Name's Fisher 2

      Шла вторая неделя зимы. День давно наступил, однако определить даже примерное время без часов было затруднительно: небо, низкое и свинцовое, давило на крыши домов, чьи трубы продолжали изрыгать чад, моросил дождь, и длилось это с утра до вечера. Город дышал, тяжело, хрипло, тонул в тумане, скрывал в нём грязь и похоть, страх и ненависть, сгорбленные тела прохожих, чьи души не знавали чистоты и вряд ли уже узнают. И некоторым подобное было на руку. Например, мисс Кэмпбелл, что, подперев голову кулаком, созерцала грешную жизнь за завесой зимней серости из окна стремительно проезжающего по улицам кэба. Она была необычайно спокойна и меланхолична.       Кончик указательного пальца в кожаной перчатке выбивал медленный такт по конверту. Она вздохнула. Дыхание полупрозрачной вуалью легло на стекло, размыв очертания сердца города. Не было видно прохожих, растворились контуры кирпичных стен, света газовых фонарей и вымощенных дорог на перекрёстках — мелькали лишь тени, скрытые в мутной пелене. Эшли лениво вывела на стекле дугу, обращённую выпуклостью вниз, и иронично хмыкнула. Толстая капля конденсата скопилась на кончике пальца и, скатившись по бурой перчатке к основанию кисти, упрямо повисла на ладони.       Кэмпбелл задержала на ней взгляд. Глаза её ядовито прищурились. Оскоминой на зубах осели давние воспоминания, от чего она невольно скривила угол рта, обнажив клык. Сквозь щель проник блуждающий по салону сквозняк и обдал её дёсна холодом, пронзительным и влажным, как надгробная плита или пол в сыром подвале, в котором она извивалась, скручиваясь от боли. Не такая чистая, как эта капля. Но такая же пустая и прозрачная.       Кэмпбелл собралась её смахнуть, однако мысль, что этот жидкий хрусталь разобьётся о полы её багрового кашемирового пальто, удручала. Она наклонила кисть, приблизив ладонь к стеклу. Капля без остановки скатилась вниз, повторив изгибы её руки, и затерялась средь густого меха.       Эшли вздохнула. Вздох этот был пуст, как взгляд Фишера в моменты глубокой прострации, и почти беззвучен, как шаги Сала перед решающим ударом. Она давно научилась их различать. И бог ей судья, если бы не она, кто знает, сколько бы Фишер протянул в обществе, позволяя Салу сеять раздор и наводить ужас на без того несчастных людей.       — Идиот, — Эшли резво стёрла ладонью конденсат со стекла и вернулась к наблюдению.       Она никогда не считала Фишера глупцом, а уж Сала так и подавно, но этот его роман с Лоуренсом потряс её, как гром среди ясного неба. Насколько же нужно быть отчаянным, чтобы согласиться на отношения с тем, кто так тесно был связан с полицией. А ведь Джонсон не был дураком в её глазах. Высокомерным, да, эгоцентричным — естественно, но точно не дураком. Сейчас он был влюблён, она понимала, но рано или поздно это чувство пройдёт и с глаз спадёт пелена нетрезвости, сделав тайное явью. А там…       Эшли осеклась. Смахнула с лица тень волнения и вновь принялась рассматривать город с завидным равнодушием. И с чего бы ей переживать за этих двух? Это были не её отношения, значит, и расхлёбывать всё дерьмо придётся им. Не ей. Фишер сделал свой выбор, в правильности которого их рассудит судьба, а уж с ней-то спорить бесполезно. Как и с человеком, чей конверт едва не слетел с её колен. Без подписи, без штемпеля, с засохшим абы как сургучом. «Передайте это ему и не говорите от кого, он сам всё поймёт», — объяснили ей при выдаче на руки этого письма, не сказав ни больше, ни меньше. Безусловно, будучи воспитанным человеком, она соблюдала все формальности, однако порой порядочность всё же уступала место её врождённому любопытству. Этот раз не стал исключением.       Кэб внезапно остановился, под натяжением вожжей кучера запряженная лошадь с истошным ржанием встала на дыбы. Салон тряхнуло, конверт упал на пол, Эшли спешно подняла его и с волнительной заинтересованностью глянула в лобовое стекло. Вид на мускулистый гнедой круп не особо впечатлял, однако разворачивающаяся за ним картина несколько взбодрила её.       — Куда бежишь, полоумный?! Давно копытами по роже не получал?! — раздался встревоженный голос кучера над крышей салона.       Обращался мужчина к выбежавшему на дорогу юнцу в поношенном бушлате, лоснящихся холщовых штанах и выцветших башмаках. Волосы цвета грязной пшеницы колтунами выбивались из надетого набекрень замызганного берета, подобранного явно не по размеру. Мальчишка от страха шмякнулся наземь, застыл и вперился испуганным взглядом во взволнованную лошадь, не заметив, как к нему подбежал мужчина.       — Ах ты ворьё дряное! — рявкнул человек в дорогой одежде, одной рукой придерживая цилиндр на голове, другой — зажав трость, которой принялся лупить юного хулигана.       — Ай, ай, ай!!! — завопил юнец тонким голоском.       Видя как мальчишка старательно закрывает голову от яростных ударов прохожего, Эшли невольно сжала маленькую дверную ручку. Овчина заскрипела, обхватывая металл. Брови сползли к переносью, собрав множество мелких морщинок на лбу, губы дрогнули, выдав всё её презрение, но не к мальчику, а к этому отребью, что мнил себя джентльменом, расхаживая неторопливой поступью по городскому мусору, так небрежно опираясь на палочку.       Она прерывисто выдохнула, чувствуя, как внутри растекается желчь, а лёгкие распирает от удушливой декабрьской сырости. Повод слева натянулся, кучер собрался развернуть лошадь, оставив вора и его жертву на мостовой, однако, вовремя опомнившись, Кэмпбелл велела ему остановиться.       Лошадь застыла на месте, кучер что-то тревожно спросил, однако Эшли его не услышала — отбросив конверт на сиденье, подняла створку лобового стекла и, дёрнув за ручки, распахнула дверцы кэба.       — Это что такое?! Немедля прекратите это издевательство! — чопорно воскликнула она, стараясь сохранить образ городской барышни, и встала на подножку.       — Мисс, будьте любезны, не вмешивайтесь в воспитательный процесс, — сдержанно попросил её мужчина и тут же огрел мальчишку новым ударом по плечу. Воришка жалобно застонал.       — По вашему мнению, избиение — это и есть воспитательный процесс?       — Мисс, этот проходимец украл у меня кошель. Укради он у вас, вы бы тоже непременно взъелись, поэтому позвольте мне преподать ему урок на будущее во благо сохранения порядка.       — Удары ничему его не научат, мерзостный живодёр! — фыркнула она, окончательно сбросив с себя маску вежливости.       Мужчина в удивлении разинул рот, не ожидав подобного выпада в свою сторону. Брови его взметнулись, а в глазах поселилась растерянность.       Проигнорировав его смятение, Эшли сошла с подножки и, обойдя лошадь, присела рядом с мальчишкой.       — Эй, ты как? — осторожно спросила она, положив руку ему на плечо.       Он глянул на неё исподлобья, сердито покосился на мужчину с тростью и бойко шмыгнул носом. Только сейчас Эшли удалось рассмотреть вблизи его лицо, покрытое полосами сажи. Большие серые глаза, покрасневшие от проступивших слёз, густые светлые брови, между которыми залегла складка хмурости, пухлые щёки с горящим аловатым румянцем, курносый нос и губы, не похожие на мужские. В нём в принципе не было каких-либо мужских черт, кроме борзоватых повадок. Даже голос был тоненьким, хотя на вид воришке давно должно было перевалить за тринадцать. Вдруг Эшли замерла, поражённая внезапной мыслью: это же…       Юный воришка грубо оттолкнул от себя барышню и бросился прочь. Кэмпбелл не успела как следует сгруппироваться — рефлекторно подставила назад руку и больно приземлилась на ладонь, растянув связки.       — Эй! Вот сволочь! Сбежал! — драл горло мужчина, недовольно размахивая тростью вслед скрывшемуся за серыми камнями построек вору.       Эшли на него не смотрела. Боль пронзила запястье и молнией взметнулась к плечу, заставив её невольно зашипеть.       — Ну вот, а я говорил вам не вмешиваться! Уверен, он и ваши карманы успел обчистить, пока вы так болели о нём, — мужчина вздохнул. — Ох, женщины… От вас одни проблемы.       