22 глава.
11 января 2026 г., 21:36
Входная дверь резко распахнулась, отбросив Шелленберга назад. Через мгновение острая боль вонзилась в его запястье, а рывок отозвался в голове глухим гулом. Каждое слово Исаева било по сознанию, словно пощёчина. Вальтер и сам понимал, что опустился на самое дно, что запил, что даже не удосужился приехать ни в больницу, ни в морг. Понимал, что нужно что-то делать, но внутри был настолько разбит, опустошён и парализован страхом, что не мог пошевелиться. Всё, что говорил сейчас Максим, было правдой — и от этого становилось ещё больнее и горше.
Парень попытался вырвать руку из железной хватки, но это лишь усилило боль. Он смотрел на мужчину замутнённым, пьяным взглядом, пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Его пристыдили, как ребёнка, и в этом не было неправды. Вальтер набрал воздуха, чтобы парировать, но замер, не в силах издать ни звука. Вместо этого к горлу подкатил ком, глаза наполнились слезами, и он разрыдался — горько, безутешно, по-детски беспомощно. Свесив голову и закрыв лицо, он плакал так, что больше напоминал загнанного щенка, чем взрослого парня.
— Я не знаю, что мне делать, Макс, — тихо прошептал он сквозь всхлипы, поднимаясь с пола и наконец высвобождая руку. — Я просто… — Он не договорил, будто слова потеряли смысл, и побрёл на кухню, где взял со стола пачку сигарет и с дрожью в пальцах прикурил.
По мере того как сигарета тлела, он постепенно успокаивался. Слёзы высыхали, оставляя на щеках влажные дорожки, глаза были красными и опухшими. Он молча смотрел в одну точку, докуривая до самого фильтра, пока окурок не начал жечь пальцы. Вальтер чувствовал себя окончательно разбитым.
— Поехали в морг… — едва слышно, с болью в голосе, произнёс он, повесив голову.
Поднявшись и опираясь на стену, он на ватных ногах поплёлся в комнату, натягивая на себя свитер и штаны. Выглядел он ужасно: опухшее лицо, растрёпанные волосы, запах алкоголя и табака, отдающий от него, желтизна склер, кричащая о том, что печень сдалась. Он выглядел… жалко.
Мужчина молча наблюдал за происходящим вокруг: видел, как Вальтер начал курить, как одна за другой затяжки срывались с его губ и вместе с дымом растворялись в воздухе; видел, как он начал плакать, как голос его сорвался и становился скрипучим. Он видел, как Вальтер сломался. И так паршиво самому ему стало, так больно от осознания, что он, черт возьми, видел в нем себя. С ним все было тоже самое: он так же ломал себя, так же пытался прижечь кровоточащую рану алкоголем, курил до беспамятства, пытался делать все, чтобы забыть о том, что его матери уже нет в живых. И наверное, это и было главной причиной того, что он приехал сюда: Исаев не хочет, чтобы у Вальтера все было так же. Потому, стоило ему увидеть уже одетого в уличную одежду парня, он взял его за плечо и вручил стакан с водой, смешанной с нашатырным спиртом.
— Погоди с моргом, надо как-то тебя в божеский вид привести сначала, — ухмыльнулся Исаев. — Пей, — не терпящим отлагательств тоном проговорил Исаев и проследил за тем, чтобы тот действительно выпил все до конца.
Как и ожидалось, это, своего рода, чудодейственное средство подействовало сразу — юноша выпил его до дна, а затем побежал в туалет, где вмиг опустился на колени перед фаянсовым троном. Мужчина внимательно наблюдал за этим, готовый в случае чего прийти на помощь. Заметив, что тот закончил с очисткой организма, он помог ему подняться на ноги, придерживая за руку и отводя в ванную.
— Нужно ванную принять. Смогёшь или тебя как младенца купать нужно? — произнес он с сарказмом.
