Name's Fisher 2

      Уже на следующий день его навестил присланный из полицейского подразделения чистильщик. Совсем неопытный юнец, только выпустившийся из академии и толком не знакомый с деятельностью констебля, он представлял из себя обузу, нежели надёжного напарника. Лоуренс этому был крайне недоволен, однако кого интересовало его мнение? На лучшее теперь он попросту не мог рассчитывать. Однако даже в этом юноше он, вопреки своему разочарованию, сумел определить для себя преимущества, радуясь тому, что тот был ещё полон энтузиазма, извечно трезв и чертовски наивен. Последнее попросту нельзя было списывать со счетов, воспользовавшись в качестве собственного козыря в поиске необходимых записей в архивах полиции. Что юноша с воодушевлением принялся исполнять.       День за днём Лоуренс порывался зайти дальше, покидал рабочее место, стараясь сбежать от бумаг и докучливого констебля, что липнул к нему с массой интересующих вопросов, и думал, представляя. Вспоминал места, где были найдены тела жертв, посещал некоторые из них и, вдосталь насмотревшись, уходил в раздумьях. Трупы находили в разных уголках Бирмингема, последний раз обнаружили работяги в Гэндсуорте, в подземных коммуникациях заводских сооружений. Пролежал он в сырости и слякоти не меньше суток, оставленный тамошним обывателям на съедение. Отличительные характеристики отсутствовали, всё было как обычно — мужчина, его голова и внутренние органы отсутствовали, из одежды брюки, минимальное количество крови. Жертв, определённо, переносили. Но где совершалось убийство?       Он повторял одни и те же вопросы, копался в воспоминаниях, пытался найти связь между локациями и вероятным временем смерти. Почти ежемесячно, примерно в один и тот же день, если судить по доступным сведениям, что подводили его к мысли об упорядоченной системе, запланированных действиях и методическому подходу в выборе жертв. Не спонтанное убийство, а, скорее, наблюдение, подбор… вновь подбор. Каковы были критерии? Кто входил в список? Почему отсутствовала голова? Потому что новое тело…       Лоуренс подорвался с кресла и принялся потирать лицо, словно смахивал сонливость, расхаживая в кабинете вокруг письменного стола. Вновь он думал о нём, как о потенциальном убийце. Вновь хватался за эту мысль, старательно отрицая её, отталкиваясь от обратного, лишь с одной целью — не верить. Не рушить то, что между ними сформировалось за такой непродолжительный срок. За столь стремительно пролетевшую неделю.       Кто-то осторожно коснулся его плеча — он резко отпрянул и, опустив руки, вгляделся в лицо визитёра.       — Тише-тише, это я, — успокоил его Фишер, выставив перед собой руки в успокаивающем жесте.       — Ты иногда так тихо ходишь, словно подкрадываешься… — вздохнул Лоуренс. — Как ты прошёл мимо остальных?       — Все разошлись. Ты остался один в морге, — Фишер пожал плечами. — Гилберт наведывался к тебе?       — Гилберт? — удивился Джонсон, пытаясь вспомнить человека с подобным именем.       — Ну, этот юный констебль. Он так зачастил. Ещё пара визитов — и я начну ревновать, — Фишер неловко усмехнулся и, сложив руки на груди, присел на край тумбочки с полным хирургических инструментов подносом.       — Это лишнее. Он здесь по делу, — скупо ответил Лоуренс и подошёл к письменному столу, заваленному бумагами.       Глянул на раскинутые отчёты. Судорожно сгребать их в одну кучу стало бы подозрительным действием, насторожившим Фишера, оттого он принялся неспешно собирать их в аккуратную стопочку, всем своим видом показывая, что наводит порядок.       — Ты уже освободился? — бросил он, чувствуя на себе внимательный взгляд.       — Да, там только дежурные остались. А что за дело?       — Пересматривает старые отчёты по делу Потрошителя, — тактично ответил Лоуренс, частично избежав правды.       — И ты ему помогаешь?       — Я выполняю свою работу, — он глянул на Фишера, стараясь сохранить невозмутимый вид. Тот лишь неопределённо хмыкнул и скучающе опустил глаза в пол.       С первого дня испытательного срока они не обговаривали всех нюансов его деятельности. В пределах домашних стен тешились взаимным покоем, а на службе занимались каждый своим делом. Фишер первое время не заглядывал в морг, но стоило ему единожды пересечься с юным Гилбертом Эвансом, вышедшим из подвального помещения, как у него внезапно проявился интерес к прослывшему безымянным доктору в рабочее время. Это не могло не вызвать любопытство у коллег, однако те лишних вопросов не задавали. Только Оскар периодически бросал недвусмысленные взгляды, успевшие Джонсону вдоволь опостылеть.       Лоуренс собрал отчёты в стопочку и в гнетущем молчании положил их в выдвижной ящик стола, закрыв на ключ. Изредка он поглядывал на Фишера, вглядывался в лицо, наблюдал за реакцией, однако тот как был отрешён, так и остался. Может, я зря тебя подозреваю? А может, ты только притворяешься спокойным, чтобы отвести подозрения? За последнюю неделю не было больше странных перемен в твоём поведении. Ты был излишне тактичен и нежен, не так властен, но всё ещё решительно настроен на помощь. Что это такое в конце концов? Не бойся меня, но будь осторожен? Ты это мне хочешь вдолбить? Ещё и эта совместная жизнь в твоих апартаментах… Чувствую себя загнанным в угол. Ни шагу вперёд, ни шагу назад. Только на работе есть возможность вырваться, была, по крайней мере, пока этот Гилберт, или как его там, не объявился. Чёрт, одни сплошные ограничения, вот только как долго это всё протянется…       — Как там Эшли? Наша последняя встреча с ней закончилась не на весёлой ноте, — внезапно поинтересовался он, желая разрядить повисшее в воздухе напряжение.       — О, у неё всё неплохо. Я, конечно, не знаю всех последних новостей её деятельности, однако жалоб не поступало.       — Про Моррисонов ничего не известно?       — Всё стабильно. Дела и домашние хлопоты. А вот насчёт Тодда я ничего не знаю. И хватит заговаривать мне зубы, поехали домой, — Фишер отлип от тумбочки и, подойдя к Лоуренсу, взял его за руки.       Джонсон вздохнул, глядя на возлюбленного. Его глаза прояснились, отдав голубизной. Не лёд, не талый снег, а спокойный глубокий океан. Одеяло, в которое хотелось завернуться с головой и укрыться от всего мира. Он неосознанно улыбнулся, в который раз предавшись чувствам. Декабрь был бесснежным, тихим и не хладным, но холод явственно исходил от людей. Сочился из уст, осязался телом, неприятно поднимал волоски вдоль хребта и на предплечьях, а стоило Фишеру коснуться этих мест мраморными пальцами, как небывалое тепло окутывало его, спасая от всех.       