Душа на откуп

      Слушая вальтеровское объяснение о различных, как Исаев сам выразился «пидорских приблудах», мужчина отвёл взгляд, зацепился им за узор на темном кухонном гарнитуре и иногда хмурился, а иногда, наоборот, поднимал брови вверх, да губы изгибал. Чай по прежнему согревал и, к счастью, не заканчивался, чему Исаев был невероятно рад, ведь, во-первых, держа чашку можно было куда-то спрятать руки, которые почему-то сейчас очень мешались, а во-вторых, чай неплохо успокаивал его нервы и хоть чуть-чуть, но отрезвлял. Когда до мужчины донёсся вопрос о том, приехал ли он конкретно ради тела Вальтера и ради того, чтобы удовлетворить свои потребности, Исаев поднял на него глаза и нахмурился. Было бы странным отрицать факт того, что ему действительно хотелось этого, однако внутри все ж что-то неприятно сжало все его органы. Наверное, именно это и чувствует наркоман, когда его уличают в том, что кроме дозы он в этой жизни уже ничего не хочет.       «ты за этим приехал?» — внутри жгло, горло едва ли не сковывало спазмом, мужчина все не мог сказать того, зачем конкретно он приехал. Подумав ещё какое-то мгновение, он наконец хрипло, совершенно спокойно, с металлом в голосе, ответил:       — А ты чё, можешь ещё что-то кроме этого дать? Или что, предлагаешь с тобой пьесу по ролям читать да сигареты на спор тратить? Ядовитая усмешка слетела с его губ, когда он снова, уже в который раз, посмотрел на Вальтера, совершенно не замечая того, что каждое подобное слово в его адрес доставляет тому боль. Но Исаеву на все это было глубоко плевать. Ему было не привыкать делать кому-то больно. Чай потихоньку остывал, в кружке оставалось его все меньше, да и кухня казалась мужчине с каждой секундой все теснее. А Вальтер меж тем сидел пусть и напротив него, но так близко — руку протяни и до его плеча достанешь. Но мужчина не протягивал, наоборот, сидел, руки в карманах спрятав, ноги под столом выпрямив, да на спинку стула облокотившись.       — Нам наверное выпить нужно будет, чтобы быстрее это все началось, быстрее закончилось. И тебе, и мне, легче будет по пьяни, да и не вспомнишь нихера потом, — Исаев усмехнулся, оглядывая кухню на предмет хоть чего-то алкогольного. — У тебя кстати есть хоть что-нибудь или мне в магазин бежать? — он снова бросил взгляд на юношу в ожидании ответа.       «А ты чё, можешь ещё что-то кроме этого дать?» — фраза, сорвавшаяся с губ мужчины, ударила по Вальтеру с силой молота. Боль, острая и глухая, отдалась в затылке и пронзила сердце, будто его проткнули ножом, а затем усыпали рану солью. Губы Шелленберга искривились, он резко поднялся со стула и отвернулся к окну. Глаза защелочило от накативших слёз, в горле встал ком обиды и горечи. Ему было до боли обидно — особенно оттого, что это Исаев, именно он, видит в нём всего лишь шлюху. Низший сорт, пригодный лишь для удовлетворения чужих потребностей. Не человека, а функцию. И это ранило куда глубже всего предыдущего. Ему хотелось накричать на Максима, выгнать его, врезать ему со всей силы. Выкрикнуть прямо в лицо: «Да кто ты такой, сука? Что ты вообще обо мне знаешь, чтобы так говорить?» Но вместо этого Вальтер лишь тяжело вздохнул, закрыл глаза и с трудом сглотнул подступивший ком.       — У меня есть коньяк. Больше ничего предложить не могу. В гостиной, в серванте, стоит, — тихо произнёс он, не оборачиваясь. — Я пить не буду, а ты как хочешь. Дело твоё. Я в душ. — Голос его прозвучал холодно, почти металлически, стараясь скрыть дрожь и боль. Не глядя на Исаева, Шелленберг быстро зашёл в ванную и щёлкнул щеколдой. Резко открыв кран, он сбросил одежду и шагнул под почти кипящие струи воды. Пар мгновенно заполнил комнату, зеркало запотело, а по стенам заструились капли конденсата. Кипяток обжигал кожу, заставляя её краснеть. Из глаз Вальтера хлынули слёзы — слёзы боли, обиды, досады. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько одиноким и… преданным. Внутри всё разрывалось от ярости и горечи.       «А что я ещё могу дать… А ведь и правда — что? Неужели ты рассчитывал, что такой человек, как Исаев, будет считать тебя кем-то другим, а не просто шлюхой? Дурак…» — думал он, пока вода обжигала спину, плечи, лицо.

