобой проедусь? Что-то я стремаюсь тебя одного пускать.       — Виталь, спасибо большое, но не надо. Всё будет хорошо, не переживай. Да и куда ты поедешь, у тебя бар, — парировал Шелленберг, натягивая толстовку поверх рабочей одежды. — Давай, Витюль, до встречи. Спасибо.       — Осторожнее там, — с лёгкой дрожью в голосе произнёс бармен, пожимая ему руку.

***

      С трудом поймав такси, Шелленберг добрался до дома. Живот по-прежнему ныл, а к боли присоединилась давящая головная боль. Быстро приняв ванну и переодевшись, он закинул в себя горсть обезболивающих и рухнул на кровать. Злился ли он на Максима? Не совсем. Не за избиение — оно было заслуженным, — а за ту девушку, что была с ним. Ревновал ли он? Да. Хотя и не имел на это никакого права. Но, увы, чувства не подчиняются доводам рассудка. Лёжа в потёмках и уставившись в потолок, Вальтер ждал, когда подействует лекарство, и пытался анализировать, что именно он испытывает к мужчине и почему его это так ранит. Таблетки вскоре подействовали, боль отступила, и он провалился в тяжёлый, беспросветный сон. Утро встретило его ноющей болью в животе — уже не такой острой, как накануне, но всё ещё ощутимой. Первым делом он сварил кофе и заварил овсянку, чтобы хоть что-то съесть перед приёмом лекарств. Позвонив начальству и взяв больничный на неделю, Вальтер снова лёг в кровать, взяв с тумбочки книгу. Но сосредоточиться на чтении не получалось — воспоминания о вчерашнем вечере настойчиво лезли в голову. Чтобы хоть как-то отвлечься, он вышел на балкон и закурил, надеясь, что дым и холодный воздух снимут напряжение.

***

      Прошел месяц. Странный месяц, полный абсолютно всего, о чем только можно было себе представить: новые переговоры с поставщиками оружия, притирки с Элей и вечное недовольство с ее стороны. Мужчина не раз жалел о том, что все же решился на эту авантюру, впустив эту юную особу в свою жизнь, однако он так же хорошо понимал, что эта красавица — прямой билет в спокойную жизнь, надёжное алиби, лучшая защита от самого страшного обвинения в его сторону. Тогда, желая выгнать девчонку куда подальше, он каждый раз вспоминал о том, кем она для него являлась, да и к тому же, некое чувство жалости к ней не покидало его и каждый раз впивалось своими склизкими щупальцами в его вечно пылающую огнем душу. Его дни проходили до ужаса однообразно: сначала была работа, много работы, после которой он ехал домой, где общался с Элей и проводил с ней некоторое время, на что хватало сил. Нередко они выходили в свет вместе, тогда Исаев, конечно, был неимоверно рад тому, что девушка была его своеобразным козырным тузом в рукаве, ибо большинство влиятельных людей, попадая под чары красавицы, сразу же оттаивали и соглашались на очень многое, если не на всё. Мужчине и самому приятно было, горячо согревало внутри ощущение эго, что наконец получало свое утешение. Вот только все ж не замечал он одного: не смотря на постоянное нахождение такой красивой женщины в доме, его совершенно к ней не тянуло. Чисто по-мужски. Не было ни малейшего желания поцеловать ее или банально трахнуть. Он не хотел ее и совершенно этого не замечал. Он об этом даже и не задумался бы, если бы не услышал в один из дней ласковый голос Эльвиры, что подошла к нему и уместилась прямиком на его коленях, руками обвивая шею:       — Может быть немного расслабишься? Тогда Исаева вмиг окатило волной странного отвращения. Он и сам не понял, что произошло. Но тщательно изобразив хоть что-то похожее на спокойствие, постарался не подать виду.       — Ты так этого хочешь? — он попробовал поцеловать ее в шею, хоть как-то переборов это поганое ощущение неприязни. — А не боишься? В машине ты хорошо так выпила, но и там едва ли не заревела, — усмешка слетела с его губ.       — Не порти момент, — девушка поймала его губы и проникла в его рот нежным поцелуем, отчего мужчине не оставалось ничего кроме того, чтобы повиноваться ее желанию и ответить на поцелуй. Тогда у них все произошло быстро и очень правильно, по крайней мере, Исаев был в этом на сто процентов уверен, ведь уместив девушку на постели, он подмял ее под себя и прошёлся рукой по ее особо чувствительной зоне. пальцы, проникшие в нее и утопшие в обильном количестве смазки, буквально кричали мужчине о том, что девушка была уже готова. Делая размеренные, привычные для его ритма толчки он старался словно сам из себя выбить все ненужные мысли, какие ненароком лезли в голову.       «сука, вот, я нормальный» — мысленно произнес он, когда сделал очередной толчок и руками прошёлся по округлой девичьей груди. — «нор-маль-ный» Эльвира почувствовала особенно сильное и глубокое проникновение, а вскоре и то, как что-то теплое разлилось по всему её телу. Мужчина тихо выдохнул и, мазнув губами девичью щеку, уместился рядом с ней. Презерватив неприятно лип к коже члена, отчего мужчине пришлось подняться и снять его, выкинув в мусорное ведро. Он даже не обратил никакого внимания на девушку, лишь закрылся в ванной, да принялся словно рак вариться в горячей воде, стирая с себя все, абсолютно все блядские мысли, что ядом своим разъедали голову. Стоило ему выйти из душа, он бросил Эльвире короткое:       — Красивая, ты в норме? А после направился в гостиную, желая побыть хоть немного один на один со своими мыслями и своей больной головой. Пока он шел мимо прихожей, где стоял телефон, его взгляд невольно зацепился за бумажку с номером, по прежнему лежащей на все той же тумбе. На ней коротко и ясно было написано «пионер». Тогда внутри мужчины словно бы что-то зажглось пока ещё совсем маленьким, едва ли сумевшим хоть когда-то разгореться пламенем. Вероятно, тогда в его голову и пришла мысль о том, чтобы вновь встретиться с пионером, да хотя бы чуть-чуть услышать его голос. Тогда-то он и не заметил, как уже стоял возле его подъезда (в наливные идти не хотел); не заметил, как руки коснулись пачки и сжали ее, выудив оттуда одну сигарету; не заметил, как подпалил ее и сделал крепкую затяжку. И как копна русых волос, спрятанных за капюшоном толстовки вышла из подъезда он тоже едва ли умудрился заметить.       — Спешишь? — коротко прохрипел он, выдохнув облако дыма, что растворилось в ночном, полном морозного умиротворения воздухе. Исаев совершенно не понимал, что он творит, но отчего-то имел простое и такое нужное сейчас желание все это совершать. А потому и не хотел думать о чем-либо другом кроме вариантов исполнения этого самого желания. В конце концов, цель всегда оправдывает средства, не стоит об этом забывать.

