Name's Fisher 2

      Победа… Сколь горделиво высится это слово, обещая триумф и упоение. Она — вкус крови, что стекает по израненным губам; она — сладостная боль в стопах, истоптавших раскалённый ковёр из углей на пути к цели; она — гримаса ликования, застывшая на лице при виде сокрушённого врага. Но сколь ни изощряйся я в сравнениях, ни одно из них не воскресит в душе того былого, подлинного ощущения — того, что рождалось из непоколебимого духа и несгибаемой стойкости против самой судьбы.       Я хоронил слабость, чтобы стать крепче. Я бросал вызов небытию, чтобы вернуть невозвратное. Каждая моя победа была мельничным жерновом, моловшим в пыль ту часть меня, что ещё была способна испытывать любовь.       И теперь, после череды отчаянных гонений за призраком идеала, в стремлении жизни достойной восхищения, я позабыл изначальную суть своей победы. В моём случае она всегда означала поражение.       Мне сложно выразить то чувство, которое обуяло меня. Наверное, будет проще, если меня на какой-то миг не станет. Если я исчезну, а потом внезапно вернусь как ни в чём ни бывало. Но это такая глупость… ведь исчезни я на миг, это ничего не изменит. Мир по-прежнему будет сер и уныл, город по-прежнему продолжит тонуть в густом тумане, я не изменюсь в глазах окружающих и что ещё хуже — я не изменюсь в своих глазах. Но что если такое возможно? Если допустить самую малость того, что человек и в самом деле может на миг исчезнуть, кто займёт его место? Его плоть по-прежнему будет принадлежать ему или она обмякнет, на то малейшее мгновение став марионеткой в чужих руках? Кажется, теперь я понимаю…       — Что вас подтолкнуло к этой мысли, мистер Рид? — Лоуренс не сразу подал голос.       Оскар, к тому моменту успевший подняться со стула и подойти к анатомическим схемам, ответил на этот вопрос явно с некой горечью и терзавшим его сомнением:       — Укол в затылок.       — Что? — переспросил Лоуренс, не расслышав его бормотание.       — Жертву закололи. Лезвие повредило продолговатый мозг в проекции дыхательного центра. Изощрённое убийство руки умелого мастера. Робин Гуд на такое не способен, — досадливо цокнул он языком и глянул на Джонсона через плечо. — Протокол хотите взглянуть? Или возьмётесь за тело? Я его поместил в камеру на случай повторной проверки, так что не бойтесь, у вас ещё есть возможность поглядеть на него.       — Ясно. Благодарю, — растерянно промолвил Лоуренс, хмуро глядя на рабочий стол, заваленный папками. Желание осмотреть труп улетучилось столь же быстро, как и желание продолжать этот диалог.       Оскар подошёл к нему.       — Видимо, круг жертв Потрошителя несколько расширился. Теперь это не только обезглавленные. Интересно, по какому принципу он совершает убийства? Ведь если эти трое были действительно убиты им, то маньяком его вряд ли можно назвать. Это, скорее, наёмный убийца или просто псих, требующий к себе внимания, — он нервно прыснул.       Лоуренс осторожно покосился на коллегу.       — Я думаю, это уже обязанность полиции определить тип убийцы. Наша же задача — найти причину смерти и передать эти сведения в нужные руки.       — Знаете, я думаю, это кто-то из хирургов или мясников. Вряд ли простой житель будет обладать такими навыками, — он саркастично фыркнул и направился к двери.       — Вы недооцениваете простых жителей, — ответил Джонсон, бросив упрёк через плечо.       Мистер Рид встал в дверях, вопросительно уставившись на него.       — Поверьте мне, я знаю, о чём говорю, — на лице Джонсона расползлась горькая усмешка.       — Понимаю вашу боль и мне искренне жаль, что однажды ваше поместье понесло многочисленные жертвы. Но это не отменяет того факта, что обычный человек или уличный преступник вряд ли станут так методично высекать тела. Я считаю, для Потрошителя убийство — это искусство, некий личный ритуал, и он не станет издеваться над телом, только если не поставит цель сбить с толку. Можете взять это на заметку, если посчитаете нужным.       — Вам не кажется, что вы несколько противоречите себе? Сперва утверждаете, что Потрошитель не маньяк, а псих, потом клевещите наше ремесло, и в итоге вновь обращаетесь к одержимости. Мистер Рид, не подумайте, что я не благодарен вам, но вам не кажется, что ваши слова звучат несколько пространно? Быть может, коль вы подозреваете хирургов, то мне как ведущему специалисту, — он подошёл к Оскару, сурово глядя тому в глаза, — следует подозревать вас? Вы ведь тоже умеете резать мясо.       — Вы правы, я умею резать мясо, — с холодной уверенностью ответил мистер Рид. — Но будь я действительно Потрошителем, я бы не стал работать в морге, прячась от людей и любопытных глаз. Я бы старался быть на виду, зарабатывая безупречную репутацию, чтобы максимально обелить своё имя и вызвать массовый резонанс, в случае если правда всплывёт. Ведь это правда жизни, мистер Джонсон, чем милее вы снаружи, тем гнилее вы внутри. А я вам, будем откровенны, не очень приятен, как и большинству неженок. И заметьте, ваши подозрения меня нисколь не обижают, ибо на вашем месте я бы мыслил так же.       Джонсон не знал, чем возразить. Столь твёрдая и имеющая вес речь возымела над ним должный эффект, и он молча проводил мистера Рида взглядом. Странная смесь чувств бурлила в нём бурным плеском морской волны, вспенивающейся при ударе об утёс. Он насупился, чувствуя прилив ярости, сжал руки в кулаки, желая разнести всё вокруг в пух и прах, однако тут же их разжал. Устало выдохнул. Медленно подошёл к столу, опустился на стул и, нависнув над коленями, накрыл голову руками.

***

      — Ненавижу кринолины! — сплюнула Кэмпбелл и, вырвав его из рук горничной, бросила ненавистный элемент одежды на пол.       — Мисс, сегодня важная встреча. Вам следует предстать в надлежащем виде перед высшим светом.       — Слушай, я готова надеть что угодно, даже тряпьё, вымоканное в поросячьей моче, но только не эту дьявольскую конструкцию из обручей! В ней совершенно невозможно двигаться. Это же словно переносная клетка, мать её! — запротестовала Эшли, зло глядя в испуганные глаза служанки.       — Мисс, но это бал…       — Бал-бадал, Мина, какая разница?! Я не хочу одеваться, как они. Мне претит эта кукольная манера и красивый фасад. Знаешь, как на меня порой смотрят? Словно вылизать хотят с пят до головы. И это ничуть не будоражит, это пугает и жутко раздражает!       Её тираду прервал звук распахнувшейся двери.       — Эшли, милая, ну чего ты так кричишь? — спокойным, мягким голосом осведомилась вошедшая, дав горничной надежду на спасение и ещё больше раздосадовав Кэмпбелл.       — Янис, отдайте горничной приказ не надевать эту амуницию на меня. В конце концов, я вам не лошадь.       — А это не упряжь, — мягко урезонила её женщина. В своём домашнем сукне она выглядела не так внушительно, как Леди Джонсон, и всё же в этом крылась её особенность — Эшли не могла ей ничего противостоять, ибо не видела в ней соперника или посягателя на её свободу. Ей попросту становилось стыдно от мысли, что она могла хоть как-то задеть эту добрую женщину.       — Знаю, — досадливо вздохнула она и подбоченилась, с неприязнью косясь на бесхозно валяющийся кринолин. — Но мне не хочется надевать его. Я бы хотела отправиться на бал в шёлковом платье, а не в этом громоздком шалаше. Янис, ну право, под ним же можно целое стадо голов спрятать.       — Но разве это не выигрышное положение?       — Янис! — Эшли уставилась на миссис Моррисон со смесью возмущения и стыда. Щёки её густо зардели.       Горничная, что стояла в стороне, смущённо опустила голову, немного вжав её в плечи.       — Не смущайся, милая мисс. Ты уже не юна, чтобы краснеть от подобного. Смущение — дурной тон.       — А по-моему, дурной тон — это называть всё подряд дурным тоном. И вообще меня не должно быть на этом балу. Я не столь благовидна и к знати отношения не имею.       — Но мистеру Фишеру необходима была пассия. А учитывая его интересы… — миссис Моррисон перевела взгляд на горничную и жестом велела оставить их одних. Когда дверь закрылась, она продолжила: — По поводу интересов. Как Лоуренс отнёсся к его выбору?       — Никак, — буркнула Эшли и плюхнулась на застеленную постель.       — Как это «никак»? — удивилась женщина.       — Обыкновенно. Ни возражений, ни претензий, даже колкостей не было. Ему всё равно.       — Бедный мальчик… Он совсем раскис, — миссис Моррисон участливо покачала головой, брови её поднялись домиком. — А что же Фишер? Неужели он не видит этих перемен?       — Мм-м, сложно сказать, — задумчиво протянула Кэмпбелл. — Между ними с недавних пор натянутые отношения. Возможно, он и замечает, но не придаёт этому значения. Сами знаете, он любит витать в облаках.       — Порой так не скажешь. Иногда он бывает столь чёрств и вульгарен, что кажется, будто делает это намеренно с целью вызвать всеобщее отторжение.       — Да, есть за ним такой грешок… — Кэмпбелл неловко поджала губы. Миссис Моррисон, как и большинство приближённых, не подозревала о наличии у Фишера какого-либо недуга, а даже если и замечала его проявления, то находила это лишь отсутствием такта, но никак не признаком глубоко тронутого ума.       Женщина подняла валяющийся кринолин и, аккуратно повесив его на манекен, присела рядом с Эшли.       — И всё же… зря Ларри так поступил. Не нужно было ему уходить из семьи, — вздохнула она, печально глядя на пол.       Эшли, найдя момент несколько неловким, принялась расправлять складки на белой сорочке. Не нужно быть проницательным человеком, чтобы понять, что не о Джонсоне как таковом толковала миссис Моррисон. Однако вслух Кэмпбелл этого говорить не стала, не желая задевать её чувства, и лишь нескольким позже поддержала диалог:       — Я думаю, он давно покинул её. Ещё задолго до своего взросления. Только всё это время его сдерживала физическая связь, социальный статус, а утратив их, он просто не стал видеть нужным держаться семьи. Экий гордый ястреб.       — Или волк-одиночка, — уныло добавила женщина.       — Пусть так. Вам виднее, — Эшли пожала плечами.       — Поражаюсь тому, что Лиза так легко его отпустила. Неужели она не ничего не предприняла, чтобы удержать его? Она же такая стальная и хваткая женщина.       — Ну-у, — протянула Кэмпбелл, глянув на серебряную люстру, — вообще-то зря вы удивляетесь. Она по-прежнему хочет вернуть его в семью. — Миссис Моррисон заинтересованно взглянула на неё, и Эшли, тяжело вздохнув, продолжила: — Вы ведь знаете, насколько она горда и вряд ли станет действовать открыто.       — Она впрягла тебя? — без доли энтузиазма спросила женщина.       Эшли молча поднялась с постели, подошла к окну и, привалившись поясницей к подоконнику, глянула на трюмо с разбросанными на нём уходовыми принадлежностями и небольшим свёртком ткани.       — Господи, милая моя, когда ты уже перестанешь брать на себя чужие заботы? — вздохнула миссис Моррисон.       — Вероятно, когда помру, — Кэмпбелл широко улыбнулась.       — Нет, нет, так не годится. Ты же не посыльный, а леди, к тому же уже достаточно взрослая, чтобы…       — Да-да, Янис, я знаю, — перебила её Эшли, — спасибо за напоминание, но я как-нибудь сама.       — Ты сама уже долгие годы тащишь на себе многие хлопоты. Пора бы подумать о делегировании своих полномочий, — она с укором взглянула на неё, самую малость, вызвав лёгкий прилив злобы.       — Янис… — процедила Кэмпбелл. — Во-первых, ни один мужчина не согласится выполнять часть моих обязанностей ввиду слабохарактерности. А во-вторых, я не нуждаюсь в ещё одной ходячей проблеме!       — Ох, ладно! — пикировала женщина, поднимаясь с кровати с выставленными перед собой руками в примирительном жесте. — Не буду настаивать.       — И не стоит. Сами знаете, я непрошибаемая.       — С тобой спорить себе дороже выйдет. Так что, во сколько подъедет Фишер?       — Прежде чем он подъедет, мне необходимо будет заехать к нему и проверить качество его подготовки.       — О нет, милая моя, твои фокусы на меня не подействуют. Сперва надень платье, а потом уже разъезжай по гостям.       — Янис, это моветон пускать даму в мужское сообщество в столь пышном туалете.       — Я знаю твой моветон. Никакое мужское сообщество тебе не помеха. Мина, вернись в покои! — позвала она служанку.       Горничная не заставила себя ждать.       — Янис, я серьёзно, — затараторила Эшли, подбежав к женщине. — Надену я вашу клетку, только дайте мне заехать за этим чудом переменчивым и удостовериться в кое-чём.       — В чём конкретно?       — Фишер просил об этом не говорить. Поэтому оставлю перед вами абстрактное кое-что. Янис, ну пожалуйста, не заставляйте меня бежать из дома в одном исподнем. Вы же знаете, мне хватит смелости.       Миссис Моррисон долго смотрела на неё с материнским сомнением и женской робостью, а когда горничная подала голос, она протяжно вздохнула и неохотно разрешила Эшли поступить по-своему.       — Но ты вернёшься с этим молодым человеком или без! — поставила она ей ультиматум, пока Кэмпбелл в спешке натягивала на себя первое что попадалось под руку.       Схватив с трюмо свёрток, она покинула дом Моррисонов и, поймав экипаж, направилась к Фишеру.       — Тук-тук-тук! — бойко возгласила она, войдя в его апартаменты.       Непривычная тишина встретила её с порога. Она решительно прошла вперёд, заглянула в гостиную и обнаружила в ней Джонсона. Одиноко сидящий на полу, привалившись спиной к дивану, он безучастно глядел на зажатую между пальцев щепку.       — Он наверху, — тихо молвил Лоуренс. Голос его едва пересилил шипение огня в камине.       Эшли уже собралась подняться на второй этаж, ступила на первую ступеньку, вторую, с неуверенностью на третью — и замерла. Всегда цепкие и проницательные глазки её опустились на деревянный настил с оцепеняющей растерянностью. Она покосилась на Джонсона. Увидь его таким лет пять назад, она возрадовалась бы, не упустив возможности бросить издёвку. Но сейчас… Сейчас в ней что-то надтреснуло, проломив корку льда и дав выход сопереживанию. Не хотела она видеть его таким. Не хотела она быть на его месте.       Она осторожно спустилась, прогибая всю неловкость, что сковала её сотнями металлических хомутов, в которые ей ещё предстояло себя облечь, и вновь встала в проёме под аркой. Досада… стоять вот так в стороне, быть вовлечённой и в то же время нет. Права была миссис Моррисон, ей следовало бы перестать брать на себя чужие хлопоты. Да не могла она — совестлива была, вопреки дурному нраву и сомнительной деятельности.       — Чего вернулась? — сухо спросил Джонсон.       — Фишер долго собирается. Не хочу отвлекать, — невзначай бросила она. — А ты чего щепку рассматриваешь?       Джонсон на миг поднял взгляд выше исследуемого объекта, куда-то вперёд, вдаль, словно вышел из глубокой задумчивости, затем вновь понурил плечи и продолжил рассматривать древесину.       — Мм-м, информативно, — хмыкнула Эшли, пройдя в гостиную. И зачем она пыталась его разговорить? Нужно было действовать проще и живее, не поддаваясь чувствам, взять из кармана свёрток и…       — Она откололась.       — Что? — переспросила Эшли.       — Говорю, она откололась от полена.       — И?       — Что «и»?       — Обязательно её рассматривать?       Лоуренс посмотрел на неё со смесью удивления и раздражения на лице. Первые эмоции, живые эмоции обрадовали Кэмпбелл. Значит, всё было не настолько плохо.       — Быть может, ты не видишь в этом смысла, пока не найдёшь его. И лучше бы в твоём случае его и не найти, потому что кто его знает, чем это обернётся.       