Услышав от парня что-то утвердительно-склизкое и не совсем внятное, Исаев дождался, пока в ванной зашумит вода, а сам направился на кухню — нужно было этого бедолагу чем-то накормить. Открыв холодильник и пройдясь беглым взглядом по содержимому, он тихо присвистнул:
«мышь повешенная и та поаппетитнее выглядела бы».
Однако, все ж найдя пару куриных яиц, мужчина решил сделать яичницу. Аккурат к тому времени, когда Вальтер уже вышел из душа, еда была полностью готова, а хлеб нарезан.
Тогда Исаев все так же утвердительно продолжал:
— Сядь поешь, потом поедем. Тебе сейчас силы нужны, пионер, не то грохнешься там в обморок ненароком. Мне такого счастья не надо.
Стакан, который Вальтер принял за воду, ударил в нос резким запахом нашатыря. Он поморщился и отвёл голову, но под давлением сурового взгляда и повелительного тона не стал спорить. Зажав нос, он осушил ёмкость в несколько глотков. Лицо скривилось от отвратительного вкуса, а едкий запах и послевкусие расползлись по всей ротовой полости. Буквально через минуту его начало сильно мутить. Прикрыв рот рукой, он бросился в ванную и припал к унитазу. Содрогаясь в рвотных судорогах, парень мучился, впиваясь коленями в холодную плитку.
Когда наконец стало легче, он поднялся и уставился на Максима взглядом, полным немого обвинения, будто тот пытался его не спасти, а добить. Умывшись и прополоскав рот, он молча кивнул в ответ на предложение принять душ и закрыл за собой дверь.
Хотя Вальтер мылся всего полтора часа назад, он снова залез в ванну и открыл кран с горячей водой на полную. Ему казалось, что нужно смыть не только грязь с тела, но и ту внутреннюю скверну, что въелась в душу. Он стоял под почти кипящими струями, упёршись ладонями в стену, закрыв глаза и опустив голову, чувствуя, как вода обжигает кожу.
Через пятнадцать минут Шелленберг, весь красный, с мокрыми волосами, вышел из ванной и вернулся на кухню, где уже пахло едой. На столе стояла тарелка с яичницей, рядом лежали ломтики хлеба, успевшие зачерстветь. Несмотря на то, что он не ел нормально уже несколько дней, аппетита не было.
Юноша сел на стул, откинулся на спинку и посмотрел на Исаева пустым, стеклянным взглядом.
— Почему ты со мной возишься? — тихо, почти шёпотом, прозвучал вопрос.
Он действительно не понимал, зачем Штирлиц приехал, зачем пытается привести его в чувство, зачем помогает с похоронами. С обычной игрушкой для утех так не обращаются, и поведение мужчины всерьёз сбивало Вальтера с толку. Он не отводил глаз от Максима и даже не взглянул на еду.
Мужчина стоял у стены с кружкой, полной воды, в руках и молча наблюдал за Вальтером. Однако, услышав его вопрос, поднял брови. На его на какое-то короткое мгновение застыло понятное и без слов удивление, но оно быстро сменилось привычной задумчивостью: Исаев нахмурился и скривил губы, взглядом впиваясь в юное, раскрасневшееся после ванной лицо. В целом, вопрос был слишком потянет и предсказуем — до этого Исаев действительно довольно редко проявлял какую-то заботу в отношении к Вальтеру.
Потому он сделал глоток, провел языком по нижней губе, которая от воды стала влажной и достаточно просто и открыто произнес, не желая утаивать и предавать своим словам двойных смыслов:
— Я был в похожей ситуации.
Усмешка слетела с его губ. Горькая, она будто бы сама напоминала Исаеву о том, что ситуация не просто была похожей, она была абсолютно точно такой же.
