Name's Fisher 2

      Сал оторвался от спинки сиденья и плавно подался вперёд, к Эшли, пристально глядя ей в глаза. Поразительно, как же они сияли — тем знакомым, ярким блеском решимости и предвкушения расплаты. Чувством, когда дышишь врагу в затылок, незримо следуешь за ним по пятам, сладко шепчешь на ухо заветные лакомые слова, дабы впоследствии нанести удар, не оставляющий ни малейшей надежды на жизнь. О, упоительное ощущение!       Он сложил ладони домиком и принялся медленно постукивать подушечками пальцев.       — О, Эш, — хрипло начал он, сгорая от любопытства, — как же ты собираешься это сделать? Быть может, тебе нужен компаньон? Я знаю много способов… Хочешь, сделаем из него фарш? Перережем ему глотку, вскроем брюхо и начиним динамитом. Бездыханную тушу привяжем к флагштоку ратуши и подорвём к чёртовой матери. Мм-м, как тебе такая затея? Можем сделать это в канун Нового года. Публика придёт в восторг от такого фейерверка.       — Я не хочу издеваться над телом. Я хочу его умертвить. Точка.       — Подумай… — настойчиво протянул он. — Подумай хорошенько, Эшли, я ведь действительно готов поделиться с тобой взрывчаткой. Ради такого дела не жалко.       — Я не жажду удовольствия. Мне чуждо твоё пристрастие к чужим страданиям. Всё, чего я хочу, это лишь отплатить ему той же монетой. Поэтому благодарю за предложение, но исполнителем буду я, и только я. Если твоя помощь мне и пригодится, то только в вопросах организации убийства.       — Сволочь ты, Эшли. Жадная сволочь, — скучающе хмыкнул Сал, откидываясь на спинку сидения и закладывая руки за голову.       — Ты и так достаточно сделал. Вся пресса жужжит о твоих подвигах. Остынь, дай им немного успокоиться.       — Зачем? Их нужно брать, пока они ещё горячие. Как только интерес угаснет, придётся снова придумать нечто экстравагантное… Нет, мне, конечно, не в тягость повозиться с этим, но ожидание так утомляет. Да и мелкий стал отбиваться от рук.       — Он здесь?       — Отключился ещё после твоего признания.       — Ты его подавил… Зачем? Пусть знает.       — А если он не хочет этого знать? Ты не подумала об этом?       — С каких это пор тебя печёт его благополучие?       — Спокойно, мне плевать. Это ты упадёшь в его глазах. Мне же падать некуда, — он прыснул коротким, сухим смешком.       — Позови его.       Сал недовольно закатил глаза, тяжело вздыхая.       — Эй, Фишер, фить-фить, — присвистнул он, словно подзывая собачонку. — Выползай, малыш.       — Какого чёрта?! — прогремело у него в ухе. От неожиданности Сал вздрогнул, скривился и что есть силы ударил двойнику в челюсть.       — Сука, ещё раз так сделаешь, я тебя не то что больше не выпущу, я тебя с потрохами сожру в твоём грёбаном кошмаре, — процедил он сквозь стиснутые зубы.       Фишер гневно сплюнул.       — Что вы оба задумали? — негодующий взгляд его скользнул с одного мрачного лица на другое.       Сал расплылся в ехидной улыбке.       — Нет, малыш, в этот раз балом правлю не я, а наша крошка Кэмпбелл.       Фишер скорбно воззрился на неё, не скрывая собственного изумления.       — В чём дело, Эшли? Я думал, ты оставила эти мысли в прошлом…       — Как бы не так, — изрекла она с ледяным и незыблемым спокойствием, от которого в салоне кареты воцарилась гнетущая, почти осязаемая тишина.       Фишер не мог подобрать слов, Эшли не спешила отвечать, Сал же с наслаждением наблюдал за разворачивающейся драмой. Ему было любопытно, во что выльется этот разговор, но куда занимательнее было лицезреть, как дивное разочарование медленно оседает на лице Фишера. Как голова его клонится вслед за опускающимися плечами, как уходит твёрдая опора из-под ног. Как он мало-помалу меркнет в темноте, растворяясь, но не исчезая до конца, а словно сливаясь, становясь полупрозрачным, неприглядным… нестоящим внимания.       