Name's Fisher 2

      Обеденный зал был главной и бесспорной гордостью отеля «Хенэнси». Просторное помещение с высоким сводчатым потолком, озаряемое пламенем массивных газовых канделябров. Столы, накрытые белоснежными скатертями из тяжёлого льна, щедро сервированные тонким фарфором, отполированным до зеркального блеска серебром и хрустальными бокалами. В воздухе стояла смесь ароматов дорогих сигар, воска для мебели из красного дерева и изысканных яств, рождавшихся в кулинарном святилище руками мастеров.       В сравнении с «Пойло Райли» это место было что херувимская цитадель, готовая открыть свои врата лишь для привилегированного общества, в состав которого были вхожи промышленные магнаты, богатые коммерсанты, политики, приезжие аристократы и джентльмены, собравшиеся на концерт в ратушу, расположенную напротив здания. Подперев голову рукой, Джонсон с видом местного обывателя спокойно наблюдал за Фишером, метавшим заинтересованные взгляды с одной знатной особы на другую. Порой его губы растягивались в лёгкой улыбке, вероятно, при виде доброго знакомого, порой — сжимались в бледно-розовую нить, выдавая глухое нерадушие к возможной встрече. И всё же внешне он сохранял подобающее достоинство.       — Многих тут знаешь? — прямо спросил Лоуренс.       — Больше нет, чем да. А чего интересуешься? Познакомить решил?       — Боже упаси, и в мыслях такого не допускал и вряд ли допущу. С местными обывателями лучше не заводить отношений, если не собираешься вести с ними дела.       — Ну, не утрируй. Я знаю, с кем точно не следует сближаться, а с кем лучше завести крепкую дружбу, — Фишер осторожно ухмыльнулся.       — Правда?       — Ну, к примеру, мистер Мейсон — прекрасный адвокат, поддерживает хорошие отношения с судьёй, а вот сидящий напротив него мистер Фэрфакс, хоть и кажется благонадёжным юристом, но на деле крайне падок к деньгам, что делает его ненадёжным тылом. Но, полагаю, тебе и так это ведомо.       — Отчасти, — согласился Лоуренс, косясь на двух беседующих джентльменов. Мистер Фэрфакс курил сигару, пока мистер Мейсон скромно вёл задушевный монолог. — Мне это кого-то напоминает…       — Кого именно? — осведомился Фишер.       — Понятия не имею, просто обнаружил для себя смутное сходство с кем-то, кого вспомнить не могу, — уклончиво ответил Джонсон и вновь обратил своё внимание на Фишера.       Ложью его ответ назвать было нельзя, однако и правдой он это не считал. И всё же в его голове зародились определённые ассоциации, которым он хотел бы найти объяснение, но не сейчас, не в этой праздной обстановке и не при десятках разодетых денди.       — Мы с отцом часто здесь бывали, — начал он, предаваясь воспоминаниям. — Когда я был ещё ребёнком, он возил меня с собой на светские рауты с целью познакомить с определёнными людьми, с особенностью дела, да и в целом ввести в светскую жизнь. Тогда эти люди мне казались эталоном, примером для подражания, а потом, когда не стало Одри, я осознал, что нет разницы в том, как ты одет, на чём разъезжаешь по городу и что вкушаешь на завтрак. За каждым фасадом скрывается одинаково отвратительная сущность.       — Сейчас ты по-прежнему так считаешь?       — Я считаю, что нынешний владелец принял верное решение снести это заведение и основать тут пансионат для девочек, — резко ответил Джонсон, порывисто вздохнув.       — Стало быть, отель доживает свои последние дни?       — Чёрт его знает… Пока было принято решение. Когда приступят к его реализации — не известно.       — Поэтому ты выбрал именно это место? Чтобы проститься?       — Фишер, я простился с богатой жизнью пару недель назад. Как ты думаешь, есть ли хоть что-то, что привлекает меня в этом заведении?       — Как минимум, воспоминания.       — Мечтай дальше, — фыркнул Лоуренс.       Фишер расплылся в довольной улыбке.       — И всё же ты тоскуешь.       