— Я бы даже сказал, в точно такой же, — он снова сделал глоток и продолжил. — У меня когда мать умерла, я че только не делал, чтобы забыть об этом. Стадия отрицания настолько затянулась, что заставляла меня пить не просыхая, курить всякую дрянь, причинять себе боль. Все, что угодно, чтобы убежать от этой мысли, чтобы спрятаться, чтобы она не догоняла. А она догоняла. Каждый раз, стоило мне войти на кухню, или в ее спальню, которая напрочь провоняла ее духами, я вновь и вновь вспоминал о ее смерти. И все начиналось с самого начала…
Пионер, — позвал он, желая, чтобы тот снова посмотрел ему в глаза. — Я не хочу, чтобы у тебя все было так же, — отчеканил Макс, желая как можно сильнее достучаться до парнишки. — Ешь, — сказал он, не дожидаясь хоть какого-то ответа на его исповедь. В конце концов, он рассказал все это не для того, чтобы сейчас выслушивать жалостливые соболезнования о том, что было уже давно позади. Исаев уместился на одном из стульев возле другой стороны стола и упёрся взглядом в юношу, который совершенно не притронулся к тарелке. — Ради всего святого, пионер, — хмыкнул мужчина и кивнул на яичницу. — Не заставляй меня тебя с ложечки кормить.
Вальтер снова поднял взгляд на мужчину и молча слушал. Он вспомнил, как однажды, в редкий момент откровения, сидя у бара в борделе, Исаев рассказывал о смерти своей матери. Парень тяжело вздохнул и снова отвел стеклянный взгляд в сторону.
— Ясно, — только и смог выдавить он на выдохе, проводя рукой по лицу и откидывая влажные пряди волос назад.
Шелленберг повернулся к столу и уставился на остывающую яичницу. Горло сжалось узлом, подступил ком. От одной мысли о еде начинало тошнить. За эти дни он наверняка сбросил не один килограмм, питаясь водкой, сигаретами и изредка заталкивая в себя кусок хлеба. Заодно он окончательно добил свой желчный — о чём красноречиво свидетельствовала желтизна склер и привычная тупая боль, которую он уже научился игнорировать.
Посмотрев на тарелку, затем на Исаева, снова на тарелку, он едва заметно дёрнул уголком рта — скорее нервный тик, чем улыбка.
Дрожащей рукой он взял кусок хлеба и отправил его в рот. Мякоть мгновенно впитала всю влагу, стало сухо, как в пустыне. Отрезав вилкой часть яичницы и соединив её с хлебом, Вальтер с трудом проглотил образовавшийся ком. Ему казалось, ещё пара кусков — и его снова вырвет. Но взгляд мужчины напротив служил немым, но убедительным стимулом.
— А я с ней даже не попрощался… — тихо, словно самому себе, произнёс он, проглатывая еду. Глаза снова наполнились влагой, и он зажмурился, сдерживая слёзы.
Медленно пережёвывая, он, не поднимая взгляда, тихо попросил:
— Налей воды, пожалуйста. — И снова отправил в себя кусок яичницы с хлебом.
Минут через двадцать, с горем пополам, с едой была закончено. Парень положил грязную тарелку в раковину и вытер рот рукавом свитера.
— Всё. Поел. Доволен? — сказал он без язвительности или злости — скорее, совершенно бесцветно. — Поехали, пожалуйста… Я хочу закончить со всем этим.
— Молодец, — коротко произнес Исаев и направился в прихожую.
Накидывая на себя тяжелое от большого количества вещей в карманах пальто, он оглянулся на Вальтера и действительно обрадовался увиденному. Удивительно, но всего от этих нескольких, казалось бы, простых вещей он уже стал похожим на человека: на его щеках появился едва заметный румянец, до этого ужасно бледная кожа стала более здорового оттенка, а сам Вальтер стал выглядеть куда приятнее.
Похлопав по карманам, проверяя, все ли на месте, мужчина подождал несколько минут, пока оденется и юноша, а затем вышел в подъезд, следя за тем, чтобы Вальтер не забыл закрыть квартиру. Человеком тот был, конечно, уже взрослым, однако даже такой в его состоянии мог стать рассеянным и забывчивым, а потому лишний раз проверить не помешало.