«Что я ещё могу дать…»

Когда эмоции наконец улеглись, он вышел из душа и направился в комнату, где уже сидел Штирлиц со стаканом коньяка в руке.       — Ты б тоже сходил, — бросил Вальтер, швырнув полотенце на спинку кресла.       — Дома помоюсь, — коротко прохрипел Исаев, осушив стакан с коньяком. От выпитого в голове зашумело: за эти добрых минут сорок, пока юноша мылся, мужчина успел выпить несколько довольно крупных порций спиртного. Все тело потихоньку становилось ватным, податливым, словно глина, которую успели нагреть. Будто бы все те мысли, о ненависти к себе и к своим странным пристрастиям, уже не казались Исаеву чем-то противным, не сидели в нем тяжёлыми оковами. Словно мужчина наконец позволил всем своим чертям, какие скрывались внутри него, какие плясали в его глазах, какие все это время путали мысли и сознание, заставляя идти в эту чёртову квартиру, выползти наружу, и дал волю всем своим эмоциям и желаниям. Тогда он, совершенно не заботясь ни о чем более, кроме как о получении желаемого и об удовлетворении всех своих потребностей, взял его за запястье и притянул к себе, уместив на коленях. Тело у Вальтера было худым, стройным, почти невесомым, и на коленях мужчины тоже никакой тяжестью не ощущалось. Наоборот, ноги мужчины приятно обожгло, даже сквозь ткань его брюк он чувствовал, насколько сильно кожа юноши была горячей. Волосы его, намокшие и растрёпанные, совсем не зализанные и не уложенные ни лаком, ни помадкой, сейчас выглядели куда более естественно, а главное привлекательно для мужчины. Склонив голову, он вмиг освободил руку, положив пустой и мешающийся стакан на кресло, а позже уместил ее на шее Вальтера. Пальцы прошлись по мокрым волосам, сжали их и заставили юношу слегка выгнуть шею. Мужчина молча наблюдал за тем, какой вид ему открылся: тонкая ткань майки липла к подтянутому, стройному телу, совершенно не скрывая никаких изгибов. Пионер действительно был красивым и теперь Исаев начал понимать всех тех, кто к нему приходил, да ещё и платил за его услуги такие большие деньги. Здесь действительно было за что платить.       — А ты, поди, как баба ублажать можешь, да, пионер? — пьяно хмыкнул Исаев и пальцем провел по щеке, ощущая острую необходимость в том, чтобы проникнуть в этот рот всей длиной. — Ну так давай, покажи все свои умения и навыки на деле, — до этого находящийся достаточно близко к его лицу, он отстранился, руки завел за спину и упёрся ими в мягкую ткань постели. Матрас противно заскрипел. Глазами впившись в юное лицо, мужчина губы изогнул и принялся наблюдать за каждым действием этого мальца. И ведь даже ремень не снял: хотел, чтобы абсолютно все сделал именно он. Хотел увидеть, на что он способен. Довольно грубый рывок заставил парня потерять равновесие и оказаться на коленях у мужчины. Вальтер скользнул взглядом по его лицу, задерживаясь на глазах. Да, глаза никогда не лгут. Сейчас они были затянуты пеленой похоти и алкогольного тумана, и юноша понимал: даже если он попытается отказаться, его не послушают — а то и возьмут силой. Глубоко вдохнув, он смирился. В конце концов, это его работа. От Максима тянуло коньяком. Интересно, много ли он выпил? Мимолётный взгляд на бутылку, стоявшую на тумбочке — тот самый коньяк, купленный несколько месяцев назад и до сих пор не открытый, — показал, что как минимум треть её уже пуста. Горячие прикосновения к его шее пробудили мурашки по всему телу, заставив Вальтера слегка вздрогнуть. Внутри что-то болезненно сжалось. Как же ему хотелось, чтобы Исаев видел в нём не просто инструмент для утоления страсти… Но, отбросив чувства, как он делал уже не раз, парень снова встретился взглядом с Штирлицем. Не прерывая зрительного контакта, Шелленберг соскользнул с его коленей и опустился между ног. Он смотрел