Name's Fisher 2

На пепле неудач ещё взойдёшь

И миру дивным образом предстанешь

Ты непременно всё переживёшь,

Но кем же после этого ты станешь

— Павел Рассонин

***

      — Исключено! — воскликнул Фишер, вперив в Сала разъярённый взгляд. — Ни за что на свете! Забудь про этот план!       Сал демонстративно покосился на дверь, прислушался, после чего вновь обратил внимание на Фишера и впервые заговорил шёпотом:       — Отчего же? Он хорош. И так мы минимизируем количество жертв, как ты того и хотел.       — Но лишимся подруги, — запальчиво возразил Фишер, перейдя на полутон ниже.       — Да какая разница? Разве цель не выше каких-то моральных ценностей?       — «Каких-то моральных ценностей»?! Каких-то?! Что ты городишь?! По-твоему, Эшли — разменная монета?       — Я этого не говорил.       — А что же?! Что я, по-твоему, должен был понять? Как мне ещё истолковать твой план? Это ужасно, Сал, так поступать с ней. Да и вообще с кем бы то ни было!       — Говоришь так, словно я намереваюсь продать её в рабство.       — Ты всерьёз полагаешь, что он ограничится одним лишь союзом? Он потребует её. Как трофей, как залог, как игрушку. И ты это прекрасно понимаешь.       — Этому не бывать, — резко возразил Сал. — И к тому же ты сам хотел избежать насилия. Я предлагаю тебе иной путь, а теперь ты восстаёшь против собственных приоритетов. Может, определимся наконец с методом?       От твёрдости его слов Фишера невольно перекосило. Доверять ему было одной из опаснейших и безрассуднейших затей. А вверять жизнь подруги — и подавно.       Он вздохнул и, не сразу придя к заключению, решил избрать меньшее из зол.       — Слушай, — процедил он, — перережь их всех, раз другого выхода нет, но её не трогай. Эшли сейчас движет жажда мести. Ты сам живёшь ею и знаешь, каково это, дай же и ей возможность завершить начатое.       — У моей мести есть стратегическая цель. Её же цель кроется в утешении собственного эго.       — Не лукавь, это твоя цель.       — Правда? — в голосе Сала послышались саркастические нотки. — А мне казалось, там, на балу, ты стал несколько прагматичнее. Столь уверенно отвращал меня от потасовок, взывая к нашей первостепенной задаче. Но, выходит, мне действительно лишь показалось.       — Нет, Сал, не показалось, — возразил Фишер. — Я понимаю твои намерения, но то, что ты сейчас предлагаешь, это уже слишком. Заключать союз с человеком, который приходится Эшли злейшим врагом, это всё равно что…       — И что же? — перебил его Сал. — Ну к чему это приведёт? Дорогой мой Фишер, давай мыслить здраво, Эшли обладает влиянием в низах. Да, соглашусь, она может принудить, пригрозить, убить. Но её влияние не распространяется на полицию. Она не властна над парламентом. Её крик не достигнет чуткого слуха королевы и принца Уэльского. Может лишь показаться, что она исполняет роль серого кардинала, но это всего лишь образ, до которого она не доросла.       — А ты, конечно же, дорос, — фыркнул Фишер. Сал, к его удивлению, промолчал. — Боже, Сал, до чего же мне хочется тебя убить… Почему я не могу это сделать? Почему?       Но Сал не ответил на этот вопрос. И пусть они стояли, укрытые тьмой холодного подвального коридора, Фишер чувствовал его самодовольную, исполненную снисхождения улыбку. Он не смеялся, не издевался, не глумился, как делал это всегда. Он был непривычно тих и спокоен.       Значит, ты всё решил… И моё мнение ни на что не влияет…       — Именно, — вслух произнёс Сал, отвечая на его мысль.       — Тогда зачем ты рассказал мне это? Почему бы тебе не поступить так, как ты делаешь всегда? Исподволь, внезапно. Ты же знаешь меня. Я не позволю этому случиться.       — Потому что так будет только веселее. Не знай ты мои планы, не был бы так разочарован. Не был бы так подавлен. Знаешь, в чём твоя беда, Фишер? В том, что ты совершенно не умеешь наслаждаться жизнью и принимать от неё сюрпризы. Ты скучен и до невозможности дотошен. Весь из себя правильный, весь идеальный, выточенный из устоев и догм. А ведь истинное счастье кроется не в порядке, не в законах и кодексах. Оно в движении, в хаосе, оно — сердцевина бури. Что есть данная тобой клятва, если не балласт? Толку от ваших любовных признаний, душевных терзаний, если вы и шторм пережить не можете? И этим страдает всякий слабовольный дурак, возомнивший себя существом живым, возвышенным. Да мертвецы мы все, дьявольские отродья, носящие поверх мышечного остова кожаный футляр разной степени ветхости. И наше с тобой тело тому подтверждение.       Фишер невольно опустил взгляд на свои руки. В этой непроглядной тьме их было не видать, и всё же он чувствовал. Медленно касаясь открытых участков, он изучал на ощупь шершавую сухость кожи, незыблемую твёрдость костей, жилистость податливых мышц и кривые линии, пересекающие ладонь вдоль и поперек, образуя карту его жизни. Нет, это не моя жизнь. Это чужая, прерванная жизнь, которую Сал кощунственным образом присвоил себе. Он сжал ладонь в кулак и решительно уставился вперёд, полагая, что перед ним стоит его двойник.       — Ты в очередной раз заблуждаешься, Сал. Слабоволен тот человек, что не внемлет чувствам своим. А истинно дурак тот, кто отрицает важность их существования. Ты сам твердишь, что любишь наслаждаться жизнью, но ведь наслаждение и удовольствие — это тоже чувство, причём возвышенное. Выходит, ты не такой уж и бесчувственный, однако, дурак.       — Не путай безумие с отсутствием ума. Из нас двоих я один по-прежнему не зависим от чужого мнения.       — И это делает тебя слепым.       — Напротив, это расширяет мой кругозор, — скучающе хмыкнул Сал, будто озвучил очевидную вещь.       Фишер прикрыл веки. Тьма не отступала, по-прежнему держа его в своём плену, однако в этот раз его не преследовала скованность, его загривок не морозил холод, а сердце не сжималось в ледяных оковах. Поразительная тишина держалась так долго, словно он неосознанно погрузился в провал или того хуже — в сон, где его непременно примутся терзать призраки прошлого.       — В общем, — раздался равнодушный голос Сала, — ты либо со мной, либо тебе конец. Выбирай, Фишер.       — Предпочту второй вариант.       — Прелестно, — Сал причмокнул с неким блаженством. Было в этом звуке что-то ещё, но Фишер не смог разобрать.       Чирк-чирк-чирк. Чиркнула спичка, озарив вокруг себя скудное пространство. Сал зажёг сигару и принялся её раскуривать.       — Последняя… — выдохнул он аромат гаваны. — А ведь я собирался оставить её тебе. Но ты не куришь, хотя твоё тело давно отравлено никотиновым ядом. Как и твой извечно пустой желудок, который чем ни наполни — тут же опустошается. Как и твоя репутация, которую ничем не обелить. Ты весь отравлен, Фишер. Трупный яд пропитал тебя с первого дня твоей жизни. Ларри действительно безумец, раз делит с тобой ложе. Я бы не стал.       Фишер знал, эти слова должны были задеть его. Но глубоко тронутый другим чувством, он поднял на Сала полный спокойствия взгляд и лишь мягко улыбнулся. Ты прав, это последняя твоя сигарета, заключил он.       Словно услышав его мысль, Сал лишь осклабился и плавным движением руки показал в сторону двери, так и говоря «давай, вперёд, возвращайся к своему суженому, пока есть время».       И Фишер вернулся в секционную.       Лоуренс не дремал. Застёгивая пуговицы на жилетке, он неотрывно смотрел в заваренное решёткой окошко.       — Я подумал, ты опять решил сбежать, — сказал он, не глядя на Фишера.       — Нет, просто вышел покурить, — оправдался тот, подошёл к Лоуренсу и, взяв его за руку, вкрадчиво предложил: — Поехали домой.