***
Морг встретил их пробирающим до костей холодом, темным помещением, освещённым несколькими большими лампами, одна из которых постоянно мигала, а так же склизким смрадом, что ударял по ноздрям. Благодаря нескольким купюрам, врученным работнику, с ними обошлись как можно мягче: проводили их в нужную комнату, спросили, как они себя чувствуют и готовы ли они к увиденному и даже предложили стакан воды; такая смена настроения до этого достаточно агрессивно настроенных работников совсем не удивила Исаева — все же деньги всегда и везде делали свое дело. Когда белую ткань, каким женщина была накрыта, отогнули, и перед ними открылось ее с закрытыми глазами лицо, мужчина молча сглотнул и глянул на Вальтера, пытаясь убедиться в том, нормально ли тот себя чувствует. Говорить что-то не спешил, понимал, насколько серьезной была данная ситуация и насколько легко было ее испортить. От запаха в мрачном, тусклом и леденяще холодном помещении Вальтера начало подташнивать. Всё вокруг давило: стены будто сдвигались, потолок опускался, а пол поднимался. На него накатил приступ лёгкой паники, сродни клаустрофобии. Он не смотрел в лица работникам морга, не отвечал на вопросы, лишь изредка кивая. Он понимал, что не готов к тому, что увидит, и боялся своей собственной реакции. Единственное, чего он хотел, — чтобы всё это оказалось дурным сном. Чтобы проснуться в своей постели, услышать, как на кухне пахнет едой, и увидеть за окном солнце. Чтобы всё было как раньше. Чтобы мама была жива. Больше ему в этой жизни ничего не было нужно. Они вошли в комнату с серым металлическим холодильником, где покоились десятки таких же безжизненных, холодных и бледных тел. Чьи-то родители, друзья, дети, бабушки и дедушки… Посреди помещения стояли высокие столы, почти пустые. Лишь на одном из них лежало тело, накрытое белой простынёй. Шелленберг зарылся носом в воротник куртки, не в силах привыкнуть к едкому, разъедающему запаху смерти с примесью аммиака. Когда патологоанатом откинул ткань, Вальтер замер. На столе лежала его мама. Его любимая, родная мама. Её глаза уже не сияли той добротой, что он помнил, — они были закрыты и ввалились. Кожа казалась сухой и неестественно синеватой, не мягкой и нежной, как прежде. Губы ссохлись в тонкую линию, волосы были зачёсаны назад. У Шелленберга перехватило дыхание, внутри всё рухнуло. Он не верил и не хотел верить. Он не мог поверить. Да, он всё понимал, но до последнего надеялся, что это мираж, видение. Но нет — вот она, холодная и мёртвая, на таком же холодном металлическом столе, в этой ужасной, бездушной комнате. Парень сорвался с места и выбежал из морга на улицу, упираясь ладонями в шершавую стену здания. Его скрутило пополам, и всё, что он съел меньше часа назад, вырвалось наружу. Помучвшись несколько минут в сухих спазмах, он отполз от входа и рухнул на асфальт. Ему было неважно, что он холодный, мокрый и грязный — сейчас это волновало его в последнюю очередь. Опустив голову между колен, он вцепился пальцами в волосы, спутывая их. По щекам текли слёзы — солёные, жгучие, они скатывались с подбородка и падали на землю. Сейчас внутри него всё оборвалось окончательно. Тело пробирала дрожь, хотя внутри полыхало, будто там разожгли костёр. Всё болело, душило, рвало на части. Шелленберг не знал, что делать и куда деться, и потому просто сидел и горько, безнадёжно плакал. Реакция Вальтера была вполне ожидаемой, пусть для многих очень неправильной, но для Исаева слишком понятной. Он и не стал ничего ему говорить, как-то удерживать, силой заставлять находиться рядом. Он лишь взглядом проводил его быстро удаляющуюся спину и молча вздохнул, словно говоря самому себе: «этого стоило ожидать, Исаев». Мигающая лампа загудела, а стоящий рядом мужик противно засмеялся. Не известно, был ли он больным, но смех