Лоуренс не стал продолжать этот диалог — Фишер был прав, однако признавать он это не хотел. Принесли ужин. Подача блюд шла по заданной очерёдности. Первая подача в виде крем-супа из спаржи сменилась второй — паштетом из дичи. Затем подали жаркое, источавшее аромат трав. Фишер водил приборами по блюду, изредка поднося их ко рту и поддерживая иллюзию трапезы. От десерта отказался.       За время ужина им удалось многое обсудить. Джонсон не преминул возможностью поделиться интересными фактами об этом заведении, Фишер же дополнил их своими, затем беседа плавно перетекла в политическое русло, затронув проблемы экономики, и лишь под конец они предались обсуждению дел насущных. Со стороны они могли сойти за очень хороших приятелей, решивших провести вечер в стенах фешенебельного ресторана. Но стоило им покинуть его, как вся непринуждённость испарилась, уступив место зыбкой интимности.       Фишер шёл рядом, порой настолько близко, что плечо его почти касалось плеча Лоуренса. Он ронял шутки — метко и невпопад, смеялся над ними, замечал перемены в окружении, обращал внимание на живность и рассказывал всё, что знал, всё, что первым приходило ему в голову, пока Джонсон шёл рядом и внимал. Внимал и внимал, безмолвно, отмечая удивительную переменчивость его нрава, ту непосредственность и любознательность, с которыми он начинал свою жизнь в особняке. И ни единая сигарета не оказалась зажата у него меж пальцев или губ, ни глоток алкоголя не осквернил его за трапезой, ни одно бранное слово не сорвалось с его уст за весь вечер. Это был совершенно другой человек. Человек культуры и безупречного этикета, выточенный из приличий и надежд, полный энтузиазма и веры. Человек живой.       Такого тебя я знаю. Всегда знал и помнил, восхищался, не признавая этого, возлагал большие надежды и боялся потерять. И вот я вновь тебя вижу, вновь я проживаю это чувство, вновь я начинаю понимать, и мир уже не кажется мне серым. Кажется, других людей попросту не существует. Есть я, есть ты. Ты не изменился. По крайней мере не сейчас, так ведь? Ты ведь не исчезнешь, не канешь в небытие? Или я снова обманываюсь? Господи… о чём я думаю?       — Ты о чём-то задумался?       — А?       — Ты так долго хранишь молчание, и вид задумчивый. Что гложет твою душу?       — Я… — Джонсон запнулся, рассеянно глядя на брусчатку. Его одолевали смутные мысли, сомнения, размышления, и что хуже всего — его осаждали воспоминания давно ушедших лет. Разрозненные, пёстрые: детство переплелось с юностью, молодостью, перед глазами маячили поля, вместо уличных фонарей светило солнце, шум вечерней городской суеты сменился посвистом западного ветра и шелестом травы. Он вновь вернулся в лето, ощутил под собой могучую спину Чумы, скрип кожи о стремя, шорох седла и стремительность движения. Ночные бдения в мрачном особняке, дурачества, вопреки возрасту, и полное отсутствие ответственности за проказничество. — Я жажду вернуться в прошлое, Фишер. В ту пору, когда мы могли позволить себе всё, что пожелаем, когда не нужно было думать о последствиях своих выборов, когда можно было жить, наслаждаясь мигом без страха осуждения. Я так жажду вернуться туда, где мы с тобой могли бороздить поля на скакунах, где не нужно было выкраивать время друг для друга и притворяться, ибо мы и впрямь были безмерно рады. Я…       Он глянул на Фишера, не тая своей тоски.       — Удивительно, Фишер, но я совершенно иначе стал относиться к прошлому. Скажи мне, почему мы начинаем ценить моменты жизни лишь тогда, когда их утратили? Почему мы не можем обернуть время вспять, чтобы прожить миг иначе, в полную меру?       Улица пустовала. Они застыли под фонарным столбом в нерушимом молчании. Лоуренс ждал ответ, Фишер не спешил его изрекать. Не сказать, чтобы он выглядел чрезмерно озадаченным. Спокойный и хладный в вечности своей, он держался гранитным изваянием, внимательно глядя на Джонсона, словно ответ скрывался в нём самом и он лишь пытался его извлечь. Затем он вышел из оцепенения, предусмотрительно окинул взглядом округу и взял руки Лоуренса в свои.       — Ларри, мой милый господин, если ты и дальше будешь корить себя за свою нынешнюю жизнь, то, выходит, ты не смог смириться с прошлым. А это прямо противоречит твоим желаниям, понимаешь, о чём я? Всё, что с нами происходит, является следствием ранее сделанных нами выборов. Ты стал врачом не для всеобщего спасения, а потому что хотел спастись сам, ты бросил вызов родителям не потому, что ты негодный сын, а потому что тебе опостылела жизнь в клетке, и ты выбрал меня, не самого лучшего кандидата в спутники жизни, не по причине отсутствия иного варианта, а потому что так велело твоё сердце. Так, может, стоит чаще к нему прислушиваться? Ведь именно оно ведёт тебя сквозь вереницу событий, делая существом подлинно человечным.       — Но не совершаю ли я ошибок, внемля зову чувств?       — И вновь мы возвращаемся к тому, с чего когда-то начинали… — вздохнул Фишер, на устах его дрогнула слабая улыбка. — Ларри, никто не знает, как будет правильно. Никто. Каждый судит, исходя из пережитого. Один поступает так, другой — иначе. Поступай так, как считаешь нужным сам ты. Это — единственно верный путь.       — В таком случае я предпочту глас разума.       — О, что ж… — Фишер с тенью разочарования потупил глаза. Хватка его заметно ослабла.       Лоуренс поджал губы и высвободил свои руки из его ладоней.       — Прости, но я не хочу больше ошибаться. Хватит с меня промахов. Дорого они мне обходятся.       — Хочешь сказать, я стал твоей ошибкой?       Он поднял на Фишера взгляд, полный изумления и неловкости. Фишер же на удивление был спокоен, без тени обиды глядя на него.       — Нет, что ты…       — Тогда зачем ты вновь так говоришь?       — Просто… я запутался… не понимаю, что творится и как с этим справиться. Я знаю, что ты всегда на моей стороне, знаю, что тебе через многое пришлось пройти, но кое-что не даёт мне покоя…       — Что именно?       Ты! — мысленно отозвался Лоуренс, однако вслух изрёк:       — Не знаю. Не могу разобраться.       — Всё равно ты сомневаешься во мне… — с горечью заключил Фишер.       — Нет. Я не сомневаюсь в тебе. Я просто… — он накрыл ладонью лоб, не зная, чем возразить, и, чувствуя нарастающее раздражение, пнул нерадивый фонарный столб.       Железный остов завибрировал, и световое гало замигало в такт. На смену досаде пришла привычная боль, сместив фокус внимания с душевных терзаний на ощущение физическое. Лоуренс зашипел, тихо постанывая сквозь стиснутые зубы.       Фишер более ничего не произнёс, по всей видимости посчитав их диалог исчерпанным.       — Понятно. Поехали домой, — только и молвил он сухим, отстранённым голосом.       Обращённый к нему спиной, Лоуренс не видел его лица, однако явственно слышал тихие шаги. Не уверенная поступь — но горькая и исполненная досады. Не так он представлял себе завершение их первого свидания.       В гнетущем молчании они вернулись в апартаменты. В гнетущем молчании сняли с себя верхнюю одежду. И в гнетущем молчании поднялись на второй этаж.       — Для человека, усомнившегося в своём партнёре, ты кажешься излишне смелым, решаясь разделить со мной ложе, — саркастически фыркнул Фишер. — На твоём месте я бы предпочёл уединиться в отдельной комнате, этажом ниже. Там, по крайней мере, скрип половиц услышишь и успеешь приготовиться на случай чего.       — Фишер… — Лоуренс устало вздохнул.       — Что «Фишер»? Ну что, Ларри? Что бы я ни предпринял, ты всё подвергаешь сомнению. Оказываю тебе знаки внимания — я навязчив; даю тебе возможность побыть наедине с собой — ты томишься в одиночестве. Я не могу понять, чего тебе так не хватает: меня или доказательств. Кэмпбелл тебе всё выдала дочиста, рассказала всё, чем я вообще не собирался делиться с тобой, и даже после этого ты продолжаешь подвергать мои действия сомнению. Да что, чёрт побери, ты вообще себе надумал? В чём ты меня ещё подозреваешь? В убийствах, которых я не совершал? В войне, которую не объявлял? Скажи ещё, что это я повинен в крушении семейной идиллии Джонсонов. Ведь куда проще обвинить кого-то, кроме самого себя.       — Я понимаю, ты зол на меня…       — Нет, ты не понимаешь. Ты только мнишь себя сочувствующим, а на деле ты как был глыбой льда, так ею и остался. Продолжаешь говорить о доверии, а сам не ведаешь, что это такое. Знаешь, сколько раз ты задел меня за эти две недели? Сколько раз имел неосторожность оскорбить меня? Едва ли ты действительно осознаёшь это. Но когда дело доходит до крайности, ты внезапно становишься воплощением понимания. И это раздражает! Это пустословие, эти ничего не стоящие обещания, эти ложные надежды на спокойную, размеренную жизнь. Скажи мне, ты хоть сам в них веришь?       — Хорошо! — терпению Лоуренса настал конец. — Я скажу тебе. Сколько раз я имел неосторожность оскорбить тебя или задеть, хорошее наблюдение, а может мы обратимся к событиям минувшей ночи и вспомним, как ты грозился мне, стискивая мои запястья? Как ты бродил по ночам и чинил бесчинства? Как ты возвращался одурманенный в апартаменты бог знает во сколько и творил бог весть что. Да, я не доверяю тебе, Фишер, потому что не могу понять, каков ты есть на самом деле. То ты сама импозантность и верх приличия, то ты — неотёсаный самодур и психопат. Не взыщи за откровенность, но подобные перемены меня крайне смущают, заставляя усомниться в твоём здравомыслии.       — Раз тебя это так смущает, так чего же не уходишь? Мог бы давно вернуться под кров своей матушки. Уверен, она уже успела предпринять все возможные меры для возвращения блудного сына.       — Откуда тебе… — Лоуренса проняло от подобного откровения. — А, впрочем, к чёрту эти уточнения. Лучше ответь на встречный вопрос: чего же ты не оставляешь меня? Раз я тебе так противен, раз я успел задеть твои чувства, почему ты продолжаешь быть со мной? Мы могли бы закончить это раз и навсегда и не тревожить друг друга.       — И в самом деле, почему… Мы могли бы сделать это, например, прямо сейчас, — с поразительным спокойствием заключил Фишер, опёршись руками о деревянное изножье кровати. Его взгляд показался Джонсону крайне нездоровым, безумным, а в его чертах вновь проступила та самая лёгкая нерадивость, вызывавшая в Лоуренсе незначительное, но явственно ощутимое отвращение.       Теперь-то это точно был не тот Фишер, которого он знал. Обиженный юноша скрылся за маской гордеца, которого столь не жаловали обыватели паба, от кого несло сигаретным дымом и алкоголем за вёрсту и кто, вероятно, был в ответе за многие проблемы в нарушенном порядке жизни горожан.       — Ты… — промолвил Лоуренс, пытаясь связать мечущиеся мысли в один единый поток, по-прежнему пребывая в оцепенении.       — Я… — Фишер, или кто-то другой, использовавший его тело, как аватар, плавно повёл бровями и склонил голову набок, тем самым изъявив желание услышать продолжение реплики.       Провокация… Ты провоцируешь меня, желая перевести словесную перепалку в рукоприкладство. Ну, конечно. Ты ведь жаждешь боя. Тебе не нужен спор, тебе нужны эмоции, погром, чтобы выйти победителем. Драться с тобой нет смысла, ты силён, сильнее меня, а значит, справишься в два счёта, выходит, мне следует отступить. И сделать это как можно осторожнее, чтобы ты не заподозрил чего, заключил Лоуренс. Он глубоко втянул в себя воздух, приводя мысли в порядок, и так же глубоко выдохнул.       — Ладно. Давай не будем спешить с выводами. И ты, и я изрядно погорячились. Сейчас нам следует хорошенько обдумать случившееся и прийти к согласию. Поэтому предлагаю сегодня провести ночь раздельно, а завтра поутру всё обсудить.       — К чему эта отсрочка? Решим всё здесь и сейчас, — лёгкая ухмылка скривила рот Фишера.       — Боюсь, потом мы глубоко пожалеем о нашем выборе. Поэтому, чтобы не разочароваться в последнем, я всё же настаиваю на мирном обсуждении данной проблемы с вынесением всех претензий для принятия решения, которое могло бы устроить обе из сторон. Ты уверен, что не хочешь составить список всех моих оплошностей?       Другой уголок рта Фишера подтянулся вслед за первым, растянув губы в широкой улыбке. Он издевательски прыснул.       — Недурно. Ладно, уговорил. Но не думай, что это связано с твоей изобретательностью. Мне просто стало интересно, что ты ещё обо мне думаешь. Знаешь ли, я люблю коллекционировать о себе мнения и сплетни. Это занимательно, разжигает интерес и даёт пищу фантазии. Грустно, что не все находят это весёлым.       Лоуренс не стал реагировать на очередную провокацию. Уже собирался покинуть спальню, как Фишер окликнул его и швырнул ему смятое одеяло.       — Тебе оно нужнее. Не лето ведь, застудишься ещё.       — Благодарю, — процедил Лоуренс и, водрузив одеяло на плечо, оставил Фишера.       Едва дверь захлопнулась за его спиной, как из груди Лоуренса вырвался вздох облегчения. Однако следом за ним пришла не свобода, а зияющая пустота, сменившая напряжение на глубочайшее смятение. Этот разговор — не конфликт, но противостояние, пусть и не объявленное официально, — не мог считаться завершённым. И Лоуренс не дерзнул бы причислить себя ни к победителям, ни к побеждённым. Словно их конфронтация походила не на часть всей битвы, а приходилась разогревом перед началом настоящей схватки, если не войны.       Он спустился вниз. Первый этаж поглотила непроглядная мгла. Джонсон не спешил развеивать его благостным светом электрических ламп и вслепую добрался до гостиной. Сердце, вопреки его обострённым чувствам и лёгкому потрясению, билось с подозрительным, почти неестественным спокойствием, не срываясь в отчаянный галоп. Порываясь обрести ответы на терзавшие его вопросы, он навлёк на себя град новых, что лишь укрепляли звенья в цепи его рассуждений и рушили воздушные замки, возведённые на песке мирной и безбренной жизни. Фишер и впрямь переменился. Он делил с ним ложе, вёл непринуждённые беседы, сопровождал, ухаживал. Но, будучи таковым, был ли он подлинным? Каков он ныне? Кто он такой? Задавшись этим вопросом, Лоуренс тяжело вздохнул, осенённый ужасающей истиной: он совершенно не знал своего возлюбленного.       Мысль беспокойная породила новое чувство — беспомощность, горькую и всепоглощающую. Он вновь ощутил себя покинутым, брошенным наедине со своими страхами и неподъёмным бременем ответственности. Поймав себя на том, что вновь предаётся тревоге, он силою воли вернул себе самообладание. Утренний диалог, которому надлежало состояться, уже давал некий иммунитет к расправе — иной Фишер, без сомнений, жаждет услышать ответ и вряд ли станет демонстрировать свою мощь открыто. Ему присуща тяга к наблюдению и моральному надругательству, так заключил Джонсон, взирая на мутную пелену за окном, призрачно проступавшую сквозь бледный тюль. Всё, что ему требовалось, это лишь сон, который пришёл не сразу.       Его метало от густого, удушливого тумана в бездонный провал, от провала — в мир небылиц, а от небылиц — в объятия кошмара. Ему виделась Одри. Мёртвенно-бледная, с пустым взором, она стояла по колено в стоячей воде. Водоросли тугими петлями оплели её маленькое тельце, ил въелся в платье, безвозвратно изуродовав его нежную красоту, волосы, очернённые тиной, тяжами свисали на хрупкие плечи. Лик её уподобился не тряпичной, но фарфоровой кукле, испещрённой сетью мельчайших трещин. Уста её были сомкнуты, и всё же она взывала к нему.       Джонсон хотел приблизиться, но обнаружил своё тело бездыханным на утлом каменистом островке. Он взирал на себя со стороны словно бесплотный дух. Лишённый чувств, лишённый оболочки, он воспарил над бескрайним мелководьем, совершая то, чему научен был с малых лет — молчаливо наблюдал.       В молчании он и пробудился. Ещё не занялся рассвет — комната по-прежнему утопала во мраке, но в этой мгле он с леденящей душу ясностью ощущал чьё-то присутствие. Не шелохнувшись, он продолжал глядеть на единственный источник света: два бледных квадрата окна. По ним ползли иссиня-белые волны, тягучие, как паутина, тонкие, словно паразитарные черви на предметном стекле под линзой микроскопа. Они двигались методично и плавно, мерно колеблясь: влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо…       Укутанный одеялом, он не ощущал холода. Да и казалось ему, стяни он с себя это покрывало, стужи он бы не почувствовал. Не шелохнулся бы, наверное, вовсе. Влево-вправо. Подобно этим волнам. Или нитям. Или червям. Он не сдвинется с места, навеки прикованный к нему. Будет наблюдать извне за движением, за собой, за людьми, идущими слева направо, справа — налево. Он — воздух, а воздуху не пристало быть движимым. Ни влево, ни вправо.       