***

      Дома было тихо. Кирпичные стены отсекли внешний шум, оставив внутри лишь тепло вновь разгоревшегося пламени между Фишером и Лоуренсом, а после — покой. Окружение замерло, скрывшись в тенях ночи, заботливо окутавшей двух возлюбленных. Часы мерно отмеряли ход жизни, знаменуя её продолжение, а едва слышное дыхание спящего Лоуренса разбавляло их тиканье, пока Фишер, лежавший подле, созерцал чуть видимые очертания его силуэта. Кажется, он улыбался.       — Ты улыбаешься, ведь так? Мой зрячий глаз ещё ни разу меня не подвёл… — вздохнул Фишер. — Интересно, расскажешь ли ты, что тебе снилось? В какой мир разум перенёс тебя? Есть ли в нём место мне? Я так хочу в это верить. Я так хочу верить в то, что в своих лучших сновидениях ты действительно счастлив. Ха… счастлив… Сал утверждает, что счастье кроется в хаосе и полной ему отдаче. И мы с тобой так часто говорили о счастье, но в самом ли деле мы подразумевали его, упоминая в своих громких изречениях? Известно ли тебе, что значит быть счастливым? Не хвастать внезапным везением, когда подолгу сопровождала череда неудач, не кичиться радостью за доставленное удовольствие быть замеченным и обложенным всеми благами жизни, а быть поистине счастливым — всецело и искренне, без повода, без тяжести вехов минувших трудных лет, без страха испытывать настоящее счастье? Счастье, когда находишься в гармонии с собой, когда не гложешь себя мыслями о предстоящем дне или возможности утраты чего или кого бы то ни было, когда просыпаешься с ясной памятью и чистой совестью, когда не зависишь от внешних обстоятельств и следуешь только одному зову — собственного голоса не ради, а вопреки. Едва ли это чувство ведомо большинству. Едва ли это чувство ведомо даже меньшей части. Лишь единицы свободные от предрассудков и заблуждений общественного мнения могут позволить себе обладать этим воистину несметным богатством, — он замолчал, вслушиваясь в мерное дыхание Лоуренса, тщась найти в нём ответ на главный вопрос:       — Скажи мне, Ларри… имеем ли мы право претендовать на это богатство хотя бы в сновидениях?       Фишер, вопреки наличию хорошего дохода и толстой чековой книжки, относил себя к глубоко несчастным людям. И пусть он провёл всю ночь подле Лоуренса, даже не допустив мысли о побеге или уходе в соседнюю комнату, странное чувство не отпускало его. Теперь-то, когда Сал был настроен против него, шансы на то, что жизнь его минует кошмар, нивелировались до нуля. А это означало, что ему следовало найти в себе мужество, дабы выстоять перед гнётом вышестоящих. Безусловно, он был неглуп и далеко не труслив, однако всё же слаб… если не телом, так душой.       Защититься от общества не составляло труда, но как можно было защититься от самого себя? Как справиться с Салом? Подавить? Приглушить? Убить? Последнее казалось попросту невозможным. Этот человек, нет, существо, не могло легко умереть. Не могло легко сдаться. Как наложенное родовое проклятье, передающееся испокон веков, которое нельзя было снять доступными способами, он был связан с ним и если не следовал, так волочил за собой, вовлекая во внеочередную интригу.       Каким будет твой следующий шаг? Какой удар ты намерен нанести и куда? — всё думал Фишер, сжимая в руке тёплую ладонь Лоуренса, словно ища в ней своё утешение и поддержку, но больше — потребность в защите. Ему бесконечно хотелось оградить возлюбленного от всех бед, которые мог наслать на них двойник. Но больше всего ему хотелось, чтобы Лоуренс и мысли не допустил о том, что ему что-то грозит. Ты вдоволь настрадался. Хватит с тебя. Обещаю, я сделаю всё возможное, дабы защитить тебя, даже если мне придётся уничтожить это тело…       Лоуренс нахмурил брови и болезненно застонал, чем вывел Фишера из глубокой задумчивости — тот тут же разжал ладонь.       — Чёрт… — сокрушённо сорвалось с его уст.       Лоуренс что-то пробормотал, зарываясь лицом в подушку. Веки его напряглись и затрепетали, возвещая о пробуждении. Он едва открыл один глаз и сонно уставился на Фишера.       — Я тебя разбудил?.. — неловко спросил Фишер.       — Мм-м… — сонно протянул Джонсон.       — Ты спи, спи…       Лоуренс издал что-то нечленораздельное и прикрыл веко, а через миг внезапно оторвал голову от подушки и заспанными глазами удивлённо глянул на возлюбленного.       — Ты здесь?.. — оторопело прошептал он, не веря своим глазам.       Фишер мягко улыбнулся и накрыл ладонью его щеку.       — Здесь. Я здесь…       Лоуренс недоверчиво покосился в сторону руки, вероятно, думая, что это сон.       — Который сейчас час?       — Не знаю… Но рассвета не видать. Ты спи. Утром я приготовлю завтрак и разбужу тебя.       — Не надо, мы вместе это сделаем. Пожалуйста, останься, — возразил Лоуренс, кладя голову обратно на подушку.       Подобная мольба, выраженная им в столь беззащитном состоянии — ибо будь Джонсон ясен, никогда бы не попросил подобного, — глубоко тронула Фишера. Сердце его за неимением мышечных сокращений сжалось, наливаясь болью и теплом. До чего же он был робок и уязвим, прячась под маской хладнокровного, расчётливого аристократа. Не будь Фишер так близок к нему, никогда бы и не помыслил о такой его черте, никогда бы не обнаружил его мягкую натуру и едва ли смог представить её.       Он вздохнул.       — Человеческая природа исполнена удивительного противоречия. Люди порой являют миру облик, столь далёкий от их подлинной сути, живут по принципам, кои им чужды, но стоит им лишь узреть собственное отражение в лице другого человека, как их внезапно одолевает отвращение и презрение в наивысшей его степени. Притворство есть самая коварная и неизлечимая болезнь, коей может быть поражён всякий живущий, ибо оно разрушает личность, стирает память, иссушает душу. И нет на земле человека здоровее, нежели человек честный: с миром, с Богом, с самим собой. А я… я болен, Ларри… Я смертельно болен… — отчаянно прошептал он, сминая простыню в крепко сжатой руке. — …поэтому, пока я ещё в силе что-либо сделать, пока я могу сохранить наш маленький уют и благополучие, я сделаю это ради тебя, Ларри. Ради нас.