его больше напоминал кашель, хриплым был, склизким и таким противным. — Слабые нынче сосунки пошли, уже от жмуриков бегают, как от хрен его пойми чего, — саркастично хмыкнул мужик и пару раз хлопнул руками друг о друга, словно подтверждая этим действием свою правоту. — Я вам деньги плачу не для того, чтобы вы здесь выебывались, — сухо ответил Исаев а затем продолжил с явной угрозой в голосе. — Если что-то такое при парне спизданешь, в следующий раз вместо этой женщины ляжешь. Ты меня услышал? — Да, — прохрипел мужик явно испуганный за свою жизнь. После этих слов он вышел из этой ледяной комнаты, а затем и вовсе из здания, где быстро нашел Вальтера сидящим на асфальте. По его внешнему виду все было понятно и без слов, и Исаев, честно говоря, испытывал к нему слишком сильную человеческую жалость. От одного понимания того, что мог чувствовать сейчас этот парень внутри мужчины все сжималось, меж ребер вставало колом и не позволяло дышать. Тронув рукой плечо пионера, мужчина пожал плечами, а затем и сам сел на асфальт рядом. Плевать уже было на то, что возможно они испачкаются, сейчас свой внешний вид бандита совершенно не волновал. — Именно поэтому я и хотел предложить, чтобы со всей этой грязной работой я разобрался сам, а ты бы пришел исключительно на прощание и красивые похороны, — произнес мужчина, доставая пачку сигарет и закуривая одну из лежащих внутри. — Покури, пионер, легче станет. — взяв вторую сигарету, он совсем чуть-чуть толкнул Вальтера, чтобы тот прекратил себя мучить и поднял наконец голову. — Тебе сейчас надо куда-то перевести свое внимание, покури, — продолжил он громче, чеканя каждое слово. Вальтер посмотрел на Максима и принял от него сигарету. Закурив, он сделал глубокую, почти болезненную затяжку, позволяя дыму заполнить лёгкие до самого дна, проникнуть в каждую складку, каждый уголок. Вместе с клубящимся дымом он будто выпускал наружу сдавленную боль. Докурив, он сжал окурок в ладони, чувствуя, как тот обжигает кожу. Ожог останется, но он даже не моргнул. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутую солёную плёнку, ладонь горела. Шелленберг тяжело вздохнул и уставился вдаль, в ночную темноту, едва рассекаемую мигающим светом старого фонаря. — Я не могу поверить… Там будто не она лежит… — тихо произнёс он, поворачиваясь к Исаеву. — Я не знаю, что делать дальше. Посидев ещё минуту в полной тишине, он окончательно пришёл в себя и поднялся. На ватных ногах побрёл к машине. Ему отчаянно хотелось домой — спать, лечь в тёплую постель и уснуть в надежде, что утро принесёт хоть какую-то ясность. Не зря говорят: утро вечера мудренее. — Подкинешь меня домой?***
— Заходить уж не буду, возвращаться плохая примета, — произнес Исаев достаточно мягким тоном, когда остановился возле подъезда Вальтера. — По поводу похорон не переживай, я сам все устрою. Как только все будет более менее готово, я позвоню тебе, ну, или приеду, посмотрим. Улыбнувшись ему на прощание и проследив за тем, как юноша выходит из машины, как приближается к подъездной двери, как открывает ее и скрывается за ней, он пару раз побарабанил кончиками пальцев по кожаной обивке руля, а затем вырулил со двора, направляясь к своему дому.***
— Да, Федь, нужно будет съездить к Никифоровым и договориться, чтобы они снизили цену на поставку своего вина, — Исаев вот уже на протяжении нескольких минут разговаривал по телефону со своим помощником, пытаясь объяснить ему, что конкретно тому предстоит сегодня сделать. — Насчёт похорон что? Да с ними я сам разберусь, не забивай этим голову. Ты главное с Глебыча стряси нужное, чтобы он не борзел там! После этих слов мужчина поднял глаза на вошедшего в его кабинет Жеку и кивнул ему в качестве приветствия, и выслушав ещё пару слов со стороны Феди прежде, чем окончательно положить