И вновь ему захотелось сбежать от этой защиты и опеки, от этой излишней заботы и трепетного внимания, от этой… слабости.       В карете они неотрывно глядели друг на друга. Размышляли. Обменивались невербальными сигналами, изредка выползая из теней в тусклом свете мелькающих за окном газовых фонарей. В такие моменты истома сменялась загадочностью, в глазах вспыхивали искристые огоньки, некое желание, угасающее в темноте, словно дикий зверь в кустистых зарослях перед нападением на добычу. Первым не выдержал Фишер. Рука коснулась ворота плаща и расстегнула его, пальцы скользнули к шее, оголив не видимый глазу участок в месте сочленения тела с головой, расслабили галстук и открыли ложбинку меж ключиц. Он немного поддался вперёд, ближе к возлюбленному, и, стянув перчатку, накрыл ладонью его торчащее из-под полов пальто колено. Лоуренс непроизвольно напрягся, ощутив осторожное поглаживание, поднимающееся выше вдоль внутренней поверхности бедра, но опускать взгляд и уж тем более уводить его не стал, продолжая настороженно глядеть на Фишера.       Тот кротко улыбнулся, всем видом прося его расслабиться. Одна пуговица осталась расстёгнутой, следом за ней другая. Он коснулся пряжки ремня, но спешить с дальнейшими действиями не стал — кончиками пальцев спустился к паху, накрыл его, чуть надавив. Лоуренс вдохнул через стиснутые зубы. Он перестал считать фонари, лишь ловил их отблеск в томных глазах визави, что становился с каждым разом напористей и требовательней.       Внутри Джонсону безусловно хотелось попробовать нечто новое, но этикет и данное ему от рождения воспитание пресекали любые попытки содомии. Оттого он усилием воли подавил в себе желание сползти по сидению ниже, навстречу Фишеру, мечтая о скором прибытии в апартаменты, и перехватил его ладонь, поднеся её тыльной стороной к своим губам. Фишер заинтересованно наклонил голову в бок и, когда Лоуренс коснулся костяшек длинных пальцев, попытался вырвать кисть из его рук, но столкнулся с ощутимым сопротивлением. Лоуренс сильнее сжал его и хитро ухмыльнулся, вызывающе дёрнув бровями. В нём вновь появилось прежнее желание отыграться за то утро…       Стоило карете остановиться у знакомого здания, как они оба выскочили из экипажа и, наспех отплатив кучеру гинеей и не затребовав сдачи, вбежали в дом. Лоуренс захлопнул дверь, закрыл её на ключ и, обернувшись к возлюбленному, неистово прильнул к нему. Верхняя одежда упала на пол, как ненужное тряпьё, они едва переставляли ноги, заплетаясь в вещах и направляясь в гостиную. Руки пьяно извивались, заползали под рубашки, обвивали шеи, словно змеи, пальцы путались в волосах. Лоуренс оторвался от Фишера с целью сделать вдох и заприметил странные перемены в выражении его лица — он был хмур как никогда и с некой брезгливостью смотрел в сторону. Собираясь проследить за его взглядом, Лоуренс оглянулся, однако вновь оказался заключён в терпко-сладкие объятия, после которых в его уста было озвучено предложение подняться в спальню.       Он даже не успел отреагировать, кивнув в согласии или озвучив как таковое, как Фишер, держа его за руку, повёл их наверх. Ступенька за ступенькой, резкими, небрежными шагами, едва ли не вприпрыжку, они миновали лестницу и вбежали в покои, где нетерпение вновь сменилось пылкостью.       Фишер подвёл Лоуренса к кровати, усадил его, мягко толкнув на постель, и расположился сверху. Обхватил руками лицо и принялся беспорядочно покрывать поцелуями. Лоуренс чувствовал, как следы грима остаются на коже, как приятно её холодят эти касания, ласка и дыхание. Мятный аромат, смешанный с хвойным от одеколона, окунал его в вихрь томления, подначивая снять как можно скорее одежду с Фишера и продолжить вдыхать его, теряться в нём. Неконтролируемое, неподвластное разуму чувство вновь и вновь охватывало его, стоило ему коснуться обнажённого тела возлюбленного, провести ладонью по его очертаниям, исследовать каждый контур, как нарочно, так и невзначай соприкоснувшись свободным участком кожи. Он отклонился немного назад, спиной упираясь в изголовье, для удобства Фишера и, привлекая его к себе, жадно поцеловал.       Ладони Фишера, слегка тёплые от предвкушения, скользнули по торсу, задержались на рёберной дуге, будто вырисовывая невидимый узор, затем опустились ниже. Пальцы провели вдоль линии роста волос, обвели выступающие контуры тазовых костей, едва касаясь кожи, — движение, похожее на танцующее пламя, то отступающее, то вновь лижущее воздух. Лоуренс почувствовал, как Фишер сократил расстояние между ними, вжавшись пахом в его низ живота, и неспешно впустил его внутрь. Протяжный стон сорвался с его уст, растворившись в тишине комнаты. Плечо на мгновение сжала ладонь — крепко, почти до боли, — затем пальцы разжались, поползли вверх, к холке, обвили шею, в то время как другая рука укоренилась на бедре, впиваясь ногтями в кожу.       Спальня тонула в полумраке, словно стыдливо пряча их от самих себя. Лишь узкая полоса лунного света, пробившаяся сквозь щель между шторой и стеной, серебристым клинком легла на лицо Фишера, подчеркнув резкие скулы и тень редких ресниц, падающих на щёки. В этом призрачном освещении его черты казались высеченными из мрамора, аристократически холодными, пока Лоуренс не ловил его взгляд. Тогда маска строгости таяла, открывая взор, полный немого желания, с дрожью отчаяния на дне, и ту самую улыбку — хрупкую, как первый ледок на водной глади, осторожную и бесконечно мягкую. Она обволакивала его теплом, заставляя забыть о тревогах.       Лоуренс потянулся к его шее, губы скользнули вдоль линии стежков, касаясь их поочерёдно, так осторожно и невесомо, словно читая шёпотом страницы давно забытой книги. Каждый поцелуй будил под кожей мелкую дрожь, заставляя мышцы играть рельефами, как клавиши под пальцами пианиста. Внезапно Фишер замер, тело сжалось тугой пружиной, и Лоуренс услышал у своего уха сдавленный смешок — звук, похожий на лопнувший мыльный пузырь. Отстранившись, он встретил улыбающиеся глаза, смущённо отведённые в сторону, и всё понял без слов. Ответил поцелуем в уголок рта, где ещё дрожал смех. Речи и правда были излишни: трепет пальцев, сплетённые в темноте тела, доверие, с которым Фишер открывался ему, говорили громче любых красноречивых фраз, связанных в замысловатые, всё усложняющие и никому ненужные диалоги.       Когда Фишер наконец обвил его руками, прижав к себе так, что границы их тел стёрлись, Лоуренс позволил себе расслабиться. Его сознание, убаюканное тихими вздохами возлюбленного, начало погружаться в тягучий и сладкий сон. Последнее, что он запомнил — тепло на своей груди, вес чужого лба, прильнувшего к ключице, и тишину, в которой даже луна затаила дыхание.

