Душа на откуп

      Мужчина боялся что-либо говорить, боялся думать, боялся даже молчать, ибо в голове по прежнему сидел успокаивающий, больше похожий на голос психолога, голос Вальтера, который все пытался объяснить ему, что сейчас с ним происходило. Мозгоправов Исаев никогда не любил, а уж тем более не терпел, когда кто-то в его душе копошился, попросту считал, что все проблемы сам решить сможет, без чьей-либо помощи. Но ту проблему, какая в нем сидела, просто так не решить, понимал он это, от того и не срывался с места, не начинал агрессию свою показывать, не начинал кричать и угрожать расправой. Попросту, вероятно, устал бегать. Устал от этих тяжёлых мыслей. Устал от яда, что прожигал его душу и не позволял нормально жить. От многого он устал, потому и сидел он сейчас, боясь пошевелиться: чувствовал, как юношеская рука касается его волос, как начинает парень потихоньку его обнимать, как тепло его тела согревает и словно бы даёт немного жизни его уже холодному и будто бы потерявшему все признаки жизни телу. Было тяжело. Боль, пульсирующая в висках, сдавливала мозги и не позволяла мужчине совершенно ни о чем думать. Он чувствовал, что ещё немного и непременно поведет себя как самая настоящая девка — начнет плакать, а потому предпринял хоть что-то, чтобы все эти ощущения прекратить. Он с силой зажмурил глаза и сглотнул ком, сидящий в горле, а затем втянул ноздрями спертый кухонный воздух. Он по прежнему не хотел верить во все, что он сейчас услышал. Разумеется, он слышал все то, что Вальтер говорил о нормальности такой жизни, но это все было так похоже на ту ситуацию, когда человеку с пожизненным диагнозом говорят о том, что с ним «в принципе можно жить». Оттого и сдавливала грудь вся эта тяжесть и от одной мысли, что он теперь на всю жизнь останется «таким» ему было крайне неприятно.       — Ничего хорошо уже не будет, — коротко произнес он, когда услышал просьбу о том, чтобы молчание прекратилось. Он не знал, что сейчас стоило говорить, да и нужно ли говорить хоть что-то, а потому молча уткнулся в юношеское плечо и почувствовал, как чувства и эмоции огромным потоком полились через край, а его глаза все же намокли. Голос предательски дрогнул. — Сука, ну как так… Я конечно, понимаю, далеко не святой и гореть мне в аду за все мои поступки. Но блять… Всю жизнь инвалидом ходить и скрывать ото всех свое нутро, — он ядовито усмехнулся. — Проще застрелиться. Эмоции явно брали над ним верх, он совершенно не знал, что сейчас говорил и совершенно не хотел разбираться в этой ситуации. Вероятно, слишком сильно в эту ситуацию не верил, слишком часто ее отрицал, что даже сейчас не мог адекватно ее воспринимать. Что-то, ещё оставшееся от здравомыслящего рассудка, все же нашлось в нем, какая-то толика трезвой логики сумела пробраться сквозь все эти эмоции и заставила его тихо задать интересующий его вопрос.       — Как ты с этим справлялся? Когда понял и… Неужели уродом себя не считал? Больным, инвалидом? — он аккуратно просмотрел на Вальтера, подняв на него свои явно уставшие глаза и покорно ждал его ответа. Словно загнанный пёс, что готов повиноваться даже самому обычному коту, Исаев сейчас готов был слушать все, что скажет ему пионер. Вальтер молча слушал Исаева, не выпуская его из объятий и продолжая мягко гладить по волосам. Каждой клеткой своего тела он ощущал состояние мужчины, и ему стало до боли горько и обидно — настолько, что слёзы сами подступали к глазам. Но Шелленберг понимал, что сейчас нельзя поддаваться эмоциям, и потому лишь стоял, прикрыв веки, стараясь дышать ровно и глубоко. Он не пытался убеждать Максима в нормальности происходящего — прекрасно сознавая, что тому нужно время. Исаев вырос в атмосфере жёсткой гомофобии, когда это каралось законом, когда подобное было под строжайшим запретом, и одно лишь подозрение могло сломать жизнь. Вопрос заставил парня открыть глаза и встретиться взглядом с Исаевым. Сердце сжалось при виде этих измученных глаз, в которых читалась вся накопившаяся боль, ненависть к себе и бесконечная усталость. Он выглядел так беспомощно, что Вальтеру захотелось просто укутать его в одеяло, обнять и дать наконец уснуть. Сделав глубокий вдох и сглотнув подступивший ком, парень тихо произнёс:       — Считал, конечно… Время тогда было такое, сам понимаешь. Понял я это ещё в школе, когда стал заглядываться на одного одноклассника. Думал, бывает же — парень просто