трубку. — Чё за похороны, кто сдохнуть успел? — в своей привычной саркастичной манере Жека не отличался даже тогда, когда говорил про столь страшные вещи. — Да так, пацанёнку одному помогаю. — Че за пацанёнок? — Евген уместился на столешнице друга и снова глянул ему в лицо. — Считай, друг мой. У него мать умерла, а я. ну ты помнишь, что со мной было тогда? — Конечно помню, я тогда тебя сам вытаскивал! — Ну вот, а я не хочу, чтобы у этого пионера так же было. — Добрый ты, Штирлиц, даже слишком, — хмыкнул Жека. — Да иди ты, — в тон ему парировал Исаев и, глянув на часы, понял, что ему уже пора в агенство ритуальных услуг, нужно было все сделать красиво, чтобы никто, а особенно Вальтер не смогли упрекнуть его в том, что он поскупился, организовывая похороны. Накинув на себя пальто, он вышел из кабинета, оставляя его одного. Демидов не долго думая, решил сделать нечто интересное. Конкретно сейчас, он подумал, что было бы неплохо пустить в газеты новость о том, что его величество Штирлиц помогает бедному человеку. Разумеется, он мало что знал о том парне, которому друг помогал, а потому решил немного приукрасить. Имён не называл, во-первых, потому что и сам не знал, а во-вторых, потому что действительно не хотел, чтобы что-то о том парне было известно. В конце концов, все внимание читателя должно было быть сконцентрировано на Максе.***
Прошло несколько дней, прежде чем Штирлиц наконец разобрался с некоторыми моментами, связанными с похоронами: выбрал нужный гроб, памятник, оградку, за все заплатил. Оставалось только выбрать дату, когда Вальтеру будет удобно. Именно для этого мужчина и приехал к нему, вошёл в подъезд, ибо тот был открыт благодаря выходившим из него жильцам, и позвонил в дверной звонок. Каково же было удивление Исаева, когда вместо приветствия и хоть какой-то благодарности, в его лицо грубо швырнули газету, а затем просто закрыли дверь. На главной странице была видна его фотография и одна единственная, но такая кричащая надпись:«Помогает бедной сиротке! герой заслуживает уважения и вашего внимания! Читайте здесь и сейчас!».
Тогда у него внутри все закипело от злости, он ударил по двери вновь и, не дождавшись ответа от Вальтера, прошипел: — Я его убью.***
На самом деле не было ни малейшего сомнения в том, что это был действительно Жека. Потому что только он знал обо всем, только с ним Исаев делился, как с самым обычным и таким настоящим другом. Кто ж знал, что друг окажется таким уродом и так погано все выставит. Он приехал к нему в квартиру, позвонил в дверь и, увидев, что ему открыли, показал ему газету, буквально ткнув ей ему в лицо. — Это что? — металлически отчеканил Макс. — Нравится? — как всегда радостно и саркастично хмыкнул Жека, чем выбесил мужчину ещё сильнее. — Чтобы сегодня же избавился от всех копий, ты меня понял? — взяв его за грудки, мужчина встряхнул его и зло посмотрел ему в глаза. — Да ты чё, Исаев, ты ж герой! Пусть все знают! Ты вообще представляешь какая эта ахуенная реклама?! Да про нас говорить будут! К нам люди потянутся! Не выдержав, Исаев ударил друга кулаком по лицу и повторил все те же слова, но только громче: — У тебя есть несколько часов, чтобы избавиться от этой хуйни. Ты меня понял, сука?! — он несдержанно пнул его, даже не смотря на то, что тот по прежнему являлся его другом. — Ну ты и дурак, Штирлиц! Такой шанс просрать это ж надо! — засмеялся Жека, зажимая нос рукой, но было бесполезно что-либо говорить, Исаев уже вышел из его квартиры и направился в другую, в ту, где его уже успели возненавидеть и в ту, куда он рвался больше всего, дабы объясниться. Снова поднявшись на нужный этаж, он сначала позвонил в звонок, а затем пару раз ударил по самой двери. Когда ему никто не открыл, он с надеждой на хоть какой-то разговор произнес: — Открой, надо поговорить!