***

      Едва дыхание Джонсона, мягкое и глубокое, растворилось в ночной тиши, Фишер с кротким вздохом оторвался от него и примостился на краю постели, боясь нарушить хрупкую гармонию сна. В полумраке, подсвеченном жемчужным сиянием полумесяца, лик Лоуренса был совершенным и в то же время столь беззащитным, что он не смог воспротивиться возникшей слабости. Ладонь сама потянулась к нему: тыльная сторона указательного пальца скользнула по скуле едва ощутимо, словно крыло мотылька, задевающее лепесток.       Фишер осторожно убрал волосы, рассыпавшиеся по его лбу шёлковыми нитями. Укрывая Лоуренса одеялом, он на мгновение замер, впитывая зыбкое тепло кожи сквозь ткань, будто пытался сохранить его в ладонях, холодных и сухих.       Спящий Джонсон был иным — без брони сарказма, без тени задумчивости, что густой дымкой оплетала его, делая порой недоступным, как в далёкие времена. Его уязвимость, обнажённая как весенний побег, пронзила Фишера острее любого слова. В груди что-то дрогнуло, растеклось золотыми струями по жилам, растапливая годами копившийся лёд.       — Какая драма! А сколько трепета вложено. Признаться честно, меня бы вырвало тут, да жаль, тело не позволяет…       Он глянул на источник голоса: вальяжно рассевшийся на пуфе, с широко разведёнными ногами, раскинутыми руками по обе стороны столешницы трельяжа, Сал волком взирал на него. Два глаза хищно мерцали в густой тени голубенькими вспышками, не предвещая ничего хорошего.       Фишер нахмурился. Внезапное появление поганца не удивляло, наоборот, настораживало, прогоняя былое тепло из груди и сжимая нутро в цепких ледяных тисках, так и твердя ему: убежать во второй раз не удастся. Уголки рта Сала довольно поползли кверху, изуродовав своей кривизной и без того жуткую физиономию.       — Не бойся, я не смотрел на ваши прелюбодеяния, — он издал полный презрительной надменности смешок. — Уже на пятой минуте мне стало плохо и я решил не мешать, чем выполнил условия недельного уговора. И теперь жду этого же и от тебя.       Фишер посмотрел на Лоуренса. Говорить вслух стало бы опрометчиво и рискованно — он не хотел тревожить его сон, однако и отмалчиваться было нельзя. Сал не любил, когда его игнорировали, оставляя без должного внимания, так же, как и не любил оказанное в его адрес сопротивление. И Фишер это остро ощутил, когда тень бесцеремонно схватила его за подбородок, обращая взор на себя.       — Юнец, я здесь, а не там, — Сал кивнул в сторону Джонсона, — и я напоминаю тебе о нашем уговоре. Отдавай тело.       Голос его, бывший доселе насмешливым, внезапно огрубел, преисполнившись нетерпением. Фишер понимал, что обмен неизбежен и Сал так или иначе получит своё, однако внутри что-то отчаянно противилось, не желая прогибаться под давление его другой личины. Сал насупился, сильнее сжав нижнюю челюсть.       — Что значит «нет»? — рыкнул он, ударившись лбом с ним. Глаза его округлились и загорелись пуще прежнего от переполняющей злобы. — Я неделю терпел ваши выходки, хотя мог давно это всё уничтожить. А ты смеешь мне перечить, идиота кусок? Что ты вообще о себе возомнил? Что ты вообще можешь? Жалкий, слабый, бесхребетный червяк, уподобившийся не менее противным созданиям. Да если бы не я, ты бы давно сгнил, смешался с землёй, став для неё удобрением. Я нас вытащил из этого дерьма, я нашёл нам крышу над головой, нашёл это тело, которое так возбуждает этого ублюдка, чтобы в итоге он нас имел в задницу?! Да я бы никогда и никому не позволил это сделать с собой. А ты так беззастенчиво отдаёшься ему, самозабвенно скачешь на нём, как на лошади, и просишь не останавливаться. Какое же ты ничтожество. Обычная подзаборная шлюха.       Каждое сказанное им слово было что новая пощёчина — хлестало по лицу, вдавливая в грязь. Вдоль хребта предательски засвербело, поднимаясь кверху, зябкое касание воздуха опалило кожу на затылке, сократились мышцы шеи. Чувство нарастающей паники накатывало волнами, не оставляя шансов на спасение, пока вовсе не поглотило его, отправив в провал.

***

      Сал довольно застонал, потягиваясь на месте. Долгожданное ощущение свободы растекалось сладкой негой по всему телу, что, казалось, успело окаменеть за столь непродолжительный срок. Он прогнулся в пояснице, напряг и расслабил руки, вытянул ноги во всю длину и потянулся к ним, пальцами касаясь кончиков стоп. Какой же Фишер был всё-таки рохля. Неподвижный, медлительный, не умеющий ухаживать за собой как следует — вечно жалеющий себя, когда стоило дать хороший пинок под зад и пуститься в пляс. Впрочем, повторять это было бесполезно — чрезмерно он был упёрт и глуп, чтобы понять…       Поверхностный вздох отвлёк его на себя — Сал глянул на Ларри. Он спал на его половине кровати, он носил его одежду, он использовал его парфюм, — Фишер отдал Джонсону все его вещи, даже не поинтересовавшись его мнением! Не спросив его разрешения, чёрт побери! А ведь это имело смысл, и не малый.       Сал фыркнул. Материальные блага — наименьшее, о чём он должен был думать сейчас, когда вокруг творилась чертовщина. Недельное отсутствие его персоны в обществе — вот беда, которую следовало решить безотлагательно. Его планы и намерения, цели и мотивы, действия, что мир созерцал, следя за газетными полосами с громкими заголовками, необходимо было вновь воплотить. А кто это сделает, если не он? Трэвис, который так зависим от мнения своего отца? Или Эшли, которая дальше наркоторговли себя не видит? Слабаки…       Раздосадованно цокнув языком, он поднялся с постели и, подойдя к зеркалу, принялся оценивающе разглядывать собственное отражение. Нагой, статный, величавый. Обладатель прекраснейшего тела, сильнейшее создание, умнейшее существо и просто гений. Сал боготворил себя, ибо не было ему равных. Что есть чувства? Мимолётный бред тех, кто не способен вынести тяжести абсолютного знания. Истина же была проста: вселенная изгибалась вокруг него, как река вокруг скалы. А скалам неведомы сомнения.       Он расправил плечи, напряг мышцы торса, горделиво поднял голову, и, прикусив нижнюю губу, самодовольно ухмыльнулся. Нет никого лучше — он лучший!       — Как жаль, что этикет вынуждает носить одежду. Я бы такое творение под тряпками прятать не стал, — скучающе вздохнул он, схватил с трельяжа салфетку и, стирая с лица отвратительный грим, который ему изрядно докучал, направился в сторону платяного шкафа.       Вновь его встретил порядок — вещь на вещи, пиджак к пиджаку, сложенные рубашки. Он недовольно скривил рот, окинув всё это убранство брезгливым взглядом, и швырнул на пол грязную салфетку. Фишер успел разделить их одежду и чего ради? Не ради их совместного удобства, а ради Ларри, чтобы тот долго не думал над выбором и мог взять то, что хотел. А хотел он одежду, которую заказывал, покупал и носил Сал — дорогую, красиво обшитую, с разрезными вытачками для подчёркивания стана и стройности, металлизированной тесьмой и строчками из золотых нитей. Он покачал головой, издал горький смешок и наспех оделся в то, в чём вчера ходил Джонсон. Только верхние пуговицы на рубашке не застегнул и галстук не завязал. Выхватил из дальнего угла припрятанную трость, покрутил её между пальцев и, недолго поразмыслив по поводу необходимости её наличия в его арсенале, положил на место, отдав предпочтение доброму кольту. Надёжно спрятанный футляр в нижнем ящике под ворохом исподнего ожидал его. Без лишних прелюдий и этого чёртового томительного предвкушения он распахнул коробку и схватил оружие; проверил комплектацию, зарядил и вложил в самодельную набедренную кобуру, которая ловко обхватила его бедро. До мастерской количества необходимых зарядов было более чем достаточно. Впрочем, перестрелок у него в планах и не было.       