Но, к удивлению Сала, Фишер скоро вышел из оцепенения, выпрямился на сиденье и коротко кивнул.       — Такие решения не принимаются спонтанно, но я не стану тебя судить. Если ты действительно не ошиблась, если это взаправду был он… то тебе следует закончить начатое. — С этими словами он повернулся к окну, всем видом показывая, что беседа для него окончена.       Сал разочарованно вздохнул.       — А я думал, ты будешь против.       Фишер не ответил.       — Так ты всё-таки против? — Сал осклабился, обнажив верхний ряд зубов.       — Перестань, — вмешалась Эшли. — Его мнение, как и твоё, не учитывается. Всё, что мне от вас требовалось, это свободные уши и возможное пособничество.       — Нет, этот малыш тебе помогать не станет. У него кишка тонка. Не то что у меня.       — Уймись.       — А что, если нет? Что ты мне сделаешь, Эш?       — Лишу тебя возможности наблюдать.       — Ой как страшно! — язвительно фыркнул Сал. — Скажи-ка лучше: тебе вот что нравится — трахаться или наблюдать за тем, как трахаются другие? Так вот, для меня имеет значение вовлечённость в процесс; наблюдение со стороны для меня то же, что и отсутствие.       — Ничего, ты будешь в первых рядах, Сал. Вид там будет что надо. А если тебя такое не устраивает, то так уж и быть, делай с его мёртвым телом всё что угодно твоей мёртвой душонке. Такое тебя устроит?       — Ну-у... — с напускной задумчивостью протянул Сал. — Это, конечно, не сравнить с работой над живым материалом… но ладно. Так уж и быть, уступлю тебе как подруге.       Эшли недовольно приподняла уголок верхней губы, прищурилась, но более ничего не сказала. Сал счёл это безмолвие знаком победы и весь оставшийся путь провёл за созерцанием силуэтов городских построений, самодовольно ухмыляясь.

***

      Высадив Эшли у входной двери дома Моррисонов, Фишер направился в свои апартаменты. Тревожная мысль о Лоуренсе, не отпускавшая его с самого отъезда, теперь обрела навязчивую остроту, благо только что Сал не юлил. Всю дорогу двойник хранил подозрительное молчание, что, с одной стороны, избавляло от докучливых разговоров, а с другой — не сулило ничего хорошего, знаменуя бурную умственную деятельность пошатнувшегося рассудка. Открыто вопрошать его стало бы равносильно самоубийству, а Фишер не горел желанием вновь уступить власть над телом, особенно в час, столь благоприятный для опасных похождений двойника.       Они вышли у своего дома. Экипаж отъехал, оставив за собой глухой цокот копыт и приглушённый скрип ходовой. Сал покрутил в пальцах добытую сигару и с тяжким вздохом убрал её обратно в карман пальто.       — Вот дерьмо, табак нашёл, а огонька спросить не успел, — уныло пробормотал он, почёсывая затылок.       — Ты спросил его иначе. И весьма затейливо, — буркнул себе под нос Фишер.       — А? Отвянь. Я вообще не с тобой разговариваю.       Фишер лишь укоризненно покачал головой и отворил входную дверь.       — Ларри, я вернулся! — объявил он, проходя внутрь.       Но ответа не последовало.       — Ларри?.. — повторил Фишер, заглянув в гостиную, где по обыкновению должен был находиться погружённый в глубокую рефлексию возлюбленный, однако его встретили пустота и мрак.       — Чего горланишь? Может, он наверху, — предположил Сал, захлопывая дверь.       Фишер взлетел по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступени, проверил спальню, ванную комнату, даже кабинет, и обескураженный застыл в проходной. Два кресла мирно стояли по обе стороны журнального столика, на котором лежала пепельница с двумя свежими окурками.       — Ты сегодня курил? — с затаённой надеждой осведомился Фишер у Сала.       — Нет, — лениво отозвался тот, поравнявшись с ним.       — Думаешь, это он? Или… кто-то приходил? Если и приходил, то кто? Чёрт, только бы не люди Трэвиса… Если они узнают, кто он и с чем связан… Они же не оставят его в живых! — Фишер принялся исступлённо перебирать всевозможные догадки, измеряя комнату беспокойными шагами.       Сал раздражённо вздохнул.       — Остынь, истеричка, наш баловень просто решил вкусить все прелести табака.       — Он бы не стал, Сал. Он всегда был против… На него это не похоже, чёрт тебя дери!       — Ну, что поделаешь… Люди имеют удивительное свойство находить себе утешение во вредных привычках. Привыкай, малыш. Кстати, мои сигары…       Он проследовал в спальню в поисках портсигара, и сквозь шорох перебираемых вещей раздалось его громкое восклицание:       — Сука! Он забрал их с собой!!!       Из дверного проёма возникло его гневное лицо.       — Ну, чего замер?! Пошли его искать! Этот хрен утащил мои колумбийские сигары, что б его…       Фишер с немым возмущением взирал на внушительную фигуру двойника, что уже спешила вниз по лестнице. Он последовал за ним, в душе лелея мечту о возмездии за столь бесчувственное отношение к человеку, составлявшему смысл его существования, за то холодное равнодушие, с коим тот променял Лоуренса на портсигар, не утрудив себя мыслью о том, что могло приключиться с ним за этот вечер. До чего же равнодушный, чёрствый и безнравственный изверг! И это так злило Фишера, касаясь самой сокровенной боли — потребности быть нужным. Ведь Салу, в сущности, никто не был нужен, чего нельзя было сказать о Фишере…       Они нырнули в ночную мглу городского тумана. Сал пытался обратиться к нечеловеческому нюху, но влажность заглушала все ароматы, оставив только привкус сырости на языке. В порыве гнева он опрокинул пару урн и перевернул кованую скамью, затем на мгновение застыл в кромешной тишине и принялся размышлять. Он не считал Джонсона способным на самоубийство; будь тот решительно настроен, непременно оставил бы прощальную записку в знак своей признательности и тёплой любви. В этом отношении Сал видел его отчаянным романтиком. И отвергнув эту версию, он принялся перебирать другие.       — Итак, — изрёк он, — вариантов у нас немного: он либо напивается у Хрюка, либо умчал в морг, либо занят какой-то тайной от нас деятельностью. И последнее мне кажется наиболее вероятным.       — С чего ты это решил? Он не в том состоянии, чтобы вести двойную жизнь. Ты видел его в последнее время?       — А тебе не приходило в голову, что его подвешенное состояние может быть не причиной, а следствием этой самой двойной жизни? — Сал жутковато осклабился.       Фишер понурил голову. Вкус «двойной жизни» был ему известен как никому другому.       — Думаешь, он знает? Про нас?..       — Я не знаю, знает ли он про наше разделение, но я уверен, что он роет под нас. И роет не один, а в компании с тем зелёным констеблем, что б его…       — Хорошо, даже если допустить это, где мы будем его искать? Город большой, сейчас ночь и вокруг туман. Мы не выследим его по запаху как ни крути.       Сал грозно уставился на него, помолчал с минуту и вынес решительное заключение:       — Значит так, сейчас мы идём к Хрюку, глянем что там да как, потом — в больницу, посмотрим, что Джонсон уже успел обнаружить. А уж там решим — вернуться домой или обнюхать ещё пару кварталов.       Фишер достал карманные часы:       — Уже половина одиннадцатого.       — Значит, не теряем время!       