***

      Утро наступило не сразу. Сквозь зашторенные окна, украдкой, просочились бледные полосы света и озарили хоровод пляшущих в воздухе пылинок. Лучи лениво проползли по смятой простыне и коснулись руки Лоуренса. Фишер, так и не сомкнувший глаз за всю долгую ночь, безмолвно наблюдал за этим рассветным шествием. В душе его теплилась отчаянная, почти несмелая надежда, что этот день мог быть другим, мог положить начало новой ветви в их жизни. Не полной счастья — нет, этого он уже и не смел ждать, — но просто их. Без новых ран, без горестных прощаний и никчёмных укоров.       Пока свет достигал лица Лоуренса, Фишер мягко коснулся его руки и повёл ладонью вдоль неё, поднимаясь всё выше, к лицу; затем осторожно накрыл тыльной стороной кисти его щеку и принялся нежно гладить.       — Пора вставать, — ласково прошептал он.       Лоуренс зажмурился, скорбно сморщил черты, тщась задержаться в царстве Морфея ещё хоть на мгновение, но в итоге проиграл в этой неравной схватке и приоткрыл-таки один глаз.       — Доброе утро… — пробормотал он.       — Доброе, — ответствовал Фишер, и при виде его лица, столь искреннего в своей уязвимой простоте и беззащитности, он невольно расплылся в широкой, светлой улыбке и убрал руку.       — У кого-то хорошее настроение?       — Просто кое-кто понял, что он упускал, оставляя своего возлюбленного по утрам одного в постели…       Лоуренс пару раз глупо хлопнул ресницами, тщась то ли осмыслить услышанное, то ли попросту свыкнуться с действительностью, после чего недоумённо изогнул бровь.       — Я сплю? У меня что-то на лице? Чего ты так смотришь? Что-то не так? Я ничего не понимаю, Фишер… — вопросы посыпались из его уст беспрерывной чередой.       И Фишера это настолько позабавило, что он не смог сдержать короткого смешка.       — Для человека, едва продравшего глаза, ты задаёшь слишком много вопросов.       — Нет, ты погоди. Я серьёзно. Ты смотришь на меня так, словно я сотворил какую-то несусветную глупость.       — А если и так? Что с того? Или тебя по-прежнему заботит чужое мнение? — Фишер иронично приподнял бровь.       Лоуренс умолк. Его утренняя растрёпанность, лёгкая помятость после продолжительного сна вкупе с читающейся во взгляде юношеской задумчивостью — ибо человек зрелый вряд ли бы выглядел столь усердным в своих размышлениях — делали его до того очаровательным в глазах Фишера, что тот не смог отвести от него влюблённый взгляд.       — Фишер, — серьёзно обратился к нему Лоуренс, — я вправду что-то сделал не так?       — Как тебе сказать… — с напускной меланхолией протянул Фишер, отведя взгляд в сторону. — Сегодня ночью ты проснулся и сказал одну занятную вещь…       Он запнулся. Тот ночной миг вспыхнул в памяти с болезненной яркостью: сонный голос, тёплое дыхание, скользнувшее по ладони, взгляд, рассеянный и исполненный лёгкой ночной тревоги, что сменилась безмятежным покоем. Ему до смерти захотелось остановить мгновение. Не для высоких слов или праздной издёвки ради, но чтобы вновь прочувствовать этот уязвимый трепет в собственной груди. Чувство это было столь хрупким, что, казалось, одно неловкое слово могло бы спугнуть его, и в то же время столь прочным и незыблемым, что, мнилось, будто оно могло стать их бронёй, укрыв от нападок всего мира. Его сокровище. Единственное, настоящее…       — Что? — Он глянул на заинтригованного Лоуренса, пребывая в лёгком забытье… — Что я сказал?       …хлопнул глазами, возвращаясь к реальности, и загадочно усмехнулся:       — Знаешь, что-то я запамятовал… Наверное, это действительно было что-то настолько глупое, что я не придал этому особого значения.       — Ах ты язва… — едко улыбнулся Лоуренс, качая головой.       Фишер поджал губы и, предвосхищая наступление возлюбленного, вскочил с постели, устремившись в проходную.       — Фишер, а ну признавайся! — громко раздалось из комнаты вместе с шорохом простыней, а затем послышался глухой грохот. — Твою мать…       — Ты там что, упал?! — осведомился Фишер, остановившись у лестницы.       Однако ответа долго ждать не пришлось — Лоуренс вылетел столь внезапно, что Фишер едва не оказался захвачен в его объятиях. С тяжким бранным изречением он встрепенулся, чудом избежав столкновения, сбежал по лестнице вниз и свернул в гостиную. Небольшие апартаменты едва ли могли потягаться с просторным особняком Джонсонов — бежать было особо некуда, поэтому он обогнул стол и встал за ним, обращённый лицом к лицу Лоуренса. Их руки упёрлись в края столешницы, а взгляды принялись изучать друг друга, анализируя последующий ход. Фишер дёрнулся вправо — Лоуренс отразил его манёвр. Влево — снова. Казалось, куда бы он ни ринулся — и Джонсон застанет его врасплох. Оставалось лишь прибегнуть к хитрости. Он совершил обманное движение вбок и, тотчас сменив направление, резко перекатился через плечо по столешнице; опорной рукой ухватился за лежащую поверх неё скатерть и, стянув её со стола, набросил на Лоуренса.       Раздосадованный его проделкой Джонсон громко чертыхнулся, смахивая с себя полотно.       — Поймай меня, если сможешь! — задорно прикрикнул Фишер, уже взбегая по лестнице.       — Мистер Фишер, я бы попросил!       — Проси ещё!       — Ну ты и дьявол!       — Да, я такой! — довольный своею выходкой, Фишер утробно загоготал, подыгрывая его заключению, и вбежал в ванную комнату.       Схватив с полки белое полотенце, он заскочил в спальню и затаился за стенкой у двери. Стоило Джонсону переступить порог, как его тут же хлестнуло по голому торсу. Он принялся потирать задетый участок тела, со смесью удивления и немого вопроса взирая на противника.       — Ты думал, я так легко сдамся? — Фишер вышел в центр спальни, разводя руки в стороны в вызывающем жесте. На миг его проняло осознанием, что он поступает не так, как всегда, что не сковывает себя обычною сдержанностью, что не тщится быть нежным, но позволяет себе дерзкое, безотчётное безрассудство. Он не становился подобен Салу — сама мысль об этом была ему противна. Но в этом развязном дурачестве чудилось что-то от той свободы, о которой тот вещал, — свободы от себя самого, от последствий, от тяжкого груза выбора. Чувство лёгкости и безответственности, которое он уже не мог остановить и уж тем более подавить.       — Ну что ж, — изрёк Джонсон, выпрямляясь. Широкие плечи его расправились, явив стан во всей горделивой красе. Он хищно прищурился, бойко хмыкнул, тем самым принимая игру и все её условия. Неспешной поступью прошёл мимо Фишера к кровати, взял с белых простыней подушку и, малость взбив её, повернулся к возлюбленному.       — Эй, так нечестно! За щитом укрыться вздумал? Будь мужчиной — пойди да возьми полотенце. Не бойся, я дам тебе фору, — поддразнил Фишер.       — Как великодушно с вашей стороны, сэр, — иронично ответил Лоуренс. — Однако ж жёстким выпадам я всё же отдаю предпочтение мягкой добродетели. Она бьёт куда вернее.       С этими словами он замахнулся и двинулся на возлюбленного.       — Ты посягнул на святую святых! Морфей тебе не простит подобного святотатства! — воскликнул Фишер, уклоняясь от удара.       — Что есть вероломство, если не отсутствие веры?       — Уйми свой пыл, Отелло, я ведь не Дездемона, — рассмеялся Фишер, отражая град выпадов мягких перин хлёсткими волнами белого льна.       — Мне лестно это сравнение, но всё же я не желал бы прослыть убийцей собственного сердца.       — Боже, как трогательно. Я прямо млею! — шутливо протянул Фишер и, нырнув под боковой замах, прокатившись на коленях по полу, звучно шлёпнул ладонью по левой ягодице Лоуренса.       — Ах! — невольно вскрикнул Джонсон и, накрыв рукой уязвлённое место, резко развернулся в сторону наступающего.       — Ты прав, мягкая добродетель разит больнее, — едко усмехнулся Фишер. — Моли богов, что они оставили тебя в штанах.       — В господина вздумал играть? А сам-то на коленях стоишь, — с той же едкостью осклабился Лоуренс.       — Ах вот как ты заговорил! — воспылал Фишер и, хлестнув полотенцем по его бёдрам, резво вскочил на ноги.       Ответом ему послужил увесистый удар по челу, на миг выбивший его из строя. Он потряс головой, возвращая ясность взору и приходя в чувство, и с налёта набросился на Джонсона, повалив того на разостланную постель. Атласный полог всколыхнулся, взметнулся ввысь, подобно расправленным перепончатым крыльям дьявола; матрас прогнулся, ножки жалобно заскрипели, сместив ложе на дюйм с места. Лоуренс невольно издал рык, резко припав затылком к остывшей простыне. Фишер властно навис над ним, прижимая его к кровати тяжестью собственного тела. Руками он придавил плечи Лоуренса, ногами обхватил бёдра, пахом вжимаясь в его пах. Лоуренс, запыхавшийся и тяжело дышавший после схватки, с беспокойством глянул в сторону их тесного соприкосновения и вновь вернул взгляд к противнику. Столь сосредоточенный, столь собранный и решительный, он распалял в Фишере желание, вытеснившее сопернический дух и сменившее его на властность.       — Ну и кто теперь господин? — патетически вопросил он, вкушая полноту этого момента. Сладостная улыбка предвкушения дальнейших утех блаженно растянулась на его лице, меж тем как он ощущал нарастающее напряжение в теле возлюбленного.       Тонкие губы Лоуренса дрогнули, приоткрыв верхний ряд белых зубов, чёрные ресницы затрепетали, укрыв смущённый взор, щёки стыдливо зарделись. Фишер сократил расстояние меж их лицами и с покровительственной ноткой в голосе прошептал:       — Ну так кто?       Впервые вкушал он власть в полной её мере. Без влияния Сала, без гнетущего чувства стыда и вины. О, сколь отрадно было ему взирать на мужское смятение с высоты своего положения. Вероятно, и сам он когда-то казался таким же в глазах Джонсона, но сегодня воистину удивительный день. День, дозволивший ему принять роль, доселе неведанную им. Роль, в которой он, возможно, сможет одолеть даже самого Сала. Но то свершится потом, когда тот найдёт в себе смелость высунуться, дабы в итоге оказаться погребённым в своём же нигилистическом учении, имя которому — гроб.       Пока он наслаждался моментом осознанности своего превосходства, Лоуренс хранил молчание. Было ли это от нарастающего вожделения или стеснения — Фишер доподлинно не знал. Однако поспешность в принятии собственного величия вскружила ему голову, на миг сделав совершенно слепым: он вглядывался в черты Джонсона, упивался красотой его и смущением, его противостоянием между внешним давлением и внутренними убеждениями — и за этим искусным отыгрышем не приметил истинных его побуждений. А ознакомился с ними лишь после удара подушкой по голове. От его внезапности он впал в оцепенение, а от силы — повалился на простыню.       Лоуренс со смехом высвободился из его захвата и поменялся с ним местами.       — Что ж, полагаю, что я, — с победоносной усмешкой заключил он, довольствуясь собственным положением.       Переполненный досадой от упоения своим торжеством, что так резко ускользнуло из-под носа, Фишер закатил глаза.       — Ну да, как же я мог забыть, что мой несравненный господин до крайности не любит проигрывать… — с сарказмом протянул он, гримасничая.       — Перестань… — вкрадчиво попросил Лоуренс.       Фишеру показалось, что в просьбе его прозвучали насмешливые нотки. От этого обострённое чувство справедливости воспрянуло в нём, потребовав реванша, и он, вторя игре возлюбленного, ответил обезоруживающей улыбкой:       — Ладно, ладно, твоя взяла. Ты мой господин, — он мягко накрыл ладонью покоящуюся в руке Лоуренса подушку и со словами «Но это ещё требуется доказать!» вырвал её, и ударил противника.       То была сладкая месть. Слаще всякого мёда и всевозможных шоколадных вариаций. Лоуренс выпрямился, взирая волком на Фишера, что успел сгруппироваться, и затейливая улыбка украсила его лицо. Он рывком метнулся к нетронутой подушке и тотчас ответил защитным пассом.       Фишер воспылал азартом. Он бил нещадно, подобно своему противнику, размахивал орудием их утренней баталии, перекатывался, уворачивался, отбивался, скалился и хохотал. Простыни сбились, обнажив матрас; одеяло, желая спрятаться от яростных нападок, забилось под кровать, что с неистовостью скрипела при каждом новом выпаде. Полог балдахина сорвался с карниза и свисал с одного конца, подобно тяжёлой парусине в безветренный штиль. Наружнее содержимое прикроватных тумб было варварски сброшено на пол. Гулко хрустела ткань несчастных белоснежных подушек, что сталкивались в безжалостной сече, исторгая хлопья белого гусиного пуха, покуда швы не распоролись до конца, взметнув к потолку пушистые облака, что, опадая, обратили комнату в заснеженную поляну.       Обезоруженные, они уставились на жалкие остатки некогда бывших подушек и воззрились друг на друга, Фишер — храня завороженное молчание, Лоуренс — тяжело дыша.       — Сдаёшься или ничья? — с провокационной усмешкой осведомился Фишер.       Улыбаясь, Лоуренс вздёрнул нос, глянув на возлюбленного свысока, решительно швырнул на пол белую наволочку и, запрыгнув на кровать, набросился на Фишера. Тщась захватить его, подмяв под себя, чем вызвал у того внеочередной приступ смеха, он отчаянно силился сохранить первенство в их глупой, ребяческой схватке. Фишер не спешил одерживать победу, но и не горел желанием уступить. Оказавшись зажатым в захвате, он игриво укусил Лоуренса в плечо — недостаточно, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы тот яростно зашипел, непроизвольно высвободив его. Рука его накрыла поражённое место, прижала изо всех сил, пока на лице играла смесь болезненного оскала с озорной усмешкой.       Фишер похотливо провёл языком по верхнему ряду зубов, подчёркивая их остроту, и повёл бровями, расплываясь в широкой улыбке. Лоуренс несильно толкнул его в плечо — Фишер дал сдачи. Вновь толчок, за ним череда — бессмысленных, бесцельных, разнонаправленных, а после — провал. Но не во тьму его сознания, не в пучину кошмаров и бесконечных блужданий в пустоте, а на мягкий матрас и скомканные, сбитые простыни, присыпанные белым пухом.       Казалось, всему должен настать конец. Казалось, он был повержен, но не оттого, что сдался, а оттого, что ему нравилась эта игра, нравился этот приковывающий к перинам взгляд Лоуренса, мечущийся между желанием, гневом, юношеской строптивостью и остатками благоразумия; нравился его всклокоченный, запальчивый облик; нравилась сама мысль, что он может быть таким. Ему нравился он сам. Весь. В одежде. Без. От последнего разыгрывалось воображение, воспламенялось желание, отчего Фишер не смог сдержать томного вздоха.       Дурацкая, глупая улыбка, порождённая бурным смешением чувств, растянулась на его лице, и Лоуренс невольно опустил взгляд на бледные уста. Щёки его горели от возбуждения, брови свелись к переносице, широкие плечи и грудь вздымались в такт неровному дыханию, а выразительные губы смыкались и размыкались. Адамово яблоко волной опустилось и так же плавно поднялось, подчеркнув контур его шеи. Он был прекрасен — преисполненный вожделения мужчина с затуманенным, смущённым взором.       