Он спрятал футляр, разложив всё по местам, и, подойдя к кровати, посмотрел на Лоуренса. Голодным взглядом скользнул по выступающим под слоем одеяла контурам тела, гортанно прорычал и хмыкнул. Когда-то он хотел забрать его тело себе, когда оно было идеальным по его меркам. Но сама мысль, что это был Джонсон, нет, что это был его Джонсон, останавливала. Физический аспект, несомненно, радовал Сала, но голова тоже была необходима и не только как физический объект. Его идеи, его взгляды, размышления и былой цинизм, приправленный аморальной перчинкой, физикой назвать было нельзя — это была философия! Которую Сал активно развивал.       Он ухмыльнулся, наклонился к уху Лоуренса и провёл по нему языком.       — Я тебя ненавижу, mon cher… — хрипло прошептал он. — Но я никогда тебя не убью. Никогда. И у этого есть одна веская причина: за тобой интересно наблюдать и, в отличие от обычных крыс, с тобой можно вытворять всякие всячины. Ты особенный индивидуум, да-да, особенный. А теперь мне надо бежать, хе-хе. Великие дела ждут героя ночи!       Он резко и грубовато поцеловал Джонсона в ухо и под неразборчивое мычание оставил мужчину одного. На первый этаж спустился быстро, на заднице скатившись по перилам, и, схватив с вешалки кашемировое пальто, выскочил на улицу. За пределами каменных стен цивильного дома было относительно спокойно. Центр умиротворённо спал, вокруг держалась блаженная тишина, которую рушил отдалённый лязг заводских станков со стороны промышленных районов, где по ночам во всю трудились матёрые работнички на благо общего криминального дела. В срамных переулках же можно было наткнуться на грязных шавок, едва сводящих концы с концами. Они в свою очередь не вызывали в нём ничего: ни злобы, ни отвращения, ни тем более жалости. Довольствующиеся малым, благоговейно принимающие дары судьбы, если те ещё можно было назвать дарами, неприкаянные существа.       Путь его в мастерскую всегда прокладывался через один и тот же излюбленный паб, «Пойло Райли», в котором всегда можно было найти отборнейшее пойло и отборнейших отморозков. С некоторыми из них иногда становился возможным обмен мыслями после пропущенных пяти стопок. О великие философы, размышлять эти люди любили так же, как и размахивать кулаками после услышанного в свой адрес несогласия. А это зрелище было поинтереснее всякого спектакля в театре.       Сал дёрнул за ручку и нехотя пнул дверь, открывая себе путь в заведение. Сидящие за столом все до единого напряглись при виде его персоны. Однажды полезшие на рожон, посчитавшие его чужаком, а ныне боявшиеся как огня, зыркали на него и старались не издавать лишнего шума под звук тихонечко играющего граммофона. Сал окинул их всех равнодушным взглядом. Узколобый Чак потёр культю на руке, грязнуля Фил сильнее стиснул челюсти с оставшейся парой-тройкой зубов на каждой, приматоподобный громила Гюнтер накрыл шрам, украсивший его левую щеку и отсутствующий глаз, а Фрэнк, единожды случайно попавшийся под руку и получивший хороший удар в голову, так и вовсе старался слиться со стеной. Он их знал. Он их помнил. И он гордился тем, что дал возможность и им запомнить его как следует.       Сал подошёл к барной стойке и без зазрения совести плюхнулся на деревянную столешницу, развалившись на ней.       — Эй, Хрюк, налей-ка, — безучастно велел он бармену, сложив руки на животе и сцепив их в замок, и стал разглядывать грязный потолок культурно-некультурного заведения, заболтав свисающими с краёв ногами.       Хрюк, который отродясь был Питером, что совершенно не сочеталось с его внешностью верзилы, и получивший сие прозвище из-за курносого носа, смахивавшего на пятачок, молча взял лучшую бутылку бурбона из своего ассортимента и, наполнив стакан, пододвинул его клиенту.       Сал глянул на бокал, глянул на бармена, вновь на бокал и вновь на бармена, но уже хмуро и с нескрываемой досадой.       — Я сказал «налей», а не «плесни», Хрюк, — прозвище слетело с его уст с таким пренебрежением, что у Питера невольно дрогнула рука, зажимавшая бутыль.       Тот долил почти до краёв. Сал перекатился на бок, подпирая голову рукой, и залпом выпил всё. Подсохшие от времени горло и пищевод приятно обожгло, разогрев нутро, и он блаженно выдохнул, попросив ещё. Хрюк повторил.       — Господин, ты хоть закусывай иногда. Люди-то пугаются, видя сколько ты в себя льёшь, — внезапно подал он голос, осторожно косясь на мужчину.       — Ты правда думаешь, что их пугает это? Эй, вас что, пугает эта дрянь?! — не оборачиваясь Сал дерзко обратился к присутствующим, высоко подняв бокал над собой. Граммофон умолк, глася о завершении композиции на пластинке.       Повторив за музыкальным чудом технологий, местные завсегдатаи единогласно промолчали, не вмешиваясь в диалог разговаривающих мужчин, и старательно продолжили не привлекать к себе лишнего внимания за игрой в кости, раскладыванием пасьянса и прочими азартными увлечениями.       Сал посмотрел на Хрюка со всем снисхождением и осушил до дна очередной стакан. Бармен досадливо покачал головой, сжав в руке салфетку; между косматыми тёмно-русыми бровями залегла глубокая морщинка.       — Их смущает то, что ты не пьянеешь и…       — Это тебя смущает, — оборвал его на полуслове Сал. — Паб-то твой, выпивка, соответственно, тоже. И вообще, ты должен мне «спасибо» говорить: благодаря мне к тебе стали приходить люди с кошельками, а не с ржавыми флягами. Так что не злись, Хрюк, и наливай, — он кончиками пальцев лениво придвинул к бармену пустой стакан.       Питер долго смотрел на него испытующим взглядом и, тяжело вздохнув, сдался.       — К слову… — Сал внезапно подался вперёд, сократив между ними расстояние до непозволительно близкого, и перешёл на хриплый шёпот, едва слышимый под удары игровых костей и тихую брань, выжидающе постукивая пальцами по стойке. — Ты выполнил моё поручение?       — В верхнем ящике, — коротко ответил бармен, хмуро глядя на посетителей.       Сал приподнялся, склонившись над рабочей зоной, и с натужным скрипом выдвинул верхний ящик. Содержимое его было богато на всякий рабочий хлам в виде скомканных чеков, бутылочных пробок, пустых пузырьков с бог знает каким содержимым в недалёком прошлом, однако всё внимание мужчины было направлено на скромную упаковку сигарет, выделяющуюся из общего плана подписью «не трогать — зашыбу!!!». Причём слово «зашибу» было написано с двойным подчёркиванием, явственно усиливающим значимость угрозы. И с ошибкой, конечно же. Это не могло не вызвать улыбку. Ох уж эти грамотеи…       Сидя ко всем посетителям спиной, Сал ловко изъял коробочку, демонстративно достал из неё сигарету и, черканув спичкой, зажёг. Первая затяжка за последнюю неделю стала спасением во всех значениях этого слова. И стоило отметить, что зависимым он себя, конечно, не считал, но лёгкое облегчение от вдыхания табака всё же испытывал. Он вновь затянулся, расслабленно выдохнул клубы серого дыма, что резвым потоком взметнулся к потолку, уже не такому грязному, как ему казалось до этого, и довольный спрыгнул со стойки.       — За что я люблю твой паб, Хрюк, так это за то, что у тебя есть всё… — он удовлетворённо вздохнул.       Хрюк увёл взгляд в сторону, краснея, да так, что его блестящая лысина стала что светящееся солнце во время заката. Сал прыснул; халатно бросив тлеющий окурок на пол, схватил со стойки недопитый бокал бурбона и, мигом осушив его, с гулким стуком поставил обратно.       — Ещё увидимся! — грянул он, ободряюще стукнув кулаком по массивному плечу бармена, и выскочил на улицу.       Стоило ему закрыть за собой дверь, как за ней вновь раздался оживлённый галдёж. Крысы… Сал пренебрежительно сплюнул на деревянное крыльцо и побрёл в сторону ближайшего газового фонаря. Уже под ним он детальнее рассмотрел упаковку сигарет, но не с целью изучения, а в поисках заветного послания, хорошо припрятанного меж двух рядов папирос. Сал вытащил сложенную вдвое небольшую записку, на которой корявым почерком было написано лишь «катафалк, квартал ювелиров, пятница, час ночи».       — Вот сволочи, конченные идиоты! Квартал огромный, я что, по запаху их выслеживать буду? — зашипел он, смяв в руке бумажку, немного пожурил информаторов на чём свет стоял и, раздражённо выдохнув, рыкнул: — Ладно. На месте сориентируюсь.       Послание, предусмотрительности ради, выбрасывать не стал — положил в карман, на будущее, если сведения окажутся ложными, дабы тыкнуть ею в нос предателя перед тем, как вынести сиюминутный приговор. Сам же широкими шагами потопал в сторону трущоб. Всю дорогу глядел лишь вперёд, покачивал головой слева направо, насвистывая въевшийся в мозг мотив известной сатирической песни Та-ра-ра Бум-Ди-эй, услышанной им когда-то в публичном доме.       Цивильные улицы постепенно стали сменяться менее облагороженными. Выстроенные плотным рядом кирпичные дома поредели, фасады зданий перестали цеплять глаз своим вычурным модным дизайном, став проще, а затем и вовсе обратились захудалыми постройками. В воздухе отчётливо слышалась вонь от дохлых животных и не только, раздавались истошные визги котов, вой и лай беспризорных дворняг, неразборчивое стенание местных забулдыг, клокот падших женщин, стоны удовольствия и боли. Некоторых пар можно было застать сношающимися в заваленных мусором переулках, что не было удивительным даже в столь стужую пору года. В этом мёртвом злорадстве обнажалась жизнь и все её прелести, от которых большинство обеспеченных лиц так стыдливо отворачивались, не желая признавать собственное сходство, вопреки его явному наличию.       Пара встреченных по пути просителей при виде небедно одетого молодого джентльмена всё же бросились ему в ноги, одного из них, наиболее прилипчивого, он нагло пнул, не рассчитав сил, не подумав о месте удара. Бедняк кубарем полетел в сторону и замер, пока второй, решив не испытывать судьбу, покорно отполз на безопасное расстояние. В его скрытых под грязными патлами глазах Сал видел первобытный страх. Увидь это Фишер, постыдился бы и сжалился. Салу же было не стыдно. Салу было всё равно.       Он остановился перед утлым домишко с выбитой входной дверью, на месте которой с верхнего края косяка свисала продырявленная и прожжённая в некоторых местах ветошь, служившая когда-то сносным брезентом, оглядел вокруг местность на предмет отсутствия посторонних лиц и, отодвинув ткань в сторону, вошёл в отсыревшее помещение. В ночном полумраке здесь можно было разглядеть россыпь битого стекла, чёрные островки цветущей плесени на стенах, протянувшиеся с одного угла до другого сети паутин, непригодное тряпьё, бесхозно валяющееся то тут, то там, груды ящиков — всё представляло помещение, захламлённое бардаком, или как поговаривал Сал — безобразную благость. По прогибающимся под его весом половицам он прошёл в соседнюю комнату, остановился у накренённого стола с расшатанными ножками и одной сломанной, и опустился на корточки. Под столешницей достал припрятанный г-образно согнутый с двух сторон прут; кончиками пальцев принялся нащупывать пол, а когда нашёл необходимое отверстие, поддел его крючком и открыл скрытый в полу люк.       В нос ударил запах разложения, от резкости которого Сал невольно сморщил нос. Что, уже? — с лёгкой досадой подумал он и принялся спускаться по ступеням. Люк за собой осторожно закрыл.       Кромешная тьма окружила его со всех сторон, обволокла и приняла в свои объятия, как родного сына, по которому успела затосковать. Без страха он вслепую ступал вниз, доверяя нечеловечески развитому слуху. С каждым шагом вонь нарастала, заглушая привычные запахи масла, металла и пыли, пока не превратилась в удушающий коктейль из гнили животного происхождения. Внезапно он остановился, прислушиваясь к шороху, доносящемуся из глубин темноты. Любопытство обуяло его, а мозг пустил цепочку рассуждений: дом пустовал, люк до него никто не открывал — крюк был на месте, и всё же кто-то хозяйничал в его мастерской. Крыса…       Сал сжал рукоять кольта и, расстегнув клёпку на ремешке, осторожно вынул оружие из кобуры. Подняв его на уровень лица, он с глухим щелчком взвёл курок и закрыл глаза, по памяти выстраивая в голове схему подвального помещения. Оставались три ступени, за ними арочный проём и огромная мастерская, полная замысловатых металлических манекенов. Он бесшумно спустился, вслушался в тихое поскрёбывание и, не теряя времени на размышления, выстрелил в вероятный источник шума.       Вслед за оглушительным грохотом раздался пронзительный кошачий визг. Сал потянулся рукой к выключателю и щёлкнул им. Одна за другой лампочки принялись загораться вдоль стен, создавая мимолётную симфонию из треска и цоканья, пока, наконец, не зажглись все.       — Гизмо, это ты? А я думал, ты сгнил… — разочарованно вздохнул Сал при виде вздыбившегося и недовольно зашипевшего кота.       Впрочем, назвать это существо котом стало бы смелым допущением. Всё его тело напоминало причудливый коллаж из частей разных животных. Туловище, позаимствованное у фретки, неестественно изгибалось, передние лапы сшитые из лисьей хитрости и рысьей силы, казалось, готовы были вцепиться в добычу. Задние конечности, недоразвитые, но грубые, доставшиеся от волчонка и бродячего щенка, придавали ему топорную, но внушительную поступь. А от копчика, словно зловещее напоминание о его двойственной натуре, тянулись два длинных, жирных крысиных хвоста. Венчала эту странную конструкцию рыжая, местами облезлая, кошачья голова.       Увидев хозяина, Гизмо лениво прогнулся в спине, демонстрируя своё равнодушие, и одним неуклюжим рывком вернулся к трапезе — паре-тройке дохлых, разлагающихся крыс, лежащих на полу среди груды непригодного хлама.       