В пабе «Пойло Райли» Джонсона они не обнаружили, зато им был оказан весьма тёплый приём. Косые, недобрые взгляды, презрительные харчки в сторону, заготовленные заточки в руках, сжатых до побелевших костяшек, на случай чего — народ не был готов увидеть Сала, но был готов дать отпор или хотя бы внушить хоть какое-то ощущение опасности. Фишер ощущал эту спёртую, злую атмосферу спиной, елозя на деревянном стуле, пока Сал, с пренебрежением отвергая окружающую угрозу, обменивался короткими, рубленными фразами с верзилой за стойкой.       — Джонсон тут был?       — Кто такой?       — Врач. Весь из себя хмурый, холодный отшельник вроде меня, но более приятной наружности. Часто у тебя засиживался в особенно паршивые дни. Пьёт бренди или виски. Пахнет деньгами, ну, раньше пахнул.       — Не видел его.       — Жаль. Налей-ка мне.       — Как обычно?       — Да.       Бурбон разбавил плескавшееся в желудке шампанское. Сал отблагодарил Питера за гостеприимство, бросив на стойку соверен, и потребовал пачку сигарет. Тот, недовольно скривив губу, подчинился. Наблюдавший за этим Фишер скорбно заключил: долго это сотрудничество не протянет.       — Когда-нибудь они оторвут тебе голову, Сал, — поделился он размышлениями, шагая по мостовой.       — Не робей. Этим крысам духу не хватит наброситься на меня. К тому же, — Сал сделал первую за долгий вечер, желанную затяжку, — сделав это, они не добьются ровным счётом ни-че-го.       — Я бы на твоём месте не был столь уверен в этом.       — А я на твоём месте взял бы яйца в кулак. Мы в морг идём. Пожалуйста, не лишайся чувств при виде мертвецов.       — Иди к чёрту! — фыркнул Фишер.       — О, славно. Растёшь на глазах!       Проникнуть в клинику Бат Роу, будучи её сотрудником, не составило труда ни Фишеру, ни тем более Салу. Охранные посты дремали, блюдя мнимый мир целительной обители. Только в отделениях можно было обнаружить бодрствующих, в чьих руках покоились хрупкие жизни. Но подниматься на второй этаж не было надобности, и они, бесшумно ступая по деревянным половицами, спустились в подвал.       Их встретила приотворённая дверь. Из щели тонкой полосой на пол ложился тусклый свет ночных фонарей, рассеивая непроглядную холодную тьму. Фишер приблизился, но переступать порог не решался. Он вобрал в себя воздух, прислушиваясь к запахам. Знакомый аромат шероховатой кожи вкупе с едким сигарным дымом ударил в нос, пробудив в груди давнюю, ноющую тоску.       Он взялся за край двери, намереваясь войти, но замер в оцепенении. Что он скажет ему? Что он сделает? Странно, но в столь ответственный момент ему нечего было сказать. Или ему так казалось.       Сал нетерпеливо вздохнул и отодвинул Фишера в сторону.       — Куда ты?! — шёпотом воскликнул Фишер, хватая двойника за рукав пальто.       — За портсигаром, очевидно же. Утро скорее наступит, чем ты решишься туда войти.       — Не злись, достану я твои сигары, только… не вмешивайся, хорошо? — попросил Фишер, не разжимая руки.       — А что, если я тоже хочу с ним повеселиться, а? Не будь эгоистом, малыш. Мужчинам тоже нужно развлекаться.       — Сал, пожалуйста… — со всей серьёзностью промолвил Фишер.       Сал долго взирал на него без доли заинтересованности, затем досадливо цокнул языком и с напускным презрением закатил глаза.       — Ладно, голубка, тешься со своим голубем. Только достань сигары и передай мне. Я тут постою.       Фишер ответил слабой, благодарной улыбкой и отпустил рукав. Сал привалился спиной к стене, скрестив руки на груди.       — Шевелись, рохля, пока я милосердный.       Милосердие было чувством ему в высшей степени чуждым. Он редко когда прибегал к снисхождению, но иной раз всё же мог пойти на уступки, если видел в них пользу для собственных замыслов. И Фишер знал, за этот вечер у него перед ним накопилось немало должков, которые ему придётся отплатить, но позже.       