Ответ его был пространен и в то же время скуд, впрочем, как и многие его изречения в моменты душевных истязаний, что утомляло буйный дух барышни. Она скрестила руки на груди и ответила куда прозаичней:       — Свой смысл определю я для себя сама. И он точно не будет связан с трёхчасовым рассматриванием бесполезного мусора.       — Считаешь щепку бесполезной? — он поднялся и подошёл к Эшли. — А что, если я скажу тебе, что без щепки не развести костёр? Что, если щепку можно использовать как декоративное покрытие? Её используют в кулинарии для копчения рыбы и мяса. Для настаивания алкогольной продукции. Казалось бы, маленькая щепа, а как широк диапазон её применения. Не думаю, что стоит называть её бесполезным мусором.       — Ладно, уговорил, с этой точки зрения она действительно не бесполезна и мусором не является. Но вот всегда ли ты так считал? Или ты пришёл к этому заключению только сейчас?       — Конечно, я знал это всегда, — насупился Джонсон. — Я всё-таки образован.       — Да при чём тут образованность? Я вообще-то не о щепке говорила.       Лоуренс замер: лицо вытянулось от охватившего его удивления, глаза широко распахнулись, разглядывая Эшли, а затем взгляд его потускнел, опустившись долу.       — Ты права. Это бессмысленно, — вздохнул он и, подойдя к камину, бросил маленький деревянный кусочек в огонь.       — Эй, ты чего? — встрепенулась Эшли, ожидавшая совершенно иной реакции.       — Гляди, как горит, — вздохнул Лоуренс, проигнорировав её вопрос. — Раньше я и не замечал красоты огня, а теперь он предстаёт передо мной в своём истинном величии. Он же спаситель, он же и погибель. Как чёрное и белое. Как хорошо и плохо. Но всё в одном… Красота всегда кроется в двойственности, ты это знала? Будь ты постоянна, то станешь однотонной, потеряешь интерес, не будешь трогать сердца. Наверное, поэтому огонь так ловко умеет завлекать внимание: лижет воздух языками пламени, кусает кожу до ожогов, охватывает целиком, заключая в свои смертельные объятия, но вдали… вдали он по-прежнему прекрасен.       — На лирику потянуло? — Эшли неловко скривила верхнюю губу, не оценив патетичность Джонсона.       Тот не ответил. Лишь продолжил созерцать процесс горения. И тогда Эшли всё поняла.       — Уж не знаю, что ты сам себе надумал, — осторожно продолжила она, крепко сжав в кармане свёрток, — но кажется мне, что рано ты решил сдаться. Как бы я тебя не поносила, всё равно я не вижу никого другого, кто мог бы с этим справиться.       Лоуренс глянул на неё через плечо.       — К чему это ты? — прервал он затянувшееся молчание.       Эшли несколько заколебалась, думая над словами и поступком, который намеревалась совершить, но всё же решилась:       — К тому, что ты можешь быть Джонсоном, а можешь стать Лоуренсом. Заработать себе имя, новое, не имеющее ничего общего с твоим родом, — она разжала пальцы вокруг свёртка. — Поверь, тебе хватит ума и умений. Поначалу может показаться, что это невозможно, но, приложив достаточно усилий, ты, я более чем уверена, сможешь осилить эту ношу.       Глаза Джонсона блеснули: то ли это была искра осознанности, то ли блик от пламени — Эшли не знала. Только сердце гулко билось в груди, отдаваясь набатом в ушах. Лоуренс долго смотрел на неё, потом как-то неопределённо кивнул и ушёл, сказав, что проведает Фишера. Оставшись в одиночестве, Кэмпбелл тяжело вздохнула, с тревогой глядя на объект в свёртке. Что правильно, а что нет — вопросы терзали её мятежную душу. Она оступилась, саботировала, возможно, предала, — так она считала, возвращаясь к истокам своего многолетнего криминального товарищества, но одному она осталась по-прежнему верна — тяге к жизни. К борьбе за право быть собой. К той части, что выбралась из сырого подвала.       И она готова была понести за это наказание, если то и будет, а пока… пока она продолжит хранить ключ у себя.