пристально, почти вкрадчиво, пытаясь разглядеть самые потаённые уголки его души, — с лёгкой хитринкой во взгляде и едва заметной обидой. Понимая, что мужчина не намерен проявлять инициативу дальше, Вальтер положил руки на внутреннюю поверхность его бёдер и медленно провёл вверх, к ремню, слегка задевая через ткань набухающий член. Не отрывая глаз, он ловко справился с пряжкой и ширинкой, затем, проведя ладонью по уже твёрдому члену сквозь ткань белья, освободил его. Перед ним предстало внушительное, готовое к действию мужское достоинство. Обхватив его рукой, Вальтер медленно провёл снизу вверх, всё так же глядя в глаза Исаева, а после, прильнув, провёл языком по всей длине. Раздался сдавленный вздох, и юноша продолжил. Уже через несколько движений орган был напряжён до предела, покрытый влажным блеском. Вальтер взял его в рот, обдал головку горячим дыханием, коснулся языком. Снова глубокий вздох, судорожный толчок ног — Исаев реагировал на, казалось бы, самые простые действия с неожиданной остротой. Про себя Вальтер усмехнулся. Обхватив основание одной рукой и совершая ею ритмичные движения, другой он упёрся в пол и начал двигать головой, с каждым разом погружаясь глубже, но намеренно медленно, томно, растягивая момент, заставляя желание нарастать. Внезапно он почувствовал чужую руку на затылке — пальцы вцепились в волосы, сжимая, но не причиняя боли. Он слышал, как сбилось дыхание Исаева, как тот пытался сдержать предательский стон, чувствовал, как дёргаются его бёдра, как он инстинктивно пытался двигаться навстречу. Но Вальтер нарочно не спешил, продлевая это мучительное, сладостное напряжение.       «сука» — одна короткая, но такая понятная мысль крепко засела в голове Исаева, когда юноша снова остановился, сбив уже полюбившийся мужчиной темп. Он был уже на пике, для достижения желаемого оставалось совсем немного — едва ли не несколько резких толчков в вальтеровскую глотку, и ещё один, последний, чтобы излиться, чтобы белесая жидкость заполонила рот, а жаркая истома начала растекаться по всему его обмякшему телу. Но юноша отчего-то не спешил, словно мстил мужчине за каждое сказанное в свой адрес слово. Хотя, разумеется, пьяный разум Исаева и не смел догадаться о том, что его слова прилично ранили юнца, он и не думал об этом. Все, о чё тот сейчас думал — так это лишь об одном: чтобы наконец завершить начатое. Именно тогда он и взял рукой затылок юноши и сначала вовсе не крепко, а наоборот, очень даже аккуратно, уместил пальцы в его отросших волосах, а затем, когда точка исступления, казалось, вот-вот начнется, он с силой надавил и все же заставил Вальтера взять член во всю длину. Несколько толчков казались для мужчины вечностью. В голову ударило, но неизвестно, что: дошедший окончательно градус от выпитого уже минут семь назад или горячая кровь, которая от члена прилилась к мозгам. Так или иначе, мужчина почувствовал облегчение и огромную волну кайфа, какая обжигающе окатила всего его с головой. Позволив Вальтеру отстраниться, он, смотря сверху вниз, наблюдал за тем, как склизкими дорожками сперма стекала с его губ, как тот вытирал их, явно зная, как именно это следовало делать, ибо выглядело всё это действительно до ужаса красиво и соблазнительно. Исаев хмыкнул, попытался понять, хоть какими-то остатками трезвого и холодного разума, нужно ли ему продолжение и хотел ли он всего этого, но уже ничего не мог с собой поделать, ибо даже если будучи трезвым он и не хотел, сейчас, находясь в пьяном угаре, он был похож, скорее, на животное, нежели на человека, а потому желал слишком многого.       — Сними вот это все и иди сюда, — не просил, а требовал мужчина. Наблюдать за тем, как юноша снимает с себя одежду, было приятно, тот действительно был красивым, и обладал какими-то одному ему известными чарами, ведь каждое его движение отчего-то выглядело чертовски завораживающе. Стоило юноше откинуть белье в сторону, Исаев поднялся, взял его за руку и притянул в сторону кровати. Проведя пальцами по его бёдрам, он касается особенно чувствительной зоны и хмурится, а позже медленно, словно действительно боясь доставить дискомфорт, проникает внутрь сразу всей длиной. Даёт пару секунд на то, чтобы банально привыкнуть к ощущениям — делал подобное всегда, будь на месте Вальтера какая-либо эскортница или простая девчонка с улицы, просто вошло в привычку давать подобным образом немного времени. Когда до его ушей донёсся стон, он губы изогнул и рукой крепче ухватился за стройное бедро. Толчки были медленными, аккуратными, словно бы щадящими, но позже, когда мужчина почувствовал новую волну возбуждения, все они сменились более быстрыми. Кожа ударялась о кожу, был слышен как их бедра, соприкасаясь, отбивают четкий, известный одному лишь Исаеву ритм. Кожа становилась липкой, обоим было жарко, спертый запах ужасно душил. Сделав несколько последних, завершающий толчков, мужчина почувствовал, как юноша дёрнул бедрами, а потому крепче прижал его к себе, а затем кончил. Тяжёлая одышка сковывала горло, волосы липли ко лбу, горячей волной по телу разливалась истома. Сглотнув, мужчина отстранился от юноши и ещё с пару минут молча осматривал его обмякшее, больше похожее на кусок мяса или набитый всякой дрянью мешок, тело. Наспех надев белье и застегнув ремень на брюках, мужчина согнал пот со лба и бросил хриплое, совсем безразличное и холодное:       — Деньги на тумбочке оставлю. И ведь действительно ушел: накинул на себя пальто, оставил обещанные несколько купюр в прихожей и вышел, даже не удосужившись попрощаться. Словно хотел поскорее уйти отсюда. Пока ещё не протрезвел, пока ощущение гомофобии не захлестнуло его, пока он все ещё понимал, для чего он все это делал — пока он чувствовал кайф. Вальтер уже не ощущал ни времени, ни пространства. В ушах стоял глухой гул, перед глазами плыла туманная пелена. Тело ещё содрогалось в последних судорогах, а когда он почувствовал, как мужчина изливается в него, окончательно обмяк на кровати, не имея сил даже пошевелиться. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, почти не дыша. Внутри была пустота и… горький осадок. Звук захлопнувшейся двери и брошенные на ходу слова про деньги лишь усугубили это состояние. Ему захотелось плакать, но слёз не было. Внезапно тишину разорвал настойчивый звонок телефона. У Вальтера не было ни сил, ни желания отвечать. «Кому надо — перезвонит», — мелькнуло в голове. Но телефон не умолкал, и вскоре этот назойливый трезвон начал бить по нервам. Шелленберг сполз с кровати и подошёл к аппарату.       — Да?       — Шелленберг Вальтер Гвидович? — раздался спокойный мужской голос.       — Да. А вы кто?       — Вас беспокоят из пятой областной больницы. Шелленберг Лидия Викторовна — ваша мать?       — Д…да. А что случилось? С ней всё в порядке? — сердце Вальтера упало, глаза забегали по комнате, пальцы впились в трубку.       — С прискорбием сообщаем вам, что ваша мать… — голос на том конце провода дрогнул. — Сегодня, в результате инсульта… скончалась. Приносим наши соболезнования… Дальше Вальтер уже не слышал. Рука его разжалась, трубка с глухим стуком упала на пол. Взгляд стал пустым, он словно перестал дышать.       «В результате инсульта скончалась» — фраза гудела в висках, отдаваясь эхом в опустевшей голове. Внутри всё оборвалось. Будто раскалённым железом провели по душе. Шелленберг бессильно осел на пол, и пустота в глазах сменилась жгучей болью. Слёзы хлынули сами собой. Забыв обо всех запретах врача, он уставился на бутылку коньяка, всё ещё стоявшую на тумбочке, схватил её и залпом выпил прямо из горла. Жидкость обожгла гортань, но это уже не имело значения. Сейчас ему хотелось только одного — забыться. Исчезнуть. Теперь он был совсем один. Мать была самым близким, единственным по-настоящему родным человеком. Вальтер прижался лбом к коленям и тихо заплакал.       — За что?.. За что мне всё это? — шёпот срывался с губ. Сегодня он умер внутри. Абсолютно пьяный, грязный и голый, он провалился в беспамятство на полу. Это был не сон — именно беспамятство. Он вырубился, будто погрузился в наркоз. Ночь промелькнула мгновенно, и его снова разбудил тот же настойчивый, раздражающий звонок. Вальтер дёрнулся, с трудом открыл опухшие глаза. Голову, да и всё тело, пронзила острая, ноющая боль. С неимоверным усилием он поднялся и подошёл к телефону.       — Алло? — его голос звучал хрипло и тихо.       — Вальтер, ты на часы смотрел? Почему тебя всё ещё нет на работе?! — раздался сердитый окрик начальника. Вальтер взглянул на часы: стрелки уже перевалили за час дня. Но ехать на работу он и не собирался. Забыв о субординации, тем же хриплым шёпотом он ответил:       — Стас, меня не будет сегодня… И ближайшую неделю точно.       — С какого перепугу? Это что за семейные обстоятельства такие, а?!       — Стас, у меня… — ком подкатил к горлу. — У меня мама умерла. На том конце провода повисла тишина, а через несколько секунд голос начальника стал тише и мягче:       — Мне жаль, Вальтер. Если нужна какая-то помощь — скажи.       — Спасибо, но… Не надо. Шелленберг положил трубку и опустился в кресло. Боль в голове усилилась, на глазах снова выступили слёзы. К ней добавилась острая, жгучая боль в животе — такая, что хотелось скрутиться пополам. На ватных ногах он побрёл в ванную, выкрутил кран с кипятком до предела и, залезая в наполняющуюся ванну, закрыл глаза, чувствуя, как вода обжигает кожу.

***

      Вернулся домой Исаев быстро: мороз, ударивший по щекам, быстро отрезвил, от того и голова стала не такой тяжёлой. Мужчина наскоро сообразил, что в таком состоянии за руль он точно не сядет, поэтому стоило взять такси. Именно для этого он выбрался на проспект, где поймал машину, а вскоре и добрался до дома. Было уже достаточно поздно, на улице стемнело, но дома горел свет. Чтобы не потревожить Элю, которая находилась в комнате, мужчина ловко, как смог, прошмыгнул в ванную, а там уже и разделся, желая как можно скорее смыть с себя весь сегодняшний день. Эйфория и чувство кайфа выветрились вместе с последними остатками алкоголя в его крови, градус уже не удалял в голову, а ненависть к себе вернулась и окутала весь его разум неприятной черной пеленой. Встав под струи воды, отбивающие по телу четкий ритм, он выкрутил кран горячей воды на максимум. Вода потихоньку обжигала все его тело, доставляя болезненные ощущения, но вместе с тем и приятное облегчение. Взяв мочалку, он принялся с силой тереть свою кожу, словно желая содрать с себя всю грязь произошедшего сегодня. Как бы он не старался относиться ко всему этому исключительно как к определенному роду наркотиков, у него все равно ничего не получалось. Ненависть к своей жалкой сущности, какая без этого «наркотика» не может прожить, давала о себе знать тяжёлым ударом по голове, заставляя его все сильнее нажимать на кожу, раздирать до крови, продолжая при этом находиться под горячим прижигающим эти самые раны потоком. Он не помнил, сколько конкретно он простоял, опомнился лишь тогда, когда увидел, что вода начала смывать кровь, окрашиваясь в алый цвет. Именно тогда он и почувствовал, как по телу действительно прошлась боль, именно тогда он и схватился резкой стальной хваткой за кран и вмиг выключил воду. Тяжело вздохнув, он вышел из ванной и глянул в зеркало, которое было полностью запотевшим. Проведя рукой по стеклу, он почувствовал прохладу, что