Сал неодобрительно покачал головой.       — Гизмо, сколько раз я говорил: тебе пища ни к чему! Хватить поедать это дерьмо! — гаркнул он, пытаясь спугнуть питомца, однако кот лишь приподнял ухо, продолжив терзать клыками мёртвую тушку.       Сал тяжело вздохнул, закатил глаза в нескрываемом раздражении и шагнул вглубь просторной мастерской. Ботинки гулко стучали по голому камню, поднимая облако пыли, кружившей в свете тусклых ламп. Где-то в углу, за грудой железных обломков, заскрипел маятник часов, отсчитывая секунды.       Он подошёл к питомцу и, нависнув над ним громоздким изваянием, стал вглядываться в его тусклые жёлтые глаза.       — Каков же ты упрямец, а. Ничем тебя не возьмёшь, — хмыкнул Сал и принялся пальпировать вздутый живот Гизмо, стараясь особо не дёргать фистулу. — Дьявол, сколько ж ты умял. И всё из-за этого влюблённого идиота… — Гизмо даже не вздрогнул. Два хвоста плавно извивались в такт жевательным движениям, а усы подрагивали от удовольствия. Сал выпрямился. — Ладно, чёрт с тобой, мелкая сволочь, дожирай свою крысу и пойдём желудок прочищать. Я хоть и не брезгливый, однако избыток вони мешает мне концентрироваться.       Он оставил питомца в покое, подошёл к заваленному чертежами и деталями верстаку, испещрённому царапинами, следами от инструментов, и расположенному у самой свободной стены, на которой висели карта города и схема подземных коммуникаций. Каждый интересующий его закуток был помечен булавкой с красной пуговкой. Он выдвинул ящик из стола и, достав из него ещё одну, поставил дополнительную метку на карте в центральной части района Квартала Ювелиров.       Внезапно мастерскую прорезал скрежет — один из манекенов, стоящих у стены, будто оживлённый перепалкой, качнулся и с глухим стуком рухнул на пол. Сал нехотя глянул через плечо, застыл на мгновение, вперив косой взгляд в безмолвного стража с пробитой деревянной головой, и ухмыльнулся. Отложив в сторону револьвер, он упёрся ладонями в край столешницы и, синхронно постукивая пальцами, вновь стал разглядывать схему. Гизмо же, воспользовавшись заминкой, перетащил остатки крысы под верстак и продолжил пиршество, нагло чавкая.       — Сегодня я получил важные сведения, — интригующе начал Сал, отвечая манекену на вопрос. — Если они верны и встреча будет там, то станет возможным скорейший переход к второй части плана. Но тебе я его не скажу, хомячок. Потому что ты трепло. Мёртвая метёлка.       Он вновь глянул на развалившийся истукан и, подмигнув ему, с диким смехом плюхнулся в приставленное к столу кресло-качалку. Ему внезапно стало смешно и приятно: он вспоминал обрывки прошлого, тёмные коридоры, замкнутые помещения, и раскачивался взад-вперёд.       — О, смерть и инерция. Это может длиться бесконечно! Потенциал этой вещицы невообразим, да жаль, что сама вещь бесполезна. Впрочем, это описание очень хорошо подходит каждому из вас, бренные существа. Потенциальная бесполезность! — он окинул взглядом всех манекенов и разразился неконтролируемым хохотом.       Завидев как хозяин задорно покачивается в кресле, Гизмо осторожно вынырнул из-под стола и нагло запрыгнул Салу на колени. Два жёлтых глаза с засохшей сукровицей в уголках вцепились в лик довольного мужчины, что, выдохнув, тут же стал серьёзным.       — Я единственное над чем думаю, хомячок, и отчего в досаде, так это над выбором тактики. Я мог бы притаиться и подстрелить всех причастных издалека, но эти информаторы, чтоб их, не умеют конкретизировать. — Кот довольно промурлыкал, устраиваясь поудобнее. Сал с улыбкой пригрозил: — Гизмо, ещё раз посмеёшься — оторву тебе голову во второй раз. Так вот, — он вновь сделался чёрствым и суровым, — до встречи трое суток, и мне надо подготовиться к любому исходу. Конечно, я могу вложиться в срок, но с условием круглосуточного пребывания в мастерской, — он накрыл ладонью загривок Гизмо и, отрешённо глядя вперёд, принялся его поглаживать. — Знаю, плёвое дело. А сколько интриги-то. Исчезновение доктора Фишера, громкое убийство у Ювелиров, похищенный катафалк с сюрпризом. Группировки станут подозревать друг друга, богачей заткнут за поясок, город из неспокойного обратится в криминальный. Думай, хомячок, думай. Всё же предельно ясно. Возникнет полная неразбериха и её причиной стану я, но, чёрт, есть один огромный минус, из-за которого придётся отказаться от этого плана. Я не смогу вернуться к Ларри и отыметь его как следует — он всё прознает, взбеленится, вновь начнёт играть в умника и схватит меня в капкан, вопреки всем попыткам Фишера слёзно убедить его в обратном. Да, я не доверяю ему. Потому что доверие — это миф, придуманный слабаками для удержания коллектива и управления им. Но хватит переводить тему, хомячок! Мы с другого начинали!       Он взял со стола алюминиевую муфту и бросил манекену в голову. Раздался гулкий удар, за ним — затихающее побрякивание. Гизмо скучающе зевнул, широко разинув зловонную пасть.       — Мне всё ещё недостаёт необходимых деталей, — вздохнул Сал и взглянул на разобранную снайперскую винтовку: — А то, что предлагает мне общество, совершенно непригодно. Пока я перезаряжу это дерьмо, все мои мишени разбегутся. Нужно переделать ствол, разработать патронник, чтобы не тратить время на шомпол и пыжи. Но как это сделать? Всё упирается в технологию…       Он глянул на стол, рукой порылся в записях и, наткнувшись на необходимый чертёж, принялся его рассматривать. Внимательный взгляд скользил по изогнутым линиям ствола Уитворта, его шестигранным нарезам, которые когда-то считали верхом инженерной мысли. Теперь же в глазах Сала они выглядели архаично, как пережиток прошлого.       — Полигональную нарезку можно оставить, — задумчиво пробормотал он, — пуля будет лететь точно. Но заряжать с дула — это кощунственная нелепость. Нужен казённик, что-то вроде затвора… Как у тех новых винтовок, что у пруссаков. Но как совместить это с шестигранной пулей? — он склонил голову набок, размышляя. — Можно сделать затвор, который будет открываться в сторону… Однако, пуля должна входить плотно, иначе точность потеряется. Обойма? Но тогда нужно пересмотреть форму пули… Может, вообще отказаться от шестигранника?..       Порох… — всплыло в его голове с хриплым бульканьем.       — Что «порох»? — Сал без особого интереса глянул на манекен с протараненным нагрудником. — Если ты беспокоишься за нагар, то спешу тебя огорчить, я подумал о нём раньше тебя и вместо обычного запасся бездымным. Так что закрой свой рот, бессердечная сволочь, и стой себе смирно в углу!       Кот протяжно мяукнул, привлекая к себе внимание.       — Вот, тебе даже Гизмо говорит заткнуться, — фыркнул Сал. — А ты что думаешь, Гизмо? Как всё это объединить? Предлагаешь начать с затвора?       Гизмо довольно замурлыкал, перевернувшись на спину, и принялся перебирать лапками. Хмыкнув, Сал огладил его большой живот, досадливо закатил глаза, вспомнив о его недельной трапезе, и, достав из выдвижного ящика внушительных размеров шприц Жане, при виде которого кот заметно напрягся, нехотя заключил:       — Ты прав, начнём, пожалуй, с твоего желудка.