Фишер пригласительно приоткрыл рот, и Лоуренс припал к нему с жадностью богача и жаждой нищего. Он желал его неистово, и желание это прощупывалось сквозь шёлковую ткань пижамных штанов. Ощутив эту восхитительную твёрдость, Фишер непроизвольно потёрся внутренней стороной бедра о его бедро. Руки его, скользя по разгорячённой коже, спустились ниже, заползли под ткань и принялись ощупывать упругие округлости. Лоуренс приглушённо застонал ему в губы, нехотя оторвался от них и принялся покрывать поцелуями острый подбородок, шею, спускаясь всё ниже и ниже…       Фишер прикрыл веки, отдаваясь во власть ощущений от каждого его движения. Раздался шелест шёлка — пояс, удерживающий запах рубашки, был отброшен в сторону. Горячие ладони легли на бока, принялись подниматься выше, надавливая на контурирующие мышцы, и поднырнули под лопатки, а их обладатель припал к холодной груди. Губы его накрыли центр солнечного сплетения и медленной дорожкой из поцелуев достигли левого соска. Фишер прикусил нижнюю губу, едва Лоуренс обхватил его, осторожно потянул на себя, обвёл ореол языком. Его волосы рассыпались по торсу, щекоча кожу, столь же чувственно, как и левая рука, что, выскользнув из-за спины, большим пальцем принялась играть с правым соском.       Фишер накрыл свой лоб тыльной стороной кисти, не прячась в похотливом стыде от просачивающихся сквозь гардины солнечных лучей, но и не дерзая явить его наружу. Ему было хорошо, ему было приятно, дьявольски приятно от этой ласки, от сильных рук, от того, как Лоуренс использовал эти руки, как водил языком по напрягшимся от вожделения мышцам пресса, спускаясь к средоточию мужского тщеславия. Пальцы осторожно оттеснили ткань, губы мягко прижались к коже, целуя выпирающую кость, приближаясь к основанию…       — Постой… стой… — сгорая в томлении, простонал Фишер.       — Что такое?..       — Ты… ты не этого хочешь…       — Я хочу доставить тебе удовольствие, — Лоуренс нежно поцеловал у самого основания, и волна томного, постыдного предвкушения накрыла Фишера, претворяя близость в подобие мучительной экзекуции.       — Тогда… сделай это иначе. Как ты умеешь… — вздохнул он и прикусил нижнюю губу.       Послышался шорох простыней, матрас прогнулся в нескольких местах вокруг него, а затем губы Лоуренса невесомо накрыли его уста.       — Как скажешь, господин… — прошептал он, с особым акцентом выговорив обращение, и Фишер почувствовал, как на лице его растянулась едкая улыбка.       Дурак, смущённо подумал он, радуясь сомкнутым векам. Впрочем, наверное, и без этого всё было видно на его похотливом лице. Он позволил Лоуренсу раздеть себя, снедаемый желанием, томимый разыгравшимся воображением, которое рисовало на веках одну картину грядущих действий за другой. И вновь раскроется ящик, Лоуренс достанет заветную баночку, содержимое которой сотрёт между ними грань, и тогда, и тогда… Поток его мыслей прервался. Горячая ладонь скользнула по межъягодичной складке, осторожно разводя ягодицы. Он безотчётно подался навстречу, приподнимая таз, и ощутил осторожное движение пальца, густо покрытого вязким составом. Колечко из тугих мышц невольно сжалось; щекочущее действие кончика с тугим нажимом ввело внутрь палец, принявшийся совершать поступательные движения.       Фишер томно вздохнул. Поясница и бёдра его напряглись, напряглись ягодицы, и одна из них оказалась стиснута в свободной ладони Лоуренса. Присоединился второй палец. Фишер сжал простыню, широко улыбаясь и воображая, как Лоуренс овладеет им, как войдёт в него, как вновь и вновь будет присваивать его себе. А он, подобно куртизанке, будет отдаваться ему по первому зову. Экий бесстыдник… и поделом!       Поделом все эти предрассудки, поделом все эти чины и звания, титулы, поделом общество с его презренным оценочным взглядом, поделом Сала, что, скорее всего, злится от мнимого унижения его тела. Сейчас тело принадлежит не ему, здесь только Фишер и Лоуренс. И он жаждет его так сильно, что готов убить любого, кто прервёт их. Только бы Лоуренс не растягивал его голод, не мучил его этой сладкой пыткой, которая приносила Джонсону удовольствие в наивысшей степени, заставляя плотоядно улыбаться — да, Фишер знал, он улыбался. Иначе и быть не могло. Иначе он не мог. Иначе…       Он овладел им. Неспешно, но уверенно проникнул скользкой головкой, осторожно надавливая. Руки его легли на таз, приподнимая корпус для лучшего угла проникновения.       — Тебе удобно? — внезапно поинтересовался Лоуренс. — Мы можем подложить одеяло.       Опираясь на лопатки, Фишер согнул одну ногу в колене, упираясь стопой в матрас, вторую положил Лоуренсу на плечо и с нетерпением повелительным тоном изрёк:       — Удобно. Продолжай.       Лоуренс продолжил. Медленно, осторожно, он двигался в нём с той же самоотдачей, с которой вёл утреннюю игру. Фишер ощущал растяжение, наполнение, острое и сладостное одновременно. Воздух вырвался из его лёгких — низким, глухим стоном, который он и не намеревался сдерживать. Ведь к чему? К чему притворство и игра в недотрогу? К чему ханжество и контроль? Всё, чего он желал, — это лишь бы Лоуренс не останавливался, продолжая это движение, что отзывалось в нём гальваническим спазмом, прошивающим его насквозь — от средоточия их соприкосновения к конечностям. Чтобы он продолжал сжимать его в своих сильных руках, играть с ним и его телом, истязать его назло Салу. Именно поэтому Фишер позволял ему делать это с собой с особой жадностью. Каждый толчок служил не только физическим действием, но и его безмолвным протестом, неприятием циничного и безжалостного заключения Сала, его мрачной нигилистической философии, которую он сотрёт в порошок вместе с её агитатором. Если ты это видишь, то смотри… Смотри, Сал, и запоминай. Я тоже знаю, что такое удовольствие. Я тоже могу быть, чёрт возьми, счастливым, и мне для этого не нужно наполнять своё тело алкоголем и табаком!       — Жёстче! — хрипло выкрикнул он в пылу, сминая простыню. — Будь жёстче!       Лоуренс стиснул его бёдра, словно принимая вызов, толчки стали глубже, резче, ритм неумолимее. Фишер закинул вторую ногу ему на плечо, позволяя ему изменить угол, и невольный стон вырвался из его груди.       — Так?.. — сдавленно спросил Лоуренс, и в голосе его прозвучала та самая хищная, довольная нотка, которую Фишер столь любил в игре и в те мгновения его властвования.       — Да… чёрт… да… — просипел он в ответ, прогибая стан и запрокидывая голову.       Он был полон. Полон Лоуренсом не только телесно — его запахом, его теплом, его тяжестью, его рваными вздохами. Он вдыхал этот воздух, смешанный с ароматом душистого мыла и пуха, как афродизиак, действие которого дурманило его разум, унося в глубины наслаждения. Ощущение нарастало, будто тысяча крошечных заряженных электронных частиц устремились в единую точку, готовясь к мощному разряду. Он зажмурился, пальцами одной руки вцепившись в бедро Лоуренса, чувствуя перекаты напряженных мышц под влажной кожей, другой — ухватившись за изголовье кровати в тщетной попытке удержаться на краю, но было поздно.       Разряд прошёл сквозь него единым мощным потоком, выгибая тело дугой. Горло сжалось, выдав лишь беззвучный выдох. Мир на секунду расплылся в глазах, став мутным и бледным, как туман, как пух, что липнул к телу. Он чувствовал, как Лоуренс срывается вслед за ним, как тело его напрягается и дрожит, а потом, исторгнув горячую пульсацию, обмякает, прижимая Фишера к матрасу всей своей тяжестью.       