контрастом прошлась по его коже, и скривил губы, стоило ему увидеть, что на его теле появились новые, по прежнему кровоточащие раны. Ему к подобному было уже не привыкать, всё-таки такой у него образ жизни был, в котором от здорового разве что одно название, да и то язык не повернется сказать. Нацепив на себя полотенце вокруг бедер, он направился на кухню, где быстро нашел бутылку с водкой. Всё-таки дураком мужчина не был, понимал, что раны стоило бы промыть, во всяком случае, хоть немного. Потому он обдал их спиртом, чувствуя очередную волну болезненного жара. Не сказав ни слова и даже не шикнув, он разве что нахмурился, а затем поставил бутылку обратно. Решив, что перед Элей не стоило показываться в таком виде, чтобы лишних вопросов не возникало, он решил одеться: быстренько накинул на себя домашнюю рубашку и спортивные треники. В таком виде он и вернулся в спальню, где Эля сидела за какой-то книгой.       — Привет, красивая, — бросил он, вешая полотенце на крючок за дверью. — Как настроение?       — В порядке, — ответила она с улыбкой, откладывая книгу в сторону.       — Я рад, — улыбнулся он в ответ и приблизившись, накрыл ее губы своими. Хотелось понять, хотелось убедиться, что он по прежнему чувствует все то же удовольствие при поцелуях с женщинами, что он всего лишь немного болен, а не поражен на все сто процентов той чертовой болезнью. — Что читаешь?       — Да так роман один, ничего интересного.       — Прочитаешь мне вслух?       — Ты серьезно?       — Вполне, красивая, вполне. Ты даже не представляешь, как я устал, — протянул мужчина, укладываясь рядом с ней, приобнимая, и позволяя лечь ему на руку. Ее речь подобно тёплому домашнему маминому супу после тяжёлого похмелья согревала и успокаивала, давала надежду на светлое будущее и хоть немного позволяла Штирлицу отпустить все свои мысли, касательно собственно ориентации. Ему хорошо с ней, ему нравится с ней, ему не противно с ней, а для него это было самое главное.

***

      Он приехал в Наливные спустя пару дней. На самом деле, совсем не специально, не для того, чтобы с кем-то увидеться, а просто из-за того, что его многоуважаемый друг Жека любит проводить переговоры исключительно здесь, в этом месте. Пока мужчина сидел там, он то и дело искал взглядом его стройное, одетое во всякую дрянь, тело. Но нигде не видел. Абсолютно нигде. И тогда он подошёл к бармену и спросил, на месте ли Вальтер, и тот бросил одну единственную фразу:       — У него мать умерла. Именно после этой фразы мужчину словно подменили: он весь потускнел, глаз замылился, а губы скривились. Он кивнул бармену, а затем, подойдя к двери, вышел на улицу и закурил. Достав появившийся в то время первый мобильный телефон с большой антенной, он набрал своему помощнику.       — Юр, езжай щас по одному адресу, нужно человеку помочь. У него мать умерла, нужно похороны организовать, сделать все по красоте, разумеется, за наш счёт. Смогешь?       — Конечно, Максим Максимыч, все сделаю, не волнуйтесь.       — Только смотри, это очень важный человек, не обращай внимания на возможный его внешний вид, он необычным может быть.       — Я все понял, хорошо.

***

Прошло несколько часов прежде чем Юра вернулся к своему шефу и сообщил:       — Вы меня, конечно, извините, Максим Максимыч, но он меня выгнал. Сказал, что ему от вас никакие подачки не нужны. Он вообще много всего сказал, но из цензурного только это. Вообще действительно не очень приятный он был, вы правы, пьяный очень, грубый. А он вам, собственно, кто?       — Да так, считай уже, никто, — коротко ответил Исаев. А сам в голове протянул:       «вот как, значит, подачки не нужны… Ну хорошо, Вальтер, как скажешь…»       — Я к нему сам съезжу, — произнес Исаев и встал из своего кресла, направляясь к автомобилю.