***

      Лоуренс очнулся в тот предрассветный час, когда мир ещё дремлет меж теней и смутных отсветов. Воздух, тяжёлый от безмолвия, давил на грудь, словно свинцовый плат, а холодок простыни, прильнувшей к боку, напоминал о тепле, в очередной раз ускользнувшем вместе с Фишером. Он накрыл ладонью половину постели, на которой ещё вчера покоился возлюбленный — теперь там зияла пустота.       Завтраки в такую рань ты не готовишь. Сбежал… — неутешительно подумал Лоуренс. За окном, затянутом морозной паутинкой, проглядывался унылый вид на пустую улицу и сдержанный фасад соседнего здания. Джонсон сел в постели и руками протёр лицо, смахивая с него сонливость. Взгляд упал на разбросанные ими вещи со вчерашнего вечера. Фишер не убрал их, не сложил в шкаф, как делал это обычно, что не могло не броситься ему в глаза, вызвав подозрения, как и оставленная открытой дверь в спальню.       Он встал с кровати, босиком ступил по прохладному паркету и, по привычке надев на голое тело брюки, покинул покои. В коридоре второго этажа было пусто. Джонсон опрометью спустился вниз и нигде его не застал. В доме стояла оглушительная тишина. Её прервал сорвавшийся с его уст вздох огорчения. Он подошёл к лестнице и сел на нижние ступени, в размышлениях принявшись потирать виски, а затем лоб. В прихожей на вешалке отсутствовало одно пальто, которое Фишер никогда при Лоуренсе не надевал, поговаривая, что оно было для выхода в светское общество.       И в какое же конкретно общество ты вышел в этом часу? — едко подумал он, сцепив между собой пальцы в замок и приложив к губам. Меж бровей залегла глубокая складка. На миг в голове промелькнула навязчивая мысль о нынешнем объекте его деятельности, и он попытался прогнать её. Однако, безуспешно.       Джонсон подорвался с места и поднялся в спальню, окинул её внимательным взглядом, всмотрелся в каждый уголок, в трельяж, его содержимое и внутреннее убранство шкафа и отметил наличие запачканной салфетки, а также отсутствие комплекта одежды, которую Фишер выделил исключительно для него, единожды обосновав это как не «его стиль».       — Выходит, не такой уж это и «не твой стиль», — недовольно хмыкнул Лоуренс. Взгляд его вновь припал к припрятанной в дальнем углу трости. По сей момент он не имел возможности даже рассмотреть её, не то что коснуться, — ловил косые и настороженные взгляды Фишера, а на вопрос, почему она не находится в подставке у входной двери, всегда получал один и тот же ответ: «не желаю её видеть в прихожей». Он полагал, что возлюбленный не хотел предаваться воспоминаниям о своей физической неполноценности в прошлом, однако сейчас эта мысль осталась за дверью спальни, дав возможность обдумать иное объяснение.       Джонсон взял аксессуар, оглядел со всех сторон: увесистый, с элегантным шафтом из красного дерева и серебряным набалдашником интересной формы — двухголовой змеи, чьи лица были направлены в разные стороны. Весьма неудобная модель, в качестве опоры так и вовсе бесполезна. Однозначно купленная для солидности, однако по-прежнему сокрыта от любопытных глаз. Он осторожно провёл ногтём вдоль места перехода рукояти в шафт и, поймав себя на мысли о наличии некого подвоха, решил проверить догадку.       Одной рукой обхватив стержень, а другой — ухватившись в набалдашник, Лоуренс совершил вращательное движение. Сперва усилий было приложено совсем немного, чтобы не сломать столь дорогую вещь, если в ней нет поди каких секретов, однако интуиция в лице любопытства отвадила всю осторожность. Трость поддалась.       Сердце Джонсона сбавило темп, сам он стал предельно внимателен, глядя на осторожно выдвигаемый им из шафта стилет. Лезвие, выкованное из воронёной дамасской стали, медленно обнажалось, тускло подсвечиваясь холодными бликами. Трёхгранный клинок, длиной в локоть, сужался к кончику, а на поверхности металла, словно морозные узоры, вились серебристые прожилки, следы тысячекратной ковки, превратившей сталь в смертоносное искусство. Гарда, почти отсутствующая, лишь слегка выступала в виде двух изогнутых шипов, напоминая собой клыки хищника, готового впиться в плоть.       Пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Холод стали сливался с его — нарастающим в груди. Он знал, этот клинок не блистал на светских мероприятиях, не резал шёлк — созданный для тихих дел, спрятанный ото всех глаз, он, возможно, не раз покинул ножны в самый неожиданный, но решающий момент.       — И всё же, это не орудие убийства. Не Потрошителя уж точно, — заключил Лоуренс, выдохнув и вложив клинок в шафт.       Стилетом можно было нанести колющий удар, снести же голову с плеч представлялось невозможным. Да и большинство аристократов использовали подобный вид оружия исключительно с целью самообороны после официального запрета на ношение револьверов, только никем это не афишировалось. И у его отца, соответственно, тоже была такая же трость, однако, будучи заядлым пацифистом, он всегда держал её дома в качестве декоративного элемента.       Лоуренс вернул вещь на место, стараясь придать ей исходное положение. Нельзя было допустить возникновения у Фишера сомнений и уж тем более мыслей о том, что Джонсон его тайно подозревает. Редкие, но явные неконтролируемые вспышки агрессии не остались незамеченными, а уж внезапный ночной променад с прихорашиванием и вовсе всполошил его, подкинув дровишек в постепенно разгораемый костерок размышлений.       — Что ты ещё прячешь? — вслух осведомился Лоуренс, принявшись исследовать оставшиеся полки и выдвижные ящики шкафа, однако раздавшийся в глухой тишине внезапный хлопок входной двери заставил его бросить это занятие.       