В спальне воцарилась тишина, прерываемая их тяжёлым спутанным дыханием. Фишер лежал с закрытыми глазами. Руки его бессознательно обвили Лоуренса, не желая отпускать. Слова казались непосильной ношей, а то и вовсе излишними. Он мягко провёл ладонью по влажной спине, по рельефу мышц, перстами осторожно отсчитывая каждый позвонок. Мой. Весь мой. Только мой. Прилипший к телу пух приятно щекотал кончики пальцев, а внутри, в месте, где обычно грызла тревога, теперь было пусто и спокойно.       Лоуренс нежно поцеловал его в шею, и Фишер подался навстречу. Приоткрыв один глаз, он затуманенным взором уставился на облачное царство грёз. Ему ранее мнилось, что небеса представляют собой воздушную твердь, мир, возведённый на белоснежных, мягких облачных перинах, ступая по которым непременно обретаешь душевную благость и умиротворение, — но он и помыслить не мог о том, что впустит их внутрь покоев, где всегда царили холодное убранство и чеканный порядок.       — Красиво, не правда ли? — внезапно подал он голос, неотрывно глядя на разверзшийся хаос.       Покосившись в сторону, Лоуренс хрипло вздохнул:       — Да… — Он нехотя оторвался от Фишера и перекатился на бок, подпирая голову рукой. — Уверен, эта глупость точно будет несусветней той, что я учинил ночью…       Фишер глянул на него — расслабленного и утомлённого. С мокрыми, всклокоченными каштановыми волосами, торчащими в разные стороны и липнущими к лицу; с грудью, высоко вздымающейся от глубоких вдохов и выдохов; с выразительными карими глазами, что безмятежно взирали вперёд, созерцая картину, сотворённую самой Эридой; с красиво очерченным ртом, из которого вырывались вздохи и дивные слова, сплетающиеся в выражения, предложения, речи…       — Ты просил остаться… — внезапно произнёс Фишер, не отрывая от него взгляда.       — Что? — переспросил Лоуренс, обратив на него внимание.       Испытывая лёгкое волнение, Фишер кротко повторил:       — Этой ночью ты… попросил меня остаться.       Лоуренс какое-то время проникновенно смотрел на него взглядом, полным смятения и грусти, без тени хмурых складок на лице, а затем опустил глаза долу, поворачиваясь на спину.       — Да… В самом деле, глупость… — неловко пробормотал он, вероятно, стыдясь этого откровения.       Фишер приблизился к нему и мягко обнял за плечо.       — Знаешь, пусть ты и находишь это глупым, но для меня эта просьба была в разы искренней всех громких признаний в любви.       — Ты, как всегда, романтизируешь уязвимость.       — Отнюдь. Я нахожу это смелым шагом.       — Смелым шагом? — торопливо фыркнул Лоуренс, приподнимаясь в постели. — Это потакание жалости, оправдывающее нытьё слабодушного человека. Горсть унижения перед лицом общества, что тщится насытиться жалким положением жертвы, встрявшей в беду. Подобное позволительно только дамам, но никак не мужчине.       — Тебя послушаешь, так мужчина и вовсе не человек, а титан во плоти. Понятное дело, его красота кроется в силе и мужестве, стойкости и выдержке. Но, знаешь, на смену хорошему всегда приходит плохое, и у всякой силы есть предел, перейдя черту которого означает потерять контроль над самим собой, — Фишер невольно отвёл взгляд в сторону. Была в его словах некая обречённость.       — А ты… как часто ты терял над собой контроль? — внезапно осведомился Лоуренс, глянув на него через плечо.       Фишер замялся. К чему вдруг Лоуренс задал такой вопрос? На что он намекал? Ему что-то известно? Если да, то что?       — Не знаю, — уклончиво ответил он, а после обстоятельно дополнил: — Потерять контроль над собой можно по-всякому. Можно удариться в чувства и подолгу не приходить в себя, задыхаясь в удушливых слезах, давящей панике; можно пойти на поводу у слепой ярости и сотворить то, на что никогда бы не пошёл; можно сойти с ума и утратить всякую связь с действительностью, утонув в своей фантасмагории; а можно лишиться чувств и вовсе. Последнее, пожалуй, самое безопасное из всех возможных форм.       — Ты так считаешь?       — А что по-твоему лучше, Ларри, забыть или забыться?       — Ни то ни другое.       — Как странно слышать это от человека, искавшего утешение на дне стакана.       — Я не оправдываю своих поступков. Зачастую в них не было логики.       — То есть умом ты понимал, что творишь, и всё же сознательно не мог дать себе отпор.       — Да, так оно и было. А вот ты… — Лоуренс повернулся к нему вполоборота. — Сознаёшь ли ты в полной мере свои деяния?       — Ты меня в чём-то обвиняешь? — Фишер удивлённо вскинул брови.       — Нет. Просто хочу понять. Например, — кхм, знаю, это не самое лучшее, что я сейчас озвучу, но всё же мне интересно, — что ты испытывал в том подвале тогда, пять лет назад?       В спальне повисла гробовая тишина.       Приподнявшись, Фишер сел по-турецки и, прикрывшись запахом ночной рубашки, немного сгорбился. Казалось, внутри всё сжалось, сведясь к одной точке, ядру всех воспоминаний, но он не чувствовал стеснения — лишь пустоту. Поразительно, ибо в голове его тоже было пусто — чистый лист — при попытке вспомнить события давнего периода.       — Не знаю… Я не помню, Ларри… Только кошмары снятся, и всё, — сказал он и не соврал.       Глаза его уныло рассматривали сплетающиеся между собой пальцы. Это были уже не те руки. Как и то был не он. А что чувствовал Сал — ему не ведомо. Эта тема никогда не поднималась в их разговорах, будто на неё было наложено вето.       Лоуренс приблизился к нему и, обвив его плечи рукой, нежно прижал к себе, заботливо целуя в висок.       — Ничего страшного. Возможно, так даже лучше, — утешительно произнёс он, большим пальцем поглаживая его сквозь шёлковую ткань.       — А если бы… — внезапно подал голос Фишер, прервав затянувшееся молчание. — Если бы я помнил… ты бы принялся меня расспрашивать?       — Ну, как сказать… — Лоуренс неопределённо повёл плечом. — Несомненно, мне любопытно узнать, какие чувства одолевали тебя в тот миг, была ли это слепая ярость или отчаянная решимость, или что другое, но… мне кажется, начни я расспрашивать, то невольно заставлю тебя переживать тот момент вновь и вновь. А это вряд ли можно отнести к приятным ощущениям.       — Ты ведь не боишься меня? — испуганно молвил Фишер и лишь спустя мгновение осознал, что задал этот вопрос вслух.       Лоуренс ответил тяжёлым вздохом и полной нежности улыбкой:       — Если б я тебя боялся, разве смог бы полюбить? Стал бы я обнимать тебя? Утешать и слушать?       — Не знаю… Ты порой видишься мне странным. С самого начала я находил тебя крайне занятным человеком, исполненным противоречивых мыслей. Не непоследовательным и непостоянным, а… неопределённым. Ты постоянно мечешься от одного края к другому, не зная, что есть промежуточный вариант. Или знаешь о нём, но старательно игнорируешь. Тебя не устраивает середина, тебе не нужен центр. Тебе хочется взять всё или не взять ничего. И когда ты получаешь первое, то чувствуешь себя на вершине, а стоит тебе столкнуться со вторым, как ты тут же меркнешь.       — А ты разве хотел бы обладать серединой? Или ты стремишься к идеалу?       — Я всегда буду стремиться к высотам… Наверное, поэтому я так часто терплю крах, — Фишер на миг умолк, но лишь на миг, осознавая, что, возвращаясь к этой теме, вновь движется по замкнутому кругу, а затем выполз из объятий Лоуренса и, надевая подобранные с пола пижамные штаны, утешительно продолжил: — И всё же это не повод для ухода, так или иначе победа и поражение связаны между собой. Как я и сказал, на смену хорошему приходит плохое, но это возможно и в обратном порядке. Так что поднимайся. Мы завтрак пропустили, тебе надо поесть. А за уборку потом возьмёмся.