Он развернулся на пятках и поплёлся дальше, цокая наконечником трости и бросая себе под нос ругательства.       — Хоть бы помог встать, урод, — шикнула Эшли, свирепо глядя ему вслед. Если бы не боль в запястье, она бы непременно воплотила желание огреть его как следует, предпочтительно его же тростью. Кучер к тому моменту помог ей подняться, одной рукой придерживая за талию, другой — обхватив здоровую кисть.       — Мисс, будьте добры, вернитесь в экипаж. Мы на проезжей части, — вкрадчиво попросил он и повёл её в сторону кэба.       Поднявшись на подножку, она сухо поблагодарила его. Он закрыл дверцы, спустил створку и вернулся в козлы. Вожжи взметнулись и звучно хлестнули гнедую лошадь по спине. Кэб тронулся с места.       Эшли сидела в салоне и неотрывно глядела на взмокшую от грязи перчатку. Мех побурел, крошки песка и пыли въелись в шерсть, кожа на ладонной поверхности слегка разодралась. Но не это беспокоило её. Девочка. Знакомые черты и взгляд, как напоминание о прошлом, как отражение в рябеющей воде: мутное, зыбкое, расплывающееся. Вызывающее в ней стыд, тоску и отвращение, но больше чувство вины. Она вздохнула, прикрыла веки и откинула голову на подголовник, старательно прогоняя от себя все гнетущие мысли прочь. Нет, ей показалось. А даже если и не показалось, то это явно был кто-то другой, но точно не она.       Кэб остановился, лошадь шумно фыркнула, а кучер, спустившись с козел, открыл дверцы и, отодвинув створку, протянул Кэмпбелл руку.       Она вышла, расплатилась за поездку и, распрощавшись с извозчиком, подошла к кованым воротам Церкви Святого Филиппа. Расположенный в самом сердце Бирмингема, на Колмоу-Роу, окружённый скверами и парками с парой-тройкой надгробий, он был словно уголок умиротворения и вечного покоя среди шума и суеты промышленного города. Высокие кирпичные стены с протянувшейся у кромки крыши балюстрадой, увенчанные барочной башней с часами и центральным куполом, возвышались над узкими улочками, а их тёплый, медовый оттенок мягко контрастировал с серым небом, так низко нависшим над землёй.       Эшли сунула конверт под мышку, стряхнула остатки грязи с перчатки и оглядела себя со стороны. Она ненавидела церковь, она не верила в Бога, но даже это не позволяло ей забыть об этикете и культуре поведения, полученных в доме Моррисонов. Убедившись, что внешний вид её был опрятен, она ступила на вымощенную дорожку, ведущую к главному входу.       Внутри собора было тихо. Лишь шелест шёлковых юбок и её гулкие шаги нарушали благоговейное молчание обители, а стоило ей войти в центральный неф, как к этим звукам присоединился и шёпот. Местная прихожанка, стоя на коленях у алтаря, безостановочно и с ненавистной Эшли горячностью читала молитву.       Кэмпбелл усилием воли подавила в себе желание закатить глаза и тихонечко устроилась на заднем ряду. Её взгляд скучающе скользил по высоким сводам, антресолям, резным колоннам и остановился на витраже за алтарём. Свет проникал сквозь красочное стеклянное полотно, преломлялся и разбивался на миллионы оттенков красного и синего, вызывая в ней двойственное чувство: эстетическое удовольствие художника и лёгкое раздражение далеко не набожного человека.       Она отвлеклась — из бокового нефа показалась фигура молодого пастора: высокий мужчина в рясе, со светлыми золотистыми волосами до плеч, что не очень сочетались с его смуглой кожей, острыми чертами и скромной, внушающей душевное спокойствие улыбкой. Не знай его Кэмпбелл хорошо, посчитала бы, что это один из посланников бога, решивших понести службу на земле. Однако по её мнению Трэвис Фелпс был отвратительным кандидатом на звание местного митрополита. Впрочем, ему ещё через многое предстояло пройти.       Он обмолвился словом с прихожанкой, та принялась рассыпаться в благодарностях и, получив благословение, засеменила к выходу. Единожды она посмотрела на Кэмпбелл, и Эшли покосилась в ответ, глядя из-под полов бархатной шляпки. Она не знала, что было в её взгляде такого, однако женщина стушевалась и тут же ускорила шаг. Когда же в зале не осталось лишних лиц, Трэвис медленной поступью двинулся к ней.       — Рад видеть вас, мисс Кэмпбелл. Врата Божьи всегда рады принять заблудшую душу, — приветствовал он её. От мягкости в его лице ничего не осталось — только презрительная ухмылка, нос, задранный к потолку, и полный надменности взгляд.       — Если причина твоего приглашения кроется в пополнении отряда одержимых, то я, пожалуй, откажусь, — Кэмпбелл едко улыбнулась.       Он присел рядом, демонстративно пригладил чёрную ткань от складок, коих и не было видно, и вновь смерил её косым взглядом.       — Мне нет смысла заставлять вас верить. Желание должно исходить от сердца, а если его нет…       — Ближе к делу, — нетерпеливо перебила она его. Храмовые стены стали напрягать.       Трэвис вздохнул, сделал пару жестов неодобрения и заговорил тише, но уже с соответствующей серьёзностью:       — В последние дни меня очень беспокоит Сал. Он впервые пропустил совет и на письма не отвечает. Я уже собрался навестить его, однако двери дома были заперты. Не объясните, что происходит?       — Работа, — скупо ответила она, косясь на мужчину.       Трэвис хмыкнул.       — Она у него была и раньше, однако это не мешало ему участвовать в нашей деятельности.       — Раньше его не особо замечали, а теперь он в авторитете у коллег.       — А чем ему не угодило наше внимание?       — Может, особенностями вашей деятельности? — фыркнула Эшли.       Трэвис недовольно поджал правый уголок рта, левый непроизвольно опустился. Можно было подумать, что его хватил апоплексический удар, однако он тут же пришёл в себя и лицо его сделалось бесстрастным.       — Мисс Кэмпбелл, его присутствие необходимо на каждом совете.       — И что, что необходимо? А вдруг он надумает уйти? Что, будешь в ногах умолять его остаться?       — Если придётся… — мрачно изрёк Трэвис, но договаривать не стал — шумно втянул воздух через сжатые зубы. — Но я не думаю, что до такого дойдёт. Вопреки собственной отвратности, он — человек принципов.       А тебе прямо всё ведомо, колко подумала Кэмпбелл, однако вслух выражать недовольство не стала. Ей не хотелось подводить Фишера под монастырь.       — А я думаю, что выбор всё же следует оставить за ним, — сказала она.       Трэвиса её заключение не обрадовало: несмотря на всю внешнюю собранность, тонкие губы заметно дрогнули, выдав всё его раздражение.       — Конечно, — кивнул он и натянуто улыбнулся. — Однако, поговорите всё же с ним и в особенности напомните обо мне, если он не хочет, чтобы его тайная деятельность оказалась обнародована.       Он поднялся с сиденья, демонстрируя тем самым, что разговор их завершён, и направился в сторону алтаря. Кэмпбелл долгое время прожигала его затылок мрачным взглядом, а когда он скрылся в боковом приделе, зло выдохнула и подорвалась с места.       — Принеси, подай, этому передай. Я вам что, посыльный, что ли? — ругалась Эшли, решительно шагая в сторону ворот. — Жизнь кувырком, а им всё мало.       Она остервенело пнула попавшийся ей по пути камешек и остановилась за пределами двора церкви.       — Двадцать шестой год. Двадцать шестой год пошёл, мисс Кэмпбелл. Старая вы дева, мисс Кэмпбелл. Ох, поглядите на очаровательную Мейпл, поглядите как она счастлива в браке, вам бы тоже не помешало обзавестись семьёй, мисс Кэмпбелл, вокруг столько потенциальных кавалеров, а вы всё нос воротите. Да в гробу я видела ваших потенциальных кавалеров! Вон, даже руку не протянут, — роптала она, пародируя светских дам, что не посчитали лишним упрекнуть её в отсутствии пассии, и носком сапожка шлёпнула по собственному отражению в луже. — Чёртовы самозванцы. Одно название — «джентельмены».       Вдоволь выговорившись, Эшли, желая перевести дух и привести мысли в порядок, плюхнулась на ближайшую лавочку и лбом упёрлась в подставленные запястья рук — правая напомнила о себе ноющей болью.       