Послышался хруст. Неспешный, влажный. Затем — другой. Джонсон умел отличать их по громкости и отзвуку. Так хрустели суставы — некрупные, межфаланговые. С присущим глуховатым щелчкком и скорым затиханием, без сопровождающихся стонов и шарканья. Большой палец. Указательный. Средний — не сразу, выдержав паузу. Хруст! Целая каденция, рождённая из сплетённых в замок перстней. Шорох сухой кожи о кожу — ладонь трёт тыл — затерялся в тишине, покуда бледный свет угасал во мраке.       Лоуренс пришёл в себя — спустя ли мгновение, или целую вечность, — неведомо. В комнате было по-утреннему светло. На столе стынул завтрак. А Фишер сидел на стуле, погружённый в чтение книги.       Джонсон провёл ладонями по лицу — утренняя резь въелась в глаза, мешая распахнуть их полностью, — и, учащённо моргая, устремил взор на присутствующего.       — Доброе утро, — с принуждённой лёгкостью молвил Фишер, бросив на него украдкой беглый взгляд.       В ответ Джонсон просипел что-то невнятное, подобное пожеланию.       — Как спалось?       — Хорошо. Спасибо, — солгал Лоуренс. Ночное пробуждение вкупе с кошмарными видениями вряд ли можно было назвать приятным явлением. Он ощущал себя измождённым и помятым, будто старый пергамент.       Фишер задержал на нём взгляд, косой, но не колкий, проницательный, но лишённый испытующей остроты. Вероятно, он уличил его во лжи или куда страшнее — провёл подле Джонсона всю ночь, посвятив её излюбленному созерцанию спящего возлюбленного, попутно предаваясь сумрачным размышлениям. Лоуренс тщательно отгонял от себя вторую мысль, однако, ведая о дурных наклонностях партнёра, невольно склонялся к ней. По крайней мере, это могло бы стать объяснением ночного хруста — он тщился найти этому явлению разгадку и едва не дал страху выход вовне при мысли, что виной всему мог быть иной Фишер. Или и вовсе не Фишер… Лже-Фишер, заключил Лоуренс и, накрыв лицо ладонями, принялся усердно потирать набрякшие веки.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — изрёк Фишер с тяжёлым вздохом. Джонсон напрягся, внимая. — Ты думаешь: «вот незадача. Вчера он чуть ли не выставил меня за порог, а сегодня встречает с горячей трапезой и осведомляется о моём сне. Странный юноша…» Сказать по совести, я бы тоже был озадачен. Но не будь человек отмечен некими странностями, разве был бы он столь интересен? Разве смог бы достичь чего-либо существенного? Нет, ты не подумай, я не ищу оправдания своему скотскому поведению. Порой я действительно веду себя не самым лучшим образом. Но всё же… с тобой стараюсь обуздывать свою натуру. — Джонсон различил глухой хлопок — Фишер закрыл книгу. — Прости мне мои выходки и внезапные побеги. Твоё присутствие не тяготит, если ты допускаешь такую мысль. Да и я предупреждал тебя, что я уже не тот, что прежде, что я не столь благороден, каким мог показаться когда-то. Вероятно, это было неправильно являть тот образ, что был тебе мил в те времена. Думал, это сгладит углы, но это лишь всё усложнило. Избавляя тебя от пустословия, скажу, что, да, я в некотором роде негодяй. И тебе стоит с этим смириться, если ты искренне заинтересован в продолжении наших отношений. В противном же случае… тебе придётся уйти.       Говорил он сбивчиво, временами впадая в продолжительное молчание, словно пытался найти устойчивую конструкцию для продолжения или объяснения ранее сказанного. Джонсон опустил руки на одеяло и привыкшими к свету глазами уставился на Фишера, смотрящего на него исподлобья. Такой взгляд был свойственен двум созданиям: затравленному волку и кроткой овце. В конкретный миг Лоуренс усматривал в собеседнике больше второе.       — Правильно ли я понимаю твои слова, Фишер, — уточнил он, — ты, не будучи ни робким, ни тихим и ни сдержанным, решил притвориться таковым, чтобы удержать меня?       — Не удержать, а находиться рядом. Тебя, в сущности, насильно никто не держит.       — Виноват, неправильно выразился. Так и… что же было вчера вечером после ресторана? Когда мы прогуливались по проспекту, ты… притворялся?       Фишер свёл брови к переносице и смущённо опустил взгляд долу.       — Нет, но… это не отменяет того факта, что как человек я худ и подчас бываю крайне жесток.       — Значит, ты не совсем со мной откровенен. В данный момент, — добавил Джонсон, стоило Фишеру удивлённо воззриться на него. — Ведь вчера мне показалось, что ты был истинно самим собой. Наивен и по-детски непосредственен. У тебя ведь не лицо — глаза сияли. Вряд ли такое можно было бы сыграть.       — Не сочти меня снобом, но мне всегда казалось, что если человек получает отраду в каком-то занятии, то это не значит, что он непременно принимает на себя лик ребёнка. В удовольствии мы просто становимся на толику счастливее. А счастливым может быть…       — Лишь дитя.       — …всякий сущий.       Повисло молчание, густое и тягостное. Фишер прервал его, испустив тяжкий вздох.       — Твоя ошибка, Ларри, по-прежнему кроется в категоричности суждений. Ты не допускаешь «если», «или», «и», ты живёшь в тесных рамках «должно» и «мочь», что сужает картину твоего восприятия. Но не мне тебя учить. Сегодня выходной, я бы хотел развеяться. Пойду подготовлю туалет, а ты поешь, пока не остыло.       Он поднялся из-за стола и покинул гостиную.       Лоуренс остался в немом недоумении, долгим взором провожая его. Окно, укрытое занавесью, манило и пугало. Ночью сквозь него сочился бледный свет луны, ныне же за стеклом держалась туманная завеса и сдержанно-серый облик города, лишённый всякой индивидуальности. А может не было никакого ночного пробуждения, и всё это ему приснилось? Не было ни хруста, ни незримого присутствия? Или всё же было? Он не знал наверняка.

***

      Выходные дни, прошедшие в обществе главного объекта своих подозрений, оказались лишены всякой прелести и тоскливы до самого основания. Ни совместные визиты в музей или театр, ни размеренные променады, ни даже весть о грядущем бале в поместье Сандерсонов не могли свергнуть ту каменную глыбу, что тяготила его плечи. Нависшая над ним Дамокловым мечом опаска отравляла возможность безмятежно мыслить, спать и жить. Он словно пребывал в двух мирах единовременно: одной своей частью подле Фишера, другой же — в кошмарном мареве бесплодных размышлений. Помыслы его столь истомились и запутались, что иной раз ему мнилось, будто он и вовсе ни о чём не мыслит, а только пребывает в оцепенении, бесцельно уставившись в пустоту. Лишь неумолчное биение сердца напоминало ему, что он всё ещё жив. Но пребывал ли он в здравом уме? С течением времени Лоуренс стал сомневаться и в этом…       Рабочие обязанности разлучили их на время, дав Джонсону возможность перевести дух, но не от облегчения, а от тягостной усталости. К имеющимся размышлениям вновь неминуемо вернутся сторонние, и это не скрасит их, суля просветления, а лишь сгустит, затянув в умственную воронку всё глубже. Однако выбирать не приходилось. Он осознавал, что начатое надлежало закончить любой ценой, и права на ошибку у него не было.       Едва он переступил порог морга, как в ноздри его ударил стойкий, едкий дух формалина. Секционная зала пребывала в безупречной чистоте. Безмолвие, густое и тяжёлое, простёрлось по подвальному помещению, негласно возвещая об отсутствии какой бы то ни было живой души. Он медленно ступил внутрь, намереваясь снять с себя верх и засесть за свой рабочий стол в мрачном кабинете. Каково же было его изумление, когда он застал в своём кресле не кого иного, как столь же мрачного мистера Рида.       — Поздравляю вас, мистер Джонсон, — объявил он, и в голосе его звучала не добропорядочная радость, а нескрываемая досада, — вы победили.