Он переступил порог холодного помещения, пронизанного духом смерти и нравственного распада. Окаймлённый тусклым сиянием уличного фонаря, Джонсон сидел на краю секционного стола спиной к двери, пуская густые клубы дыма в полумрак. Тень его, чёрная и удлинённая, ложилась на металлическую поверхность и падала на пол, воздвигая призрачное подобие башни. Фишер вступил в неё и медленно подошёл ближе. В этой тьме, позади Лоуренса, на холодном металле он обнаружил раскрытый серебряный портсигар с двумя оставшимися папиросами. Фишер бросил взгляд в сторону двери — Сал поманил его, поторапливая, — и, осторожно подобрав докучливую вещицу, метнул её получателю, предварительно щёлкнув крышкой.       Лоуренс вздрогнул и обернулся на шум. Фишера он различил не сразу — лишь когда тот подал голос.       — Извини, что напугал. Не застал тебя дома, подумал, ты ушёл и…       — Захотелось проветриться, — отрезал Лоуренс и протяжно вздохнул, приходя в себя. — Как ты меня нашёл?       — Мм-м, знаешь, учитывая твоё положение и наши отношения... нетрудно было догадаться, что ты придёшь сюда, — Фишер скованно пожал плечами. И лишь спустя мгновение он осознал, какую обидную глупость произнёс. — Чёрт, я не это хотел сказать... Я...       — Думаешь, я этого не понимаю? Успокойся. Мне уже всё равно, — Лоуренс пыхнул. — Как прошёл бал?       Та холодность, с которой говорил Лоуренс, обезоруживала Фишера, заставляя чувствовать себя самым последним отморозком. От возникшей неловкости он понурил голову и принялся нервно загибать пальцы на руках.       — По правде говоря... — начал он, превозмогая охватившую его скованность. — ...мне там не понравилось. Я был словно не в своей тарелке, — он неловко обогнул стол и примостился рядом с возлюбленным. — Хотя, будь ты рядом, уверен, всё прошло бы гораздо лучше.       — Я не могу, сам знаешь…       — Знаю. Прости… Прости, что в последнее время так груб с тобой. Я знаю, что тебе тяжело, тяжелее, чем обычно. Столько бремени легло на твои плечи, а я тут со своими условиями и требованиями только добавляю ноши. Это неправильно с моей стороны. Мне следовало бы проявить толику терпения, пока всё не наладится. И всё же я…       — Почему ты снова извиняешься? — тихо спросил Лоуренс, глянув на него с таким недоумением, что Фишер не сразу смог найтись с ответом:       — Потому что не хочу рушить то, что образовалось между нами за столь краткий срок.       — Ты не… Ох, нет… — Лоуренс зажмурился и большим пальцем руки, в которой зажимал сигару, надавил на переносицу.       — Что? Что-то не так? — Фишер придвинулся ближе, тревожно вглядываясь в его профиль.       — Нет, просто… Чёрт, как бы это выразить… — горькая улыбка тронула губы Джонсона, надсадный смешок развеял дымчатую пелену перед ним.       — Скажи прямо. Не усложняй.       — Фишер, я не могу к тебе привыкнуть. Нет, не так… Чёрт, мысли путаются, — он рассмеялся, смех тот прозвучал как стон. — Я хотел сказать, что ты… что я… нгм… Извини, я не могу. Не могу собраться с мыслью. Лучше умолкну.       — Не надо, Ларри. Прошу, не молчи, — Фишер положил руку ему на предплечье, и Лоуренс поднял на него глаза. — Скажи как есть. Я не обижусь. Честное слово.       Но Джонсон молчал. Говорил один его взгляд — полный печали и устали взгляд. Если бы Фишер мог заплакать, то непременно ощутил бы как одна слеза следует за другой, но всё было пусто. Только внутри всё дрожало от страха, рвалось на части и тут же затягивалось ледяной коркой растущей злости.       На миг ему показалось, что он слышит смех Сала — ликующий, торжествующий, так и твердящий ему «а я говорил». Но Сал не смеялся. Его здесь не было, он остался за дверью, а всё, что было за дверью, не являлось частью мира. Мира, что сузился до размеров секционной комнаты.       — Ты… — робко начал Фишер, страшась продолжить, будто осознавал тщетность вопроса. — Ты уходишь от меня?       Вопрос прозвучал столь безжизненно, что Фишер даже не признал собственного голоса. Звучал он не как волнительный интерес, а как мёртвая констатация. Подобно дому, пришедшему в запустение, или городу, стёртому с карты мира.       Глаза Лоуренса расширились от изумления. Он отложил сигару, затушив её о металл, накрыл своей ладонью руку Фишера и мягко сжал.       — Нет. — Так тихо и вместе с тем так громко.       Настолько громко, что в ушах раздался звон.       Настолько тихо, что было слышно биение его сердца.       — Я думал об этом. Ещё когда ты мне это предложил, — продолжил он, сплетая их пальцы. — Хотел сделать всё тихо, как раз в момент вашего с Эшли пребывания на балу. Но она меня вразумила. Заставила взглянуть на мир иначе, и тогда я понял, что просто не могу оставить всё как есть…       — Ты… ты… хотел убить себя?.. — едва вымолвил Фишер, уже почти не внемля словам. Для него речь оборвалась на страшном признании.       Лоуренс вздохнул, не решаясь ответить. Взгляд его забегал, веки заморгали, и Фишер увидел, как за этим неловким движением он тщится скрыть первые проступившие наружу слёзы.       Фишер вырвал пальцы из сформированного замка и бросился к нему, заключая в объятия.       — Не надо! Не отвечай! Молчи, молчи! Или же говори… Чёрт, я не знаю, как для тебя будет лучше. Просто делай, как считаешь нужным, только, пожалуйста, не думай, что ты мне не нужен. Я ведь… Я ведь не смогу без тебя. Ты же с самого начала был для меня всем, Ларри… — твердил он, уткнувшись ему в шею, страшась отпустить, утратить.       — Знаю, знаю… — прошептал Лоуренс, отзываясь на объятия.       Рваные вздохи срывались с его уст — он более не противился, не таился, не избегал открытости, не страшился. Он был с ним, и Фишер чувствовал это не только телом, но и душой. Прижимал его, стараясь показать степень необходимости, поглаживал по голове, спине, выражая нежность, и дышал с ним в унисон, несмотря на то, что в воздухе как таковом и не нуждался. Воздухом для него был Лоуренс.       Дыхание его стало ровнее, он затих. Фишер ослабил объятия и немного отстранился, глядя на него. Лоуренс некоторое время сопротивлялся, держал голову опущенной, не желая явить свою уязвимость, но едва Фишер нежно обхватил ладонями его щёки — сдался. Поднял глаза и смотрел на него. Открыто. Истерзанно. Подлинно.       Глаза и ресницы искрились, подобно хрусталю, от слёз в приглушённом свете. Щёки пылали, очерченные блестящими дорожками. Непокорные пряди волос прилипли ко лбу, скулам, спадали на плечи. Он был растрёпан, ужасен, обезображен скорбью, но прекрасен отвагою своего поражения.       Фишер осторожно убрал волосы с его лица и подушечками больших пальцев вытер слёзы.       — Ты холоднее, чем обычно, — вздохнул Лоуренс.       — У тебя щёки горят. Хочешь, уберу руки?       — Не надо. — Он обхватил его запястья, зарываясь лицом в ладони.       Желал ли он остудить щёки или же поделиться теплом — Фишер не мог разобрать. Отчаянно хотелось верить во второе, как в наивную, но милую сердцу шутку, однако разум твердил иное. В этом жесте не скрывалась физическая потребность. Лоуренс нуждался в нём самом так же, как и он — в Лоуренсе.       — А помнишь, — начал Фишер, глупо улыбаясь, — как на том холме ты взял меня за руку, полагая, что я стал теплее? Мне было так неловко…       — Помню. Чувствовал себя последним глупцом.       — Зато я был безмерно счастлив, хоть и до крайности смущён. Ведь это был первый наш телесный контакт. Ты никогда прежде не прикасался ко мне… никогда…       — Я был весьма… любопытен, — Лоуренс смущённо поджал губы.       