Конечно, Кэмпбелл не страдала от отсутствия отношений, не билась в конвульсиях, не закатывала истерик, но стоило признать, порой это страстное и томное желание всё же охватывало её, а невозможность воплощения обращало порыв в зависть и злобу. В большей же степени на саму себя.       Цокот копыт и скрип ходовой раздался рядом, послышалось фырканье лошадей.       — Мисс, вам куда? — обратился к ней кучер.       Она подняла голову, взглянула на него со смесью удивления и истомы и, вспомнив о всех просьбах, отчеканила:       — Уэстсайд. Поехали.       Всю дорогу до дома Фишера она думала о предстоящем диалоге. Об уличном же инциденте старалась забыть.       Приехав чуть раньше наступления вечера, Эшли открыла дверь своим ключом. Дом, как и следовало ожидать, был пуст. Она сняла перчатки, вложила их в карманы пальто и, расстегнув оное, вошла в гостиную. Напольные часы показывали без десяти минут пятого, до возвращения мужчин был ещё час или около того, а значит, следовало себя чем-то занять. Она подошла к серванту, установленному по левую сторону от проёма, и принялась скучающе рассматривать хрустальные фужеры, кувшины, блюда, фарфоровую статуэтку ангела, которого Фишеру подарил пастор Фелпс-старший. Оглядела комнату: резной диван с фигурной спинкой был обложен подушками, камин пустовал, подле него стояла поленница полная дров, шторы были разведены, ковёр — вычищен, стол накрыт белой скатертью, а стулья вокруг него — задвинуты. Картины, нарисованные самой Кэмпбелл, ровненько висели каждая на своём законном месте, над диваном.       — Совершенная чистота. Чудненько, — заключила она, кивая мыслям.       Сняла с себя пальто и, аккуратно сложив его, повесила на спинку стула. Конверт положила на край стола, накрыв сверху шляпкой. Дневное блуждание по городу и за его пределами вызвало в ней жажду, и она воодушевилась идеей заварить чай.       Хлопот ей это много не доставило. Она поставила поднос с чайником и приборами на стол, а после отправилась за шоколадом. Долго искать не пришлось — Фишер особо не скрывал свои запасы. Вооружившись вазочкой, она водрузила горочку из кусочков в посуду и, вернувшись в гостиную, удобно расположилась за столом.       Чай к тому моменту успел завариться. Зелёный с лёгкой горечью имбиря — как она любила. Эшли не торопилась, смаковала, но больше не само питьё, а лакомство к нему. Хрустела, дробила, жевала и, несмотря на все попытки забыть события минувшего дня, возвращалась к тому столкновению. Всё думала и думала, да так, что и не заметила наступления вечерней темноты.       Входная дверь отворилась, вошли двое — хозяин апартаментов и его сожитель. Эшли было приготовилась слушать их прелюбодеяния, но, судя по их молчанию, они оба были чем-то озадачены.       Обернувшись, она глянула на арочный проём, в котором виднелась лестница. Фишер прошёл мимо в сторону комода. Лоуренс, судя по звуку, снимал с себя верхнюю одежду.       — Вы чего такие унылые? Неужто коты у порога нагадили? — подала голос Кэмпбелл, не выдержав их молчания.       В проём резко выглянула голова Фишера — он был удивлён. Поздоровался с ней, зажёг лампы и скрылся за стенкой.       — Ты так и не ответил на вопрос, — настояла на своём Кэмпбелл.       — А тебя это так волнует? — вмешался Лоуренс, встав в проёме.       — Если бы я захотела спросить тебя, Ларри, я бы это сделала.       — Какого чёр…       — Всё хорошо, Эшли, мы просто немного утомились, — Фишер положил руку на плечо Джонсона и натянуто улыбнулся.       Он никогда не прибегал к подобному при ней, если не чувствовал неудобство. Значит, дело было в Джонсоне. Она непосредственно улыбнулась в ответ, хотя на душе её скребли кошки, и, незаметно достав письмо из-под шляпки, обратилась к Фишеру:       — В таком случае могу я украсть тебя на пару минут? Ты же не будешь против, Ларри?       — С какой целью? — Лоуренс насупился.       — Так, поговорить, — она поднялась со стула, предварительно спрятав зажатый между пальцами конверт в складках юбки. — Не переживай, я гадости в лицо говорю. Если вспомню парочку, обязательно их озвучу.       — Поражаюсь, как с таким подходом к переговорам ты всё ещё жива.       — А я везучая, — она осклабилась.       — Да что ж вы всё никак не уймётесь… — устало вздохнул Фишер.       — Чудо, это обыкновенный обмен любезностями. Наша с Ларри давняя традиция. А традицию, как известно, нарушать нельзя.       — Да-да, наслышан… Эшли, кажется, ты хотела поговорить. Пойдём, — тактично напомнил он ей и, отпустив Джонсона, направился к лестнице.       Проходя мимо Лоуренса, буравящего её недовольным взглядом, она быстро всучила ему в руки конверт. Лицо его на миг вытянулось в удивлении, он глянул на врученный ему предмет и недоумённо воззрился на Эшли. Поднимаясь по ступеням, она многозначительно глядела на него в ответ. Он молчал.       Фишер открыл дверь своего кабинета, пропуская Эшли вперёд. Тьма тут же рассеялась, стоило ему щёлкнуть выключателем. Он подошёл к рабочему столу и предложил Кэмпбелл сесть в кресло. Она отказалась, сказав, что постоит. Фишер тоже не стал садиться.       — Почему ты постоянно делаешь это? — внезапно спросил он.       — Что именно? Не боюсь выражаться? Отстаиваю своё мнение? Ставлю других на место? Заметь, сегодняшнюю склоку начал он, не я.       — Но ты её поддержала, хотя могла бы и промолчать.       — Чудо, молчание — это не про меня. Сегодня я уже израсходовала весь свой ресурс и была бы не прочь поговорить на эту тему с другим тобой.       — Боюсь, это невозможно, — отрезал он.       — Это почему же? — Эшли сложила руки на груди, вопросительно насупившись.       Он заколебался, упёрся ладонями в край стола и, глядя в сторону, мрачно изрёк:       — Вчера я выпал из реальности на девять часов. Не знаю, что Сал успел натворить за это время, и, честно говоря, не имею ни малейшего представления. Знаю лишь, что он надрался как скотина и вернулся домой со стойким перегаром, — Фишер досадливо покачал головой.       — Я так понимаю, ты с ним не говорил, — предположила Эшли.       — Нет. Со вчерашнего утра я его ещё ни разу не услышал. И меня это не очень радует.       — Согласна, тревожный знак… — она нахмурилась, обхватив подбородок ладонью. — Ларри что-то известно?       — Не знаю, но, вероятно, он уже что-то думает по этому поводу, только вида не подаёт. — Он поднял на неё глаза и сердечно выпалил: — Эшли, он не должен узнать. Любой ценой.       — Здесь не я устанавливаю цену, Чудо, а твоё чудовище. Ты говорил мне, что научился ладить с ним.       — Да, говорил… — Фишер неопределённо покивал головой. — Но видишь ли… с приходом Ларри всё несколько усложнилось.       — А поконкретнее? — Эшли прищурилась.       — Я… я нарушил нашу договорённость и надумал его подавить. Как видишь, план накрылся медным тазом.       — Да уж, смело, но опрометчиво.       Фишер безучастно пожал плечами — возразить ему было нечем.       — Ну что я могу сказать, Чудо… Поздравляю, ты в заднице, — вздохнула Эшли и неловко поджала губы в кривой улыбке. Фишеру её заключение пришлось не по душе, выражение лица выдало его замешательство, и Эшли пояснила: — Сам посуди, ты отправляешься в провал на девять часов, потому что не поделил Ларри со своим двойником, этот чёрт неотёсанный бродит по городу и творит бесчинства. Вновь. Ларри непонятно что думает о тебе и, может, уже надумал чего, а тем временем Трэвис грозится обнародованием всего послужного списка Сала. Знаешь, по-моему, тут не просто пахнет, тут уже разит горелым…       — Трэвис угрожал тебе? Когда? Почему? — Фишер резко выпрямился, беспокойно глядя в глаза Эшли.       — Потому что чудовище, видите ли, не изволило явиться на совет. Это задело гордость нашего милейшего пастора — его объект симпатии не удостоил вниманием. Видел бы ты его рожу надутую в обиде. Явление не из приятных.       — Чёрт… — только и сказал Фишер.       Эшли выдохнула.       — В общем, он хочет видеть Сала. И чем скорее, тем лучше.       — Понимаю, Эш, но я не знаю, возможно ли это в ближайшее время. Сал затих, пропал, исчез, залёг на дно, я не знаю, как ещё описать нынешнее положение наших с ним дел, но если это растянется, то…       — Значит, ты сам к нему пойдёшь, — утвердила Кэмпбелл.       — Что? О, нет… Нет, нет, нет! Мой ответ: категоричное нет! — запротестовал Фишер, скривившись в отвращении. — Я не пойду к этому извращенцу.       — А в чём, собственно говоря, проблема? Притворись Салом, и этот чёрт даже шикнуть на тебя не сможет.       — Ты предлагаешь мне притвориться Салом? — возмутился Фишер. — Господи, Эшли, твои идеи — полный сюр. Одна хлеще другой.       — Чудо, по-моему, ты придаёшь этому слишком большое значение. Нет ничего зазорного в том, если ты позволишь себе немного свободы и раскованности. Оденься в его дорогую одежду, перестань оправдывать всех и вся, возомни себя центром внимания, и — вуаля — ты уже вылитый Сал.       — Тебя послушай, так все проблемы мира что комариный укус, однако ты не учла кое-что. Мы с ним слишком разные и это заметно. Трэвис сразу всё поймёт и не посчитает лишним воспользоваться ситуацией. Конечно, я в силе оказать сопротивление, только оно вряд ли окажется эффективным в отношении Фелпса.       — Тогда позволь вмешаться Салу. Он всегда вступает в игру, когда дело пахнет жареным, так что… — она осеклась, глядя на омрачившегося Фишера, и понятливо протянула: — О, ясно… ты не хочешь, чтобы он вмешивался, да? Даже нет, ты хочешь, чтобы он вообще не возвращался.       — Не совсем. Я не против его радикальных вмешательств в отношении конкретно этого человека, пусть делает с ним чего его душа желает, хоть с крыши сбросит или на растерзание собакам отдаст, осуждать не буду, однако я против полного вытеснения себя самого. Насколько тебе известно, последнее чревато плохими последствиями и массой всевозможных проблем.       Она подбоченилась, Фишер смущённо увёл взгляд в сторону, однако оборонительной позиции не покинул.       Глубокий вздох Эшли нарушил повисшую в кабинете тишину. Если умение быть настойчивым забрал себе Сал, то вот упрямство досталось обоим. Только у Сала оно подпитывалось вредностью, у Фишера же — излишней тревожностью.       — Так, Чудо, — менторским тоном объявила она, — или ты притворяешься Салом, или в ближайшие дни Ларри сам узнает обо всём вместе со всем городом. И тогда вашей мирной жизни наступит полный абзац.       — Что ж, это аргумент, — нехотя согласился Фишер и, не выдержав на себе её долгий укоризненный взгляд, раздражённо выдохнул: — Хорошо, я притворюсь Салом. Насколько смогу… Но если на следующий день ты услышишь, что на здание церкви обрушились небеса обетованные, знай… я старался как мог.       Кэмпбелл закатила глаза.       — Любишь же ты преувеличивать…       Фишер мрачно хмыкнул.       — Что-то мы заболтались, — подметила Эшли, глянув на напольные часы. — Ларри там небось уже расслабился без моих колкостей. Надо бы поднапрячь.       Они покинули кабинет и спустились в гостиную. Джонсон стоял, облокотившись о полку камина, в котором тихо потрескивал огонь. При виде вошедших его задумчивость сменилась спокойствием, украшенным лёгкой усмешкой:       — Ты говорила, что украдёшь его на пару минут.       — А что, уже успел соскучиться по мне?       — Не зазнавайся, ты не стоишь моих мыслей. Однако, благодарю за подаренные минуты тишины. Я многое успел обдумать.       — Думать в тишине — непозволительная роскошь, — парировала Эшли и, наклонив голову чуть вперёд, тихо добавила: — А чужую роскошь я люблю.       Джонсон саркастически усмехнулся. Обмен любезностями был недолог. Они какое-то время посидели втроём за столом, едва складывая личные монологи в туго вяжущийся диалог. Лоуренс большую часть разговора молчал, задумчиво глядя в разгоревшееся пламя камина. Фишер успел заменить остывший чай на свежий и, поинтересовавшись будут ли они ужинать, предложил Эшли остаться у них на ночь. Она отказалась, аргументируя тем, что её ещё ждёт миссис Моррисон.       Фишер уговаривать не стал, попросил передать ей доброго здравия. Эшли улыбнулась.