***

      Все эти дни Вальтер не выходил из дома, разве что к ларьку у подъезда — за сигаретами и чем-нибудь выпить. Квартира пропиталась запахом алкоголя и табака. Сам парень выглядел измождённым и опустившимся: растянутая майка, домашние шорты, нечесаные волосы, запавшие глаза с желтоватыми белками и глубокими тенями под ними, впалые щёки. За несколько дней он не съел ничего путного — разве что закидывал в себя кусок хлеба, когда живот начинал ныть от голода. Шелленберг явно уходил в запой. Дни слились в один бесконечный, тягучий кошмар. Смутно он припоминал, что к нему заезжал Виталик, пытался поддержать, но детали утонули в алкогольном тумане. Но алкоголь не заглушал боль — он лишь вырубал сознание, а когда Шелленберг приходил в себя, волна отчаяния накатывала с новой силой. Он вернулся на кухню, закурил, запивая дым глотком обжигающей водки. Просидев минут сорок, уставившись пустым взглядом в окно и выкурив одну за другой пять сигарет, юноша решил погрузиться в кипяток — физическая боль хоть ненадолго заглушала душевную. Горячая вода наполнила ванну почти до краёв. Вальтер погрузил в неё своё тело, ставшее дряблым и бессильным. Кожа моментально покраснела, жгучие ощущения разлились по всему телу, заставляя его скривиться. Волосы мгновенно намокли и прилипли ко лбу тяжёлыми прядями. Он пролежал там, пока вода не остыла и не начала леденящим ознобом пробирать до костей. Голова была пуста, душа — изранена. Прошёл час или два — он не знал, окончательно потеряв счёт времени, да это его больше и не волновало. Он не знал, что делать дальше, как жить, не знал уже ничего… и ничего не хотел. Выбравшись из ванны и наскоро вытеревшись, он взял чистое бельё и футболку. Снова раздался звонок в дверь — громкий, назойливый, разрывающий тишину.       — Я же сказал — пошёл нахуй! — крикнул Вальтер, даже не подходя ближе. Звонок повторился раз, другой, затем сменился настойчивым стуком. Не выдержав, он подошёл и приоткрыл дверь. На пороге стоял Исаев.       — А, это ты. Извини, шлюха сегодня не работает. Я твоему подсосу уже всё сказал, — язвительно бросил юноша и захлопнул дверь. Когда перед носом мужчины закрылась дверь, а по ушам прошёлся громкий хлопок, он хмыкнул и снова нажал на кнопку дверного звонка, да, вероятно, с такой силой, что даже ему, сквозь эту самую дверь, была слышна громкая трель. Стоило нажать ещё раз, чтобы ему наконец открыли, вот только если в прошлый раз он совершенно не ожидал того, что дверь закроют, сейчас он сделал все, чтобы это предотвратить: толкнул входную дверь с такой силой, что находящийся в нетрезвом состоянии юноша вмиг упал. Мужчина вошёл внутрь и подошёл к осевшему на пол Вальтеру, а затем скептически оглядел его, пытаясь в его состоянии хоть что-то понять. От него несло спиртным за версту, причем таким неприятным запах этот был, сразу понятно было, что парень вот уже который день находился в, мягко говоря, не очень нетрезвом состоянии. Мужчина наклонился взял его за запястье и слегка встряхнул, надеясь, что хоть это небольшое действие поможет Вальтеру протрезветь, но все было тщетно: он не подавал никаких признаков трезвого состояния.       — Ну что ты, пьянь, как себя чувствуешь вообще? Нормально тебе, да? — начал Исаев совершенно спокойно, но все больше и больше его голос наполнялся холодом, на губах каплями скапливался яд, а сами они выгнулись в ледяной, устрашающий оскал. — У тебя мать сейчас в морге лежит, дай бог, ей хотя бы вскрытие сделали, не говоря уже о том, чтобы осмотреть должным образом, а ты у нас, красавец, дома валяешься, хуйней какой-то страдаешь. Он снова взял его за руку, но на этот раз куда крепче и уже куда сильнее снова встряхнул его, а затем заставил его посмотреть в глаза. В свои ледяного цвета голубые глаза, в которых сейчас, казалось, запылало пламя.       — Милый мой, а ты не ахуел? — процедил мужчина, сжав тело парня настолько сильно, что на том несомненно в скором времени появятся синяки. — Слушай меня сейчас внимательно, говорю один раз: это твоя мать, Вальтер. Самый близкий для тебя человек. Ты должен ее похоронить, чтобы ее, как сотни других людей, просто не выкинули, как какой-то мусор, — он притянул его за запястье к себе и сглотнул, сжимая челюсть и играя желваками. — Не веди себя, как животное.