При виде его лица Фишер не сдержал смеха. Смех этот не был насмешкой, не был глупым и его нельзя было отнести к ответной реакции на шутку, он был нежен и меланхоличен, подобно обретённому воспоминанию минувших дней.       — Тебе смешно?       — О нет, господин. Мне грустно. Невыразимо грустно. Улыбайся чаще, господин. Ты так становишься ярче. В моих глазах уж точно.       — Почему ты вновь называешь меня так? К чему эта формальность?       — Потому что я понял, что ты имел в виду тогда, на улице. Порой так жаждешь вернуться в прошлое. Хотя бы ради таких моментов, как этот… — Фишер смотрел на него с преданностью покорного слуги, которым когда-то приходился ему. До чего забытое чувство охватило его с такой силой, что он не мог ни противиться ему, ни отвести глаз, как будто только взгляд был единственной дверцей в прошлое, которого больше не было и не будет.       Брови Лоуренса поднялись домиком, на лбу пролегла глубокая складка.       — Я не заслуживаю такой преданности, Фишер. Тот человек мёртв. Я оставил лишь тень. Теперь она следует за тобой…       — Тс-с… Ты ещё просияешь, — он осторожно провёл подушечкой большого пальца по его скуле. Лоуренс уже не плакал. В глазах его не было и намёка на слёзы, но Фишер чувствовал, как рвётся плоть, как жарит лава, струясь по сосудам, как бьётся сердце, сжатое в тисках и исколотое иглами, и как наглухо засевший ком не даёт совершить вдох. Он скован, опустошён и потерян. Когда-то бог — ныне отшельник.       Он медленно приблизился к нему, боясь неосторожным движением разрушить хрупкий момент их уединения и с юношеской робостью, словно вкушая запретный плод, коснулся его губ. В поцелуе этом не было страсти. В нём звучали безмолвные клятвы, что с каждым мигом, с каждым вздохом лишь крепли, сплетаясь в нерушимый союз.       Касания его были лишены всякой низменности и грубой пылкости — они были подобны тихим молитвам, возносимым кожей к коже. В них заключалась вся сущность его души, незапятнанная Салом, выплавленная из служения и верности, из надежды, что пересилила отчаяние, и из веры, что была ему незнакома, но которую он теперь обретал в другом.       Он самозабвенно дарил свою преданность. Вселял безопасность и чувство безусловной значимости — той, что казалась ему сокровенной потребностью всякой смертной души и в которой он так отчаянно нуждался и сам. В возможности быть, наконец, услышанным без слов, понятым без объяснений, любимым без условий. Желания их, некогда такие разные, теперь текли единой рекой, а плоть, забывшая о границах, стремилась к слиянию.       Сбивчивое дыхание Лоуренса сплелось с его безмолвием в странную, проникновенную симфонию, в которой явственно минорным аккордом звучало: я здесь, я рядом, я не уйду. И Фишер верил этому обещанию всем сердцем — верил так же истово, как верил в это, прижавшись к нему, сам Лоуренс.       Они забылись в невинных объятиях, возлежа на холодном металле стола, ставшим их невольным ложем. Грудь Лоуренса мерно вздымалась, а сердце — неутомимый счётчик жизни — отбивало гулкий такт. Для Фишера сей ритм был нежной колыбельной. Он вслушивался в неё, и тяжёлая, блаженная нега разливалась по его телу, убаюкивая, лаская, растворяя в себе все чуждые мысли. Пока на устах медленно расцветала умиротворённая, по-детски счастливая улыбка.       Однако идиллия эта долго не протянулась, и на их райский уголок внезапно обрушилось ненастье.       — Эй, вы уже всё? — Фишер нехотя открыл глаза и встретился с Салом, коршуном нависшим над ними. — Наревелись, навеселились, а теперь подъём. Разговор есть.       — Что случилось? — осведомился Фишер за дверью, на ходу застёгивая пуговицы брюк.       — Слышал же про Балтимора?       — Да, и?       — У меня есть идея.