симпатичный, и то, что я чувствовал, была всего лишь дружеская симпатия. Но нет… меня к нему, как ты говоришь, тянуло. А когда я осознал, что за всю жизнь меня ни разу не потянуло к девушкам так, как должно было бы… тогда и понял, кто я. Первое время было страшно. Я не мог этого принять, пытался уйти от этих мыслей, заставлял себя влюбляться в девчонок, искал в них то, за что можно зацепиться, пытался… ну, ты понимаешь… на красивых моделей с обложек смотреть. Ничего не вышло. А потом в какой-то момент я понял: и что тут такого? Ну нравятся мне мужчины, и что дальше? Стал ли я от этого хуже как человек, как личность? Нет. Сильно ли изменилась моя жизнь? Не очень. Тогда я и принял эту свою особенность и осознал, что ничего плохого в этом нет. Тем более ты же раньше с девушками кутил — по крайней мере, в нашем борделе постоянно, — а значит, они тебя возбуждают. Не всё потеряно. Значит, ты этот… как их называют… бисексуал. Тот, кому нравятся и девушки, и парни. Понимаешь? — Вальтер присел на корточки, заглядывая в глаза мужчине и кладя руку ему на колено. — Ничего не изменится, если ты не будешь пожирать себя изнутри мыслями, что ты «инвалид» или «ненормальный». И тебе сразу станет легче, когда сможешь это принять. Ты понимаешь меня? Шелленберг бросил взгляд на стол, взял чашку с чаем и поднёс её к лицу Максима.       — Выпей чай, пожалуйста. Всё будет хорошо. Обязательно будет — это я тебе обещаю. Главное — настроить себя, что всё наладится. Исаев и сам не понимал, почему он до сих пор здесь находился, почему не ушел, грубо оттолкнув Вальтера, почему продолжает этого пионера слушать, а главное — почему он потихоньку начинает ему верить. С каждой секундой в его голове все тщательнее начинала воедино, из маленьких кусочков, складываться одна цельная мысль: «нехуй ныть, блять, потихоньку разрулим». Вероятно, именно эта мысль и заставила Исаева самому взяться за чашку, забрав ее из мягких рук юноши, и сделать глоток уже остывшего, но по прежнему приятно растворяющегося на языке чая. Он действительно со всем разберётся, он в этом даже не сомневался, ибо всегда разбирался, даже с самыми ужасными вещами. Глянув на Вальтера, который, казалось, боялся сказать и слова, лишь бы не нарушить появившийся у него настрой, Исаев довольно просто и буднично произнес:       — Я покурю? Заметив кивок со стороны юноши, Исаев хмыкнул, выудил из кармана пачку и достал одну сигарету, какую позже сжал губами. Подпалив ее, мужчина тут же сделал крепкую затяжку, чувствуя, насколько едко внутрь его глотки приникает этот медленно убивающий яд. Ощущения были не из приятных, но зато такими желанными сейчас являлись, что мужчина вмиг готов был отблагодарить и создателей столь крепкой марки, и себя самого, что умудрился именно такую затяжку сделать. Так или иначе этот яд смог убить все его неприятные мысли. Некоторое облегчение согревающим комом зародилось в его груди.       — В конце концов, я ведь могу напиваться, чтобы с тобой…ну то есть тебя… — он нахмурился, выдохнул дым и сам не заметил, как в голове начали появляться некоторые картинки того, как в его представлении это все могло бы выглядеть. Снова стало до противного погано и мерзко от самого себя, а потому очередная крепкая затяжка не заставила себя долго ждать. — Главное это все делать где-нибудь, где никто не увидит. Да и…пока я с Элей живу, никто лишний раз ничего не подумает и не спизданет. А там…ну посмотрим, наверное… Ты вообще…что думаешь? Заметив, как Максим понемногу приходит в себя — взял чашку, сделал глоток, закурил, — Вальтер с лёгким облегчением выдохнул. Казалось, тугой узел, сжимавший его душу, наконец начал ослабевать. Шелленберг поднялся с корточек с тихим хрустом в коленях и сел на стул, допивая свой остывший чай. Слова, произнесённые мужчиной, внезапно острой занозой вонзились в сердце, заставив его сжаться. Неприятный, тяжёлый ком подкатил к горлу, раскрывшись внутри колючими шипами. Вальтер рефлекторно приложил руку к груди, словно пытаясь унять боль. Ему стало до боли обидно от того, что Исаев видит в нём всего лишь игрушку — средство для удовлетворения своих желаний. Да, по сути, он ею и был… но не для Максима. По крайней мере, Вальтер хотел верить в это. От кого угодно эти слова прозвучали бы пустым звуком, но из уст Исаева они резали по-настоящему, царапая душу и оставляя после себя тяжёлый осадок.       — Напиваться… — Шелленберг горько усмехнулся, уголок его губ дёрнулся. Сделав последний глоток, он продолжил. — Да ради бога… Как хочешь. Он не собирался спорить или что-то доказывать Исаеву. Ему не хотелось сейчас говорить о чувствах — особенно о своих. Не хотелось сцен, скандалов, выяснений. Но больше всего он боялся спугнуть Штирлица. Несмотря на все их разногласия, ссоры и даже драки, Шелленберг, сам не понимая почему, был готов на многое ради этого человека. Стиснув зубы и запрятав свои эмоции поглубже, он тяжело вздохнул и снова посмотрел на бандита.       «Всё как всегда, Вальтер… Ничего нового, не так ли? Но ты же, сука, и не заслуживаешь другого…» — промелькнуло в его голове, заставив едва заметно скривиться.       — Я не знаю, Штирлиц, что думать. Если тебе так хочется… если тебе так будет легче — пожалуйста… я возражать не стану… — тихо, с приглушённой грустью и досадой, проговорил Шелленберг, глядя на курящего Исаева. Он отбросил свои принципы, достал из пачки сигарету и закурил, пытаясь заполнить едким дымом каждую трещинку в своей израненной душе. Они курили молча. Просто так и продолжали находиться на своих местах и делать крепкие затяжки, даже забывая иной раз поднимать глаза друг на дружку. Вероятно, слишком много было сказано, слишком много друг о друге узнано, слишком огромное количество правды сегодня было сказано исаевскими губами, из-за чего он решил хоть немного попридержать язык. Несколько минут молчания медленно но верно переходили в десятки, из-за чего тишина и атмосфера вальтеровской кухни начинала потихоньку на мужчину давить. Он понимал: стоило наконец уйти, да и ему самому хотелось этого, но тело почему-то оказывалось его слушаться. Ещё с полминуты он просидел на этом чертовом стуле, пока наконец одним резким движением не поднялся и не хлопнул руками по своим ногам, словно очищая их от всей этой грязи, какую сегодня, в эти несчастные полчаса, мужчина сам на себя вылил.       — Ну, пойду я, — произнес он коротко, глянул на Вальтера и кивнул, словно этим действием спрашивая у него, не хотел ли он сказать ему что-то ещё и точно ли закончился их сегодняшний диалог. Пальто, в котором он сегодня находился, своей тяжестью давило на тело и едва ли не прижигало, словно раскалённый до предела металлический предмет. Мужчина рефлекторно похлопал по карманам, проверяя, все ли взял и не забыл ли он пачку с сигаретами или ключи, а затем протянул Вальтеру руку. Почувствовав своей с огрубевшей кожей рукой мягкость юношеской ладони, мужчина на миг задержал рукопожатие и провел большим пальцем по чужой руке, пытаясь понять, нравится ли ему, исаеву, это действие и не кажется ли чем-то противным. Не казалось. Абсолютно. Наоборот, было приятно и руку даже не хотелось отпускать. Но сделать это всё-таки было нужно, а потому пришлось это сделать. Тогда он хмыкнул и понадеялся, что юноша не будет придавать этому действию чего-то лишнего, что выглядело это действительно как простое рукопожатие и не более.       — Спасибо тебе, — произнес он коротко, с некой горькой радостью, а затем усмехнулся. — Пусть и хуево было, но действительно помог. Знаешь, как врач, который операцию делает, — заметив полностью потухший взгляд юноши, мужчина спросил с неким саркастичный переживанием. — Ну ладно я, а ты то чего такой смурной? Случилось что? Давило. Всё вокруг сжималось тисками, и ему отчаянно хотелось вдохнуть полной грудью, наполнить лёгкие до предела, а затем с шумом выдохнуть, будто выпуская наружу всю тяжесть, что копилась и внутри, и снаружи. Шелленберг погрузился в раздумья, пытаясь представить, как теперь сложатся их отношения, к чему приведёт эта хрупкая, едва наметившаяся связь. Его вывел из размышлений тихий хлопок, который издал Исаев, заставив поднять глаза. Говорить ничего не хотелось, но и молчать было невыносимо. Он не мог попросить Макса остаться — это прозвучало бы странно, неуместно. Зачем? С какой стати? И потому он лишь молча смотрел на мужчину, в тайной надежде, что тот всё поймёт без слов. И, как ни парадоксально, несмотря на гнетущую, тревожную атмосферу, в ней таилось и странное умиротворение. Простое, безмолвное спокойствие. Вальтер не отрывал взгляда от Максима. Лицо его оставалось бесстрастным, но глаза… Да, глаза никогда не лгут. Они были полны тихой тоски, немой грусти, невысказанных слов. Вместо речи он лишь крепче сжал протянутую ему руку — шероховатую, тёплую, такую живую. Её тепло согревало его вечно холодные пальцы, а лёгкое движение большого пальца Исаева по его коже сказало больше, чем любые слова.       — М? Нет-нет, всё в порядке. Я просто задумался… не важно. Рад, что смог помочь, Штирлиц, — тихо ответил парень, пытаясь растянуть губы в улыбке. Но улыбка вышла не той — не хитрой, не лукавой, а печальной, с опущенными уголками. — Обращайся, если что. Он продолжал смотреть на Максима, и ему снова захотелось обнять его — просто, по-человечески. Так он и стоял, не решаясь сделать шаг, не отводя взгляда, в немом ожидании того, что предпримет Исаев. Уходить не хотелось. Ощущение были такими, словно Исаев действительно хоть на маленькое мгновение попал в полный спокойствия и умиротворения мирок, где полностью забываел о всех своих проблемах, планах, делах и прочей ерунде. Всего его окутало теплое облако комфорта. Он на миг задумался о том, что будет, если он сейчас выйдет из этой квартиры, окажется за дверью, на улице. В его душе снова засядет убивающая всего его изнутри тоска. Ему придется вернутся домой, из этой теплой, пусть и душной квартиры в его всегда прохладную и словно бы неживую. Ему снова придется натянуть на себя улыбку, снова придется врать всем вокруг о его прекрасном состоянии и настроении. Он вновь встретиться с Элей и заглянет в ее глаза, вынужден будет что-то сказать, как-то объяснить, где он был все это время. Ему снова придется делать то, чего он не любил делать больше всего — ему снова придется врать. От этого Исаев горько усмехнулся, поднял голову к потолку, зацепившись взглядом в успевший пожелтеть оттенок некогда белой краски, и втянул ноздрями воздух, которого и так катастрофически не хватало.       — Сука, как блядский подросток, что к мамке возвращаться не хочет, — засмеялся бандит, руки в карманах держа и пытаясь не повторить ситуацию с вышедшими на волю чувствами. За эмоциями теперь он следил и старался делать это со всей грамотностью, держа их за уздцы. Теперь знал наверняка, что будет, если отпустить поводья. Опустив голову и зацепившись взглядом за лицо юноши, он склонил голову и скривил губы в ядовитом оскале. — Прогони меня, пионер. По людски прошу, прогони к черту, у самого ноги к выходу не идут. Уходить действительно не хотелось. Не хотелось, но приходилось. И Исаев сейчас так надеялся, что Вальтер действительно его прогонит. Ибо сам он был не в силах уйти отсюда. Сам не мог понять, почему. И от этого непонимания скулить хотелось, настолько уж неприятно и погано это внутри ощущалось, что он и слова сказать не мог, так и продолжал глядеть на Вальтера и ожидать хоть каких-то действий с его стороны. Вальтер смотрел на мужчину глазами, полными немого отчаяния и щемящей тоски. В них читалась тревога, забота и глухая, почти физическая боль от мысли, что сейчас он останется один — наедине с давящей пустотой и звенящей тишиной этой квартиры. Всё в нём протестовало, умоляя удержать Исаева, не отпускать его, но какая-то незримая преграда, глубоко запрятанный инстинкт, удерживали его на месте. Так он и стоял, будто вкопанный, не в силах вымолвить ни слова.       «Прогони меня, пионер» — фраза эхом билась в висках, проникая в самую глубь сознания. «Он тоже не хочет уходить…»       — Не проси меня о невозможном, — тихо выдохнул парень, почти беззвучно, но так, что в тишине эти слова прозвучали ясно и отчётливо. Внутри всё рвалось наружу: комок в горле подталкивал его крепко обнять Максима, не дать ему уйти, укрыть от всего мира. Сейчас тот казался таким уязвимым, почти беззащитным. Душа Вальтера металась в огне, раздираемая противоречиями. Ему казалось, что если Исаев уйдёт, так будет правильнее. Но этот внутренний крик сталкивался с холодным голосом разума. Пауза затягивалась, тишина становилась невыносимой, режущей слух. Наконец Шелленберг резко повернулся к мужчине спиной и бросил едва слышно:       — Прости меня. Уходи… Глаза его мгновенно наполнились влагой, словно камни, омытые речной водой. Он зажмурился, стараясь дышать ровно, чтобы скрыть предательскую дрожь. Сам не понимая, почему поступает именно так, он слушал, как за спиной захлопнулась дверь. Едва звук шагов затих, Вальтер бессильно сполз по стене и разрыдался — горько, безнадёжно, по-детски беспомощно. Крупные слёзы катились по щекам, обжигая кожу. Вся его воля ушла на то, чтобы не броситься вдогонку и не вернуть Максима обратно. Но где-то в глубине души он знал: поступить иначе было нельзя.