Он наспех закрыл створки и, не придумав ничего лучше, забрался под одеяло, в душе радуясь, что не удосужился надеть рубашку. Фишер поднимался на второй этаж достаточно быстро и громко, по всей видимости, даже особо не беспокоясь о собственной конспирации. И чем громче становились его шаги, тем сильнее заходилось сердце Джонсона, пробуждая давнее чувство тревоги.       Он глубоко вдохнул, степенно выдохнул, пытаясь выровнять дыхание и сбавить темп сердцебиения, как можно естественнее притворившись спящим. Спустя пару вздохов у него получилось добиться кое-какого эффекта, а через несколько мгновений в комнате раздались гулкие шаги и ощутимый запах перегара.       — О, ты ещё спишь. Je suis désolé, — шёпотом проговорил Сал и издал колкий смешок.       Лоуренс усилием воли постарался остаться неподвижным, не дав мышцам лица выдать его бодрость духа и брезгливость к повисшему в воздухе аромату, и продолжил слушать. Фишер что-то быстро бормотал, некий непрерывный поток мыслей, полный размышлений и сарказма, попутно с чем-то возясь — выдвигал ящики, чем-то шуршал и что-то щёлкал. А затем внезапно умолк, тяжело вздохнул и, зашагав в сторону будуара, заперся на ключ, оставив за собой тягучий сладко-кислый флёр.       Облегчённо выдохнув, Джонсон перевернулся на спину и глянул на дверь ванной. За ней раздалось громкое журчание воды и шорох снимаемой одежды. Он покосился на шкаф — створки были распахнуты, однако Фишер, к его счастью, не обратил внимания на малейшие изменения. Или лишь сделал вид, что не заметил, предположил Лоуренс. Это резкое молчание вкупе со вздохом напрягли его, а раздавшийся щелчок заинтересовал. В нём вновь пробудился дух искателя, однако проверять в присутствии Фишера свои догадки он не решался. Слишком было рискованно.       Неожиданно раздавшийся грохот, сопровождаемый бурным плеском воды, заставил его встрепенуться. Он рывком присел в постели и с волнением уставился на дверь ванной комнаты, затаив дыхание. Во рту пересохло, он сглотнул застрявший в горле ком и, рассудив, что от подобного звука скорейшее пробуждение неминуемо, осведомился состоянием Фишера, придав голосу наигранную заспанность.

***

      Фишер беспомощно валялся на холодном кафеле, в луже вылитой из купели воды. Мокрый и голый, дезориентированный и совершенно сбитый с толку, он мутным взором пытался зацепиться за окружающие его объекты, задаваясь лишь одним вопросом: «сколько?». Язык заплетался, тело было предательски непослушным и неподъёмным, а внутри разливалась жгучая жидкость, которую он искренне ненавидел.       — Гос…ди…сколь…ты…выл…в…ебя… — только и сумел он промямлить на выдохе.       Некий голос, обеспокоенный, взволнованный, прорывался в его разум сквозь тернии алкогольного опьянения, пока он не услышал в этом неразборчивом шуме Лоуренса. Обмякший язык так и не смог облечь слова в форму. Превозмогая слабость, он ползком добрался до шкафчика под раковиной и, достав оттуда припрятанные резиновый зонд и шприц, пополз к унитазу. Последующие действия он делал машинально, по хорошо отточенному до мастерства алгоритму: ввёл трубку в глотку, по пищеводу провёл к желудку и, добравшись до пилорического отдела, подсоединил свободный конец к канюле шприца. Под тягой смещаемого поршня в муфте стала накапливаться сладко-горькая янтарная жидкость, которая через пару мгновений безжалостно потекла по фаянсу в слив унитаза. От излития лишнего объёма ему лучше не стало, однако он уже считал это успехом, который следовало лишь подкрепить разведением и повторным выведением.       Не без труда добравшись до ванной, Фишер набрал из неё воды в шприц и ввёл в зонд, не раз повторив действие, напрочь игнорируя все беспокойные обращения Лоуренса. С каждым новым введением ему становилось легче — голова не казалась пустой амфорой, в которую степенно засыпали гальку, тело слушалось его, окружение обрело истинность в своих очертаниях. Он наспех стал выводить раствор и, покончив с этим утомительным занятием, вытянул из глотки зонд.       — Ненавижу тебя, Сал… — вздохнул он, привалившись спиной к ванне.       Он не знал, сколько он пробыл в провале, который нынче был день и какие фортели успел выкинуть его неугомонный двойник. Одно его успокаивало — он не слышал Сала, а значит, в ближайшие часы пересменки быть не должно и всё время будет отведено ему. И Лоуренс был за дверью, живой и невредимый, только обеспокоенный его состоянием, в очередной раз напомнив о себе трёхкратным стуком и обращением.       — Всё хорошо… — ответил Фишер.       — Точно? Ты долго не отвечал, — переспросил Джонсон.       — Да, просто… — Фишер смутился в злобе на самого себя и зажмурился, пытаясь справиться с чувствами. — Просто голова закружилась.       — Тебе помочь?       — Нет, — сухо ответил он. — Я скоро выйду.       Фишер помолчал какое-то время, вслушиваясь в повисшую в комнате тишину. Лоуренс от двери не отходил.       — Ларри… — внезапно подал он голос, тихий и надломленный. Лоуренс вопросительно хмыкнул. — Который сейчас час?       — Семь утра.       — Нам скоро на работу.       — Да…       — Ты будешь овсянку на молоке или омлет?       — Ограничусь чаем.       — Как так?       — Тебе плохо. К чему это напряжение? Отдохни, а лучше вообще останься сегодня дома.       — Ты сам-то слышишь, что говоришь? — удивился Фишер. — Я не человек, выдержу.       — Все так говорят. А потом оказываются на секционном столе.       — Я, к слову, на нём родился, — неудачно отшутился Фишер.       Лоуренс его юмор не разделил — угрюмо хмыкнул.       Разговор дальше не вязался. Фишер то сжимал, то разжимал зажатую в руках трубку, размышляя над произошедшим и совершенно не зная, что делать с Салом. Неделя бессонных ночей во благо сохранения контроля над ситуацией обернулась внезапным провалом длительностью в девять часов. Это его не радовало. Джонсон же, немного погодя, с тяжёлым вздохом заключил:       — Подготовлю одежду.       Фишер молча согласился.