***

      Вопреки надеждам Вальтера, удары, полученные тогда, серьёзно усугубили ситуацию с желчным. Боль не отступала ни на минуту, обезболивающие перестали помогать, воспаление усилилось и начало затрагивать соседние органы. Врач, покачав головой, выписал ещё несколько препаратов, которые, по его словам, должны были облегчить состо яние, оформил парню больничный на две недели и строго-настрого велел беречь себя. Последующий месяц выдался на удивление спокойным. Благодаря лекарствам и процедурам Вальтер постепенно приходил в норму: желтизна склер почти исчезла, боли утихли. Он договорился с начальством о сокращённом рабочем дне — здоровье того требовало. Даже губа зажила, оставив после себя лишь тонкий белый шрам — немое напоминание о том вечере. Свободного времени прибавилось, и Шелленберг погрузился в учёбу, расширяя кругозор. Он навещал мать, начал совершать вечерние прогулки, благотворно влиявшие на сон. За этот месяц Вальтер успокоился. Он будто устал от всей этой истории и смирился с ней. Часто думая об Исаеве, он пришёл к выводу, что просто измотан этим «цирком». Штирлиц не появлялся в «Наливном», по крайней мере, парень его не видел. Он простил — а может, и не держал обиды изначально. В груди осталась лишь тихая пустота, смешанная с умиротворением. Он принял ситуацию и не собирался её обострять. В один из таких обычных вечеров Шелленберг, накинув толстовку и куртку, вышел из подъезда, намереваясь совершить свой привычный круг по парку. Вдруг чей-то голос прорезал тишину, отозвавшись электрическим разрядом, пробежавшим от кончиков пальцев до макушки. Он замер, на мгновение подумав: «Не показалось?» Но нет, он не мог ошибиться. Такое не спутаешь. Развернувшись на каблуках, Вальтер уставился на Максима — в его лицо, в его глаза, будто пытаясь разглядеть саму душу. На улице было темно, но света от уличного фонаря хватало, чтобы ясно видеть черты мужчины. Шелленберг сделал глубокий вдох и произнёс с лёгкой, почти дружелюбной интонацией:       — Здравствуй, Макс. Нет, не спешу. Я, видишь ли, взял себе за привычку гулять по вечерам… вот и… да. А ты тут какими судьбами? — Он сделал несколько шагов навстречу, не отрывая своего серо-голубого взгляда от глаз Исаева — тёмных, как цвет штормового океана, — и замер в ожидании ответа. Все мысли, что сидели внутри его головы казались мужчине слишком неправильными, но отчего-то предательски нужными. Он и сам не понимал, какими судьбами он здесь оказался, просто потому что ноги сами пришли в его район; просто потому что всегда пропитанный ядом гомофобии мозг попросту не успел ничего толком возразить; просто потому что, вероятно, так было нужно, вот только кому и зачем — неясно, но в этом Исаев будет разбираться потом. Так в его жизни было всегда и со всем: сначала что-то происходило, а позже шли разборки и объяснения. Вот и сейчас он медленно втягивал ноздрями воздух, пропитанный ядовитым дымом, делал крепкие затяжки, да не спешил смотреть на этого юношу, какой то и делал, что едва ли не пожирал Исаева своими ужасно красивыми глазами. Хотя, может Исаеву лишь хотелось думать о том, что он его своими глазами пожирает? Может, Исаеву хотелось верить, что Вальтер к нему не безразличен? Вероятно, так все и было. А Вальтер лишь смотрел на него, не давая своим действием повода ни для каких-либо других намеков на что-либо.       — Тебя хотел увидеть, — он произнес это коротко и резко, словно палач, находящийся на плахе и готовый вот-вот вынести приговор. Сигарета, какую он аккуратно держал пальцами, почти истлела и потихоньку начинала обжигать его, чему он, на самом деле, был неимоверно рад и благодарен, ибо только это ощущение хоть какой-то боли все ещё немного отвлекало его от навязчивой и липкой мысли, что то, что он сейчас сюда пришел — дело слишком грязное и поганое. А потому бандит едва ли не клеймил себя этим окурком, желая, чтобы хоть через эту боль можно было наказать себя. В конце концов, кто он такой, чтобы просто следовать своим самым простым желаниям? Ну не пидор же он, правильно? Потому если уж такие поступки «пидорские» совершает, то и наказание должен получить соответствующее. Вальтер не отрывал взгляда от Исаева, будто пытаясь впитать каждую черту, запомнить это мгновение, разглядеть в нём что-то важное, ускользающее. Услышав, что Макс пришёл сюда ради него, он непроизвольно приподнял брови в немом удивлении.       — Меня? Очень интересно, — произнёс он просто, без тени яда или насмешки, с искренним любопытством.       — Как у тебя дела? — он едва ли не с силой сжал сигарету в кулаке, чувствуя, как боль проходится по всей ладони и особенно сильно отпечатывается в виде клейма на самой середине, там, где сигарета прижата к руке сильнее всего. Были задеты и пальцы, какие, вероятно, тоже будут заживать некоторое время и возможно это самое некоторое время мужчина даже будет ходить в повязке. Это если Эля все же решит позаботиться о нем. Но это будет потом, все мысли потом, ибо сейчас думать о чем-либо кроме Вальтера — слишком пустая трата времени. Потому что смотря в его глаза другие мысли из головы вмиг исчезают, будто что-то странное и запрещённое вливают тебе в вену, будто становишься ты явно кем-то не тем. И ведь правда хочется пялиться на него. Чтобы не отводя глаз, чтобы по-дебильному улыбаться, чтобы выглядеть как полный пидарас, но кажется, как он не старался, сейчас Исаеву было уже глубоко плевать. Сейчас ему важно было, что он все же смог до этого лица и этих глаз сейчас добраться.        — У меня всё хорошо, спасибо. Сам как? Взгляд Шелленберга скользнул с лица мужчины на его руку, сжимающую тлеющий окурок. Пусть Исаев и не подал виду, Вальтер уловил сдерживаемую боль. Мотивация этого жеста оставалась для него загадкой. Неужели чувство вины заставляло Максима причинять себе страдания? Брови Вальтера сдвинулись, а губы сжались в тонкую белёсую линию.       — Не надо это делать, — тихо, но твёрдо произнёс он, взглядом указывая на руку. — Не составишь мне компанию для прогулки? Заодно и расскажешь, как поживаешь и что за деваха тогда с тобой была. Мне интересно. Слегка отступив, Шелленберг медленным, размеренным шагом направился в сторону аллеи парка. Мужчина и не заметил толком, как его его же чувства и желания взяли в оборот. Он хотел простой встречи, чтобы просто увидеть его, большем ведь и не думал, знал, что каждая из их встреч заканчивается до ужаса необъяснимо, а оттого боялся, что очередная встреча закончится именно так. Но выбора у него не было, не было и какой-либо возможности отказаться от прогулки: было банальное — хочу. А потому какие уж тут возражения, как внутреннее, так часто скрываемое «я» хочет? Тут хочешь не хочешь — сделать обязан, потому что иначе сам себя грызть потом будешь от мысли, что мог, но не сделал. Потому и шел сейчас Исаев рядом с Вальтером, едва ли не попадая ритмом в ногу с ним, смотрел вокруг, иной раз глядел под ноги, замечая, что на ногах у пионера были теплые ботинки. А ещё Исаев заметил, что одет был тот очень тепло, прямо-таки едва ли не с головой укутанным являлся, а оттого и решил, что парень яркий представитель семейства мерзляков. Усмешка сама собой слетела с его губ и он, услышав от Вальтера вопросы, был рад, что им будет что обсудить и не будет неловкого молчания.       — Дела у меня, как и всегда, в ажуре. А Эля, — он улыбнулся одними лишь уголками губ, делая небольшую паузу. Явно обдумывая, что стоило пионеру сейчас говорить об этой юной девушке. — Это моя… девушка, спутница жизни, невеста, называй как хочешь. Так или иначе, живём мы вместе, можно сказать, почти душа в душу. По крайней мере, нас все устраивает, — мужчина едва сдержался, чтобы не сказать пресловутое «наверное» и опустил глаза. По прежнему смотреть на Вальтера было как-то странно, тем более, когда ожидаешь от него хоть какой-то реакции на сказанную новость. Слова о новой девушке Исаева вонзились в грудь Вальтера не иглой, а раскалённым клинком, вырывая сердце из рёбер. Внезапная боль, горькая и тошнотворная, сжала всё нутро, подступая комом к горлу. Ему захотелось развернуться и бежать без оглядки, спрятаться, разрыдаться. Он и сам не понимал, откуда эта реакция — ведь они с Исаевым, по сути, никто. Но Макс для него всё же что-то значил… Шелленберг взглянул на мужчину и, судя по изменившемуся выражению его глаз, выдал все свои переживания с потрохами. Собрав волю в кулак, он сделал глубокий вдох, натянул на лицо улыбку и тихо ответил:       — Рад за тебя, Штирлиц. Молодец, — но в его голосе слышалась лишь грусть, никакой искренней радости. Радости за кого? За друга? За знакомого? Вряд ли после всего случившегося их можно было назвать друзьями. Да и знакомыми — едва ли. Кто они друг другу? Впервые Вальтер задался этим вопросом всерьёз и не нашёл ответа.       — А ты… Так себе никого и не нашел? Наконец мужчина поднял взгляд и словно бы вмиг пожалел об этом: на юношеском лице, в какое он своими глазами впился, была слишком огромная гамма эмоций и Исаев не был уверен, что они были положительными. Так и продолжал он смотреть на него да все ожидать его ответа, а меж тем ночной ветер начал неприятно окутывать открытую шею и плечи. Но по телу мужчины бегало такое огромное количество мурашек, что ему, кажется, было совершено не до этого морозного ветра. Куда важнее сейчас была реакция Вальтера, какой мужчина ждал в данную секунду сильнее всего. Отвернувшись и смахнув непрошеную влагу с ресниц, он продолжил:       — У меня… у меня всё пусто, Штирлиц. Я не тот человек, который сможет завести кого-то. — Шелленберг горько усмехнулся. — С моей-то профессией… хах. Достав из куртки пачку сигарет, он зажал одну между зубов и молча протянул её Исаеву. Укрываясь от ветра, он с трудом прикурил, с шумом выдохнул дым и тихо произнёс, словно в пустоту:       — Как интересно у нас с тобой всё выходит… Мужчине захотелось рассмеяться. Громко. Чтобы все слышали. Вот только неизвестно было, зачем конкретно он этого хотел. Чтобы все услышали, что ему действительно весело и радостно? Вероятно, да. Но даже так мужчина не смеялся, попросту знал, что смех выйдет пусть и громким, но слишком уж горьким и не ровен час, что превратиться его смех в банальное рыдание и крики, какие так и просились выбраться вместе со всеми эмоциями какие он подавлял. Но мужчины не плачут, да и эмоций никаких не показывают. Потому что запрещено им это делать. Так было в детстве, когда колени разбивал в кровь и не мог даже слезу пустить, зная, что засмеют, так происходило и сейчас. В голове сидело банальное «засмеют», потому и продолжал Исаев стоять каменной глыбой и тяжело втягивать ноздрями воздух, перемешанный с пахучим дымом. И все ж что-то похожее на душу там, где-то очень глубоко, под ребрами, у него находилось. И это что-то требовало, чтобы Исаев стоял сейчас рядом с Вальтером и хоть как-то, но находился рядом с ним. По другому нельзя. Уйди он сейчас, внутри опять начнет что-то непонятное так противно ныть, что кричать захочется. Потому и продолжал мужчина стоять, да взгляд иногда бросать в сторону юноши (напрямую глядеть по прежнему опасался, знал ведь — затянет).       — Блядски интересно, — выплюнул бандит и все ж принял сигарету, какую вмиг подпалил и сделал крепкую затяжку. Очень уж он хотел, чтобы все поганые мысли растворились в воздухе вместе с дымом, от того и делал все эти затяжки. Вот только что-то как-то не выходило так, как он думал: продолжали мысли его гложить и неприятно жечь все внутри. — Я не понимаю, что происходит. Я, блять, стараюсь забыть тебя, но, сука, меня ж тянет, как наркомана к дозе. Он выплюнул это, как что-то противное, глубоко и шумно вздохнул, а затем все ж поднял глаза на Вальтера, желая увидеть его лицо, желая лично, своим взором убедиться, что сейчас этот пионер не надумал ничего лишнего и неправильного. Хотя, после всего, что он сказал, слишком многое уже было неправильным. И эта их встреча тоже.       — Ты не знаешь… — он сделал последнюю затяжку и выкинул окурок под ноги, с силой придавив его ботинком и превратив в труху. — Да ну блять! — он едва ли не завыл. Эмоции захлестнули и никакая боль сейчас уже не помогала. Он так часто забывал про то, что он действительно по прежнему был человеком, так часто жил по принципу «плевать, само как-нибудь», так часто забывал о банальном голоде, чего уж говорить об эмоциональном состоянии, что сейчас, рядом с Вальтером как-то слишком резко и неожиданно вспомнил обо всем этом. Он вспомнил, что он действительно человек, а не какая-нибудь фарфоровая кукла. Оттого целая волна эмоций и переживаний и накатила на него сейчас, оттого и было ему так больно. Словно теряясь в своих действиях и словах он поднял на Вальтера полностью убитый горечью взгляд и тихо, чтобы мог услышать только он, произнес:       — Я не понимаю, что происходит. В первые в жизни, блять, не понимаю. Шелленберг молча курил, наблюдая за мужчиной и удивляясь произошедшей в нём перемене. Перед ним был не тот привычный образ — не каменная глыба без эмоций, не опасный бандит с пистолетом на поясе. Теперь он напоминал скорее беззащитное животное, полное страха и отчаяния. Вальтеру внезапно захотелось обнять Максима, укрыть его от всего мира, дать ему почувствовать, что он в безопасности. Парень улавливал нотки отчаяния в его голосе, слышал, как тот подрагивает, видел, как Исаев из последних сил пытается сохранить самообладание. От этого взгляда — кристально чистого и искреннего, в котором читалась вся боль его души, — у Вальтера сжалось внутри. Он тихо ответил спокойным, почти нежным голосом:       — Пошли ко мне, Максим. Холодно на улице. Пошли чай выпьем. Взяв мужчину за предплечье, он повёл его обратно к дому. Тот не сопротивлялся. В квартире было тепло, и контраст температур заставил их обоих содрогнуться. Шелленберг повесил куртку на вешалку и направился на кухню, поставив чайник и жестом подзывая Исаева.       — Проходи на кухню. Давай я твою ранку обработаю. — Парень достал аптечку и, осмотрев ожог на ладони мужчины, добавил с лёгкой укорчиной: — Ещё раз так сделаешь — я тебе пальцы отгрызу. Давай, рассказывай всё с самого начала. Что тебя беспокоит? Что не можешь понять? Что чувствуешь? Будем разбираться вместе. Смочив вату спиртом, он обработал ладонь, затем йодом аккуратно вывел на коже маленький цветок, наложил повязку и обмотал бинтом. Всё это время он ждал, что же скажет Исаев, который казался совершенно разбитым. Его глаза были одновременно пустыми и полными грусти. Вид этого всегда грозного Макса, напоминавшего сейчас жалкого котёнка, требовал от Вальтера немалой выдержки, чтобы просто не обнять его. Исаев сейчас находился в таком странном состоянии, словно чем-то накуренный, явно не в своем уме. Вероятно, именно из-за этого состояния, а уж никак не из-за желания подольше остаться с Вальтером наедине, он никак не мог противиться всему тому, что сейчас происходило. Он словно слепой котенок шел за юношей и даже не заметил, как его уместили за уже знакомым ему столом. В ноздри быстро ударил запах спирта и жгучая боль прошлась по всей руке. Но это было абсолютно ничто по сравнению с тем, что мужчина сейчас чувствовал глубоко внутри. Все то, от чего у него разрывались мозги сейчас и рядом не стояли с той болью, какой щипало руку. Он как заворожённый смотрел на умелые действия юноши и не мог ничего сказать, словно онемев от всего происходящего вокруг.       — Я… — он попытался хоть что-то сказать, хоть как-то ответить на вопрос, заданный Вальтером, но совершенно не смог произнести хоть что-то дельное. В голове все смешалось, превратилось в огромный непонятный комок, а в груди по прежнему сидело склизкое недоверие к собственным чувством. Яд гомофобии по прежнему стучал в висках и ангелом читающем молитву на плече твердил: «это все — пустое, ты не прав». Лишь дьявол, хоть как-то пытающийся заткнуть его, позволил Исаеву наконец собрать все мысли воедино и хоть что-то произнести в ответ.       — Просто меня к тебе как к бабе тянет. Ну, нормальных мужиков ведь тянет к бабам…а я… — глубоко вздохнув, мужчина не знал, что сказать дальше. Так и промолчал минуту, а затем все же продолжил. — Внутри оно все сидит, понимаешь? Я уж и девкой блять обзавелся, думал, пройдет. А оно, сука, не проходит. Так сидит вот здесь и ноет, — показав на свою грудь, он скривил губы. — Сука, ноет и ноет, ноет и ноет, будто других проблем помимо этого нет! Будто думать мне больше, блять, не о чем! Я уже и работаю на износ, чтобы сука забыть обо всем, но все не получается. Как ни старайся, везде хоть что-то о тебе напомнит. Даже блядская бумажка с твоим номером и та лежала на самом видном, сука, месте! Мужчина понимал, что сейчас он совершает невозможное — открывается о том, о чем самому себе поклялся молчать вплоть до самой смерти. И знал он, что сейчас он был готов даже к тому, что Вальтер просто приставит к его горлу нож и прирежет к чертовой матери, но все равно продолжал говорить. Будто чувствовал, что терпеть отныне он больше не может. Шелленберг убрал аптечку в шкафчик и выключил закипевший чайник, разливая ароматный настой по чашкам. Всё это время он внимательно слушал Макса. Сказать, что он был удивлён, — значит не сказать ничего. Такого «признания в любви» Вальтер ещё не слышал. В его голове кружился рой мыслей, пытаясь сложиться в единую логическую цепочку — и, к счастью или к сожалению, она складывалась. Парень поставил перед Исаевым чашку с крепким мятным чаем — чтобы хоть немного успокоить его нервы — и сел рядом, сложив руки на столе. Вальтер понимал, что происходит с мужчиной, и, честно признаться, это его поразило. Ведь Макс, несмотря на всё произошедшее между ними, оставался человеком с глубоко укоренившимися предубеждениями, что лишь усугубляло ситуацию. Парень сделал небольшой глоток горячего чая, чувствуя, как жидкость обжигает рот, согревает горло и медленно растекается теплом внутри.       — Значит так… — начал он спокойно, не поднимая глаз. — Я даже не знаю, как тебе это сказать, но… я понимаю, что с тобой происходит. Я сам через это прошёл, — юноша замолчал, сделал ещё один глоток. — Макс, я хочу, чтобы ты понял и принял: это нормально. В этом нет ничего плохого. То, что… тебе могут нравиться и парни… не делает тебя ненормальным. Это ничего не меняет. Вот посмотри на меня: я гей, и я совершенно обычный человек. Я хочу, чтобы ты это осознал… То, что ты чувствуешь — это банальная влюблённость. Вальтер умолк, взглянув на мужчину, который сидел с пустым, отсутствующим взором, даже не прикоснувшись к чашке.       — Пей чай, пожалуйста… Жалость к Максу снова сдавила грудь Вальтера — тупая, ноющая волна, выворачивающая душу наизнанку. Осознать и принять такое было невероятно сложно, и Шелленберг знал это не понаслышке, особенно с мировоззрением Исаева… Он придвинул стул ближе, оказавшись прямо напротив мужчины, и запустил пальцы в его волосы, заглядывая в глаза.       — Максим?.. Я молю тебя, не молчи, пожалуйста, — Шелленберг поднялся и обнял его, нежно и медленно поглаживая по голове, мысленно молясь, чтобы эта бомба замедленного действия не взорвалась сейчас. — Всё будет хорошо, Макс, слышишь?