***

      На кухне они были вдвоём. Фишер орудовал за плитой, Лоуренс охотно ему способствовал, то и дело отвлекая и вовлекая в объятия, за что едва не поплатился подгоревшими вафлями. «Ещё раз так сделаешь — и будешь есть угли», — предупредил Фишер, легонько стукнув его деревянной лопаткой по лбу. Лоуренсу дважды повторять не пришлось, и уже к двенадцати часам дня они в мирной обстановке сидели за обеденным столом, укрытым той самой белой скатертью, что ранее успела послужить им орудием в игровой потасовке. Фишер смотрел на возлюбленного с неприкрытым обожанием. После утреннего акта уединения этот хрупкий мир благодати казался ему истинно райским уголком, который неспособны были порушить никакие внешние тяготы. Ни внезапно нагрянувшая Эшли, ни дышащий ему в затылок Сал, ни мысли о побеге. Никто и ничто. Настолько он был поглощён одним Лоуренсом, что об остальном и помышлять не желал. Всё, чего он хотел, это вернуться в спальню или остаться в гостиной и попробовать что-то новое, но только после того, как Лоуренс расправится с вафлями и примется расправляться с ним…       — Ты чего так притих? — осведомился Лоуренс, облизывая остатки джема с кончика большого пальца. Тихое причмокивание остро впилось в слух Фишера.       — Наблюдаю за безобразием, — расплылся тот в блаженной улыбке. Лоуренс вопросительно изогнул бровь, уголки губ его дрогнули в смущённой неловкости. — Ты облизываешь пальцы вместо того, чтобы обтереть их об салфетку. Это так некультурно и вместе с тем так… занимательно.       — Этикету надумал меня учить? — ухмыльнулся Лоуренс.       — А что, если да?       — Попробуй.       — Не провоцируй меня, Ларри, — Фишер едко прищурился.       Лоуренс смотрел на него исподлобья тем самым взглядом: долгим, тяжелым, с вызовом, который не требовал перевода. Нож со звоном лёг на скатерть. Вазочка с джемом перекочевала ближе, и Фишер смотрел, как два длинных пальца скользнули по хрустальной огранке, задержались на миг и погрузились в вишнёвую гущу. Это длилось бесконечно. Пальцы двигались там медленно, с той ленивой истомой, с какой любовник перебирает чужие волосы в забытьи. Лоуренс не смотрел на него — он глядел куда-то вбок, словно мыслями был далеко, и это отсутствующее выражение делало каждое его движение невыносимо интимным. Когда он извлёк пальцы — красные, лоснящиеся, — между ними натянулись розовые нити, тонкие, как шёлк. Лоуренс развёл их шире, любуясь этой паутиной, и Фишер поймал себя на том, что сидит совершенно неподвижно. Язык коснулся кожи — медленно, смакуя, — и нити лопнули, оставив на губе влажный след. Лоуренс облизнулся, прикрыв глаза, и Фишеру показалось, что сладость этого жеста он чувствует собственным ртом.       — Бог ты мой… — гортанно протянул Фишер, наблюдая, как Лоуренс орудует языком, облизывая внутреннюю поверхность среднего перста. — Как некультурно… Омерзительно, вопиюще, вульгарно! Продолжай…       Палец скользнул в рот так же неторопливо, как до этого погружался в джем. Лоуренс прикрыл глаза, словно наслаждаясь не столько вкусом, сколько самим жестом, самой властью заставлять Фишера смотреть на это. Губы плотно обхватили кожу, щёки на мгновение втянулись — и палец вышел наружу, оставляя после себя только влажный блеск и тихий, почти беззвучный вздох.       — Это мог быть ты сегодня утром, но ты предпочёл другой вариант, — с наигранной досадой произнёс Лоуренс.       Фишер смущённо отвёл взгляд в сторону и тактично откашлялся, приводя мысли в порядок.       — Дело не совсем в том, что мне не хотелось или мне нравится иное… — начал он оправдательно, спотыкаясь на каждом слове. — Просто сомневаюсь, что тебе самому понравилось бы это…       — Понравилось бы что? — безапелляционным тоном переспросил Лоуренс.       — Ну, как бы тебе объяснить… Есть у меня, кхм, один малый, но весьма значимый изъян в моём теле…       — Что он у тебя не взведён?       Он спросил это столь обыденно-спокойно, словно это не имело для него значения. Фишер удивлённо вытаращил на него глаза, затем оторопело моргнул пару раз, сжался в плечах и смущённо кивнул. Ему казалось, что в пылу их страсти Лоуренс не замечал этого, будучи больше сосредоточен на собственных ощущениях. И сколь же он был не прав. Осознав это, он испытал невероятный стыд от того, что они всё-таки подняли эту тему, но куда пуще стыдился он того, что сам того не ведая, клюнул на крючок Лоуренса, собственнолично подведя его к этой беседе.       — Фишер, — покровительственным тоном (или ему так показалось?) обратился к нему возлюбленный, вынуждая поднять на себя застенчивый взгляд, — мы столько раз уединялись, я столько раз видел тебя в неглиже, а ты по-прежнему стесняешься своего тела, даже будучи в такой прекрасной физической форме.       — Но ведь речь идёт не о физической форме…       — Я знаю. И что с того? — спокойно прервал его Лоуренс. — Ты обескровлен, за счёт чего не можешь выполнять лишь одну-единственную функцию. Но разве это мешает тебе испытывать удовольствие? По-моему, вожделения ты не лишён, — он положил указательный палец в рот и быстро слизал джем без прежней патетики.       Фишер иронично фыркнул, отводя взгляд в сторону:       — Что это? Забота любовника или внезапно пробудившийся научный интерес?       — А какой из вариантов тебе ближе?       — Я предпочту и то и другое. Как минимум, потому что мне интересно.       Лоуренс взял белоснежную салфетку и принялся вытирать об неё руки.       — Хорошо, — кивнул он. — Анатомически ты ничем не отличен от среднестатистического мужчины, не считая того обстоятельства, что голова и тело у тебя от представителей двух разных индивидов.       — Говоришь так, словно я помесь человека с животным.       — Погоди. Не перебивай, — Лоуренс предупредительно наставил на него указательный палец. Фишер, не скрывая неудовольствия, принялся внимать. — Но физиология твоего тела всё же возносит тебя на совершенно иную ступень. — Он принялся загибать пальцы на чистой руке: — Ты наделён тонким слухом, отточенным обонянием, зорким зрением, нечеловеческой силой, природа которой отчасти мне ясна, но всё ещё вызывает во мне любопытство, и что самое интересное — ты совершенно невосприимчив к боли. И здесь я поинтересуюсь как твой любовник и как создатель. Скажи мне, Фишер, каким образом, будучи устойчивым к болевым ощущениям, ты получаешь удовольствие во время нашей близости? — замаранная джемом салфетка была осторожно отложена в сторону.       Фишер нервно усмехнулся.       — Ты решил зайти с козырей, — он покачал головой, нимало не удивлённый таким вопросительным выпадом. И всё же неловкость вкупе со смущением одолевали его, выйдя наружу протяжным вздохом и смешком. — Для тебя, как человека науки, не секрет, что за функционирование нашего организма отвечает мозг. Мы спим, едим, двигаемся, рассуждаем, занимаемся любовью, потому что по нашим нервным волокнам проходят электрические сигналы, исходящие из определённых центров. Так, Поль Брока обнаружил центр, отвечающий за нашу речь, а Вернике — за понимание смысла и значения сказанного. Соответственно, где-то в этом ёмком аппарате, — он ткнул указательным пальцем себе в висок, — есть центр, отвечающий за удовольствие и удовлетворение. Он есть у меня, у тебя и других, и он работает постоянно, стоит лишь вкусно поесть или взглянуть на что-то, радующее глаз, но пик его деятельности так или иначе наступает при воздействии определённого внешнего раздражителя сверхпороговой силы. Музыка, картины, искусство, люди — что угодно, что может вызвать в тебе эмоциональный отклик или соответствовать твоей фантазии. Короче говоря, для меня ты — тот самый человек, который откликается моей фантазии, соответствует ей. Поэтому когда мы занимаемся любовью, я удовлетворён. И мне для этого не нужно испытывать болевой компонент. Как впрочем, и большинству, ибо я убеждён, что если бы люди подходили к вопросам удовольствия с большей осторожностью, то миф о боли тотчас упразднили бы. И я могу тебе это доказать, если ты позволишь, конечно же…       По мере углубления в тему речь его становилась всё собраннее и легче, а стыд сменился азартом. Лоуренс, слушавший его с предельной внимательностью, задумчиво огладил подбородок тремя пальцами на свой манер. И лишь когда Фишер широко улыбнулся по завершении своей речи, вальяжно откинувшись на спинку стула, он подал голос:       — Ты не совсем правильно растолковал мой вопрос. Я не спрашивал о механизме удовольствия…       — Что? Но тебя же именно это и интересовало, разве нет? — нетерпеливо перебил его Фишер, несколько задетый его реакцией.       — Погоди, я же сказал «не совсем»…       — Боже правый, ты словно тот профессор на экзамене, которому всегда не угодишь. Да только в данной ситуации правильный ответ знаю я, доктор Джонсон, не вы — я.       — Да стой же ты! — прыснул Лоуренс. Фишер широко улыбался. — Я не спрашивал о нейропсихическом элементе развития удовольствия, хотя твой ответ служит аксиомой, удовлетворяющей мой научный интерес, пусть и не целиком. — Фишер укоризненно посмотрел на него. — Но, возвращаясь к сути, я бы хотел узнать, что именно ты испытываешь и как?       — О, так это всё-таки был интерес любовника? — Фишер придвинулся к собеседнику, облокотившись на столешницу и подперев голову ладонью.       — Гм, можно и так сказать. Но с точки зрения нейрофизиологии мне тоже невероятно любопытно узнать особенности твоего тела.       — Ой, не оправдывайся, господин-создатель, — язвительно подтрунил его Фишер, нарочито выделив обращение.       Лоуренс недовольно поджал губы и в приглашающем жесте повёл рукой в воздухе, выказывая готовность к слушанию.       — Стало быть, что я чувствую… — загадочно проговорил Фишер и, слегка приоткрыв рот, в задумчивости приставил кончик языка к внутреннему уголку губ. — Всё начинается с импульса. Он проходит по ходу нервов и сплетений, достигая окончаний. В этот момент я ощущаю покалывание и жжение. Я не горю, но мозг упрямо твердит мне: ты в огне. И от этого жара мне сводит мышцы, но это не судорога — спазм, приятный. И вот ты входишь в меня — не смущайся, сейчас я буду предельно честен с тобой и прямолинеен — так вот, — он вытянул руку вперёд и погрузил большой палец в джем, — ты во мне. Твои руки стискивают мои бёдра, или таз, или ягодицы — просто вообрази это. Солёная испарина стекает по твоему телу, и я чувствую её своими бёдрами. Они становятся влажными от наших соприкосновений. Хоть твои руки и на виду, будь добр, положи их на стол. Вот так, да, спасибо. И не смотри на меня так. Ты просил рассказать, и я иду тебе навстречу. Да. Так мне будет легче, поверь мне. На чём я остановился? Ах, да. Мои бёдра становятся влажными… — он вынул палец из джема и, перегибаясь через стол, потянулся к напряжённому лицу Лоуренса. — Капли пота слетают с твоей взмокшей чёлки и падают мне на грудь. Она вздымается от нарастающего жара, что стягивает её, поднимаясь снизу, с места, где теснее всего мне и уж тем более тебе. Ах-ха, ты покраснел. Пожалуйста, не терзай себя. Сделай глубокий вдох и медленно выдохни через рот. Давай же, давай. Ты же не хочешь прямо на середине рассказа потерять сознание. А чтобы ты точно не свалился, позволь мне угостить тебя сладеньким. Твоему мозгу оно понадобится. Пожалуйста, открой шире рот. Благо, молодец. Так что же было дальше? Нам тесно. Ты трёшься, скользишь внутри меня, и я чувствую, как твоя плоть движется во мне, налитая жаром, пульсирующая, — каждый толчок отдаётся во мне этим сладким жжением, этим спазмом, что стягивает всё внутри. Ты давишь на ту самую точку, и мир начинает плыть. Ты достаточно глубоко взял мой палец. Знаешь, в такие моменты у меня приятно кружится голова, очертания тают, но ты, кажется, на взводе. Ты дыши, мой милый господин, мне ведь воздух не нужен. Хотя я знаю, тебе нравится наблюдать за тем, как я дышу в попытке удержать крик наслаждения. Как я вздрагиваю, хотя не должен. Но мой разум затуманен, инстинкт велит мне делать так, и мы с тобой это делаем. Мир плывёт в моих глазах, ты двоишься. Я продолжаю, ты продолжаешь. Тебе хорошо, нам хорошо. Облизни. Вкусно? У тебя невероятно юркий язычок и мягкие губы. Погоди-ка, кое-что осталось. — Он приблизился к его лицу, едва ли не в упор, дыша ему в губы, оттянул нижнюю большим пальцем, обнажив белые зубы. Шероховатым языком едва коснулся его и резко отпрянул, грубо смазав остатки по губе и подбородку. — Ну, уберёшь сам, — небрежно бросил он и, взяв со стола салфетку, принялся вытирать с большого пальца остатки джема.       Он услышал томный вздох и лениво глянул из-под ресниц на Лоуренса. Раскрасневшегося, со вздувшейся от напряжения жилой на лбу, сидевшего в ожидании сигнала дозволения, пока сам томился в воздержании.       — Понравилось? — осведомился Фишер, улыбнувшись краешком губ.       Лоуренс нервно усмехнулся, а затем расплылся в хищной улыбке.       — И что дальше? Будешь наблюдать или…       — Или. — Торопливо перебил его Фишер, поднялся со стула и, прежде чем покинуть комнату, остановился рядом с Лоуренсом. — Держи, тебе это пригодится, — он небрежно уронил ему на бёдра смятую салфетку и оставил его одного.       Тихий, истерический хохот раздался из гостиной — и сладостное чувство, в котором злорадство мешалось с упоительным торжеством, разлилось по всему существу Фишера. Он был горд собой — горд и самодоволен. И дело было вовсе не в том, что ему чертовски хотелось уязвить гордость Лоуренса. В вопросах наслаждения гордость была последним, о чём следовало думать, о чём в принципе и думали в последнюю очередь, предаваясь грехопадению и исполнению прочих сокровенных желаний. А дело было в том, что он попросту жаждал отплатить ему той же монетой, заставив гореть от стыда и изнывать от собственных фантазий, не давая им скорого воплощения.       Он поднялся в спальню, в мир чувственной пылкости. Ступил по ковру из пуха, как по облакам, с небывалой лёгкостью и, пройдя мимо трюмо, краем глаза уловил собственное отражение. Его поступь и стан обратили на себя его внимание, заставив сменить курс с будуара к зеркалу. Он приблизился и с упоительным интересом принялся разглядывать себя. Эти острые черты, взлохмаченный парик, смятый шёлк пижамы поверх тела — сильного и, вероятно, красивого, как о нём отзываются другие. Как о нём отзывается сам Лоуренс. «Ты по-прежнему стесняешься своего тела, даже будучи в такой прекрасной физической форме», — слова гулким эхом прозвучали в его голове, и он, искушаемый любопытством, отважился на то, чего никогда бы не сделал по своей воле.       Он медленно развязал пояс на рубашке и развёл в стороны ткань, оголяя торс. Шёлк заструился по коже и, сползая с плеч, опал вниз, подняв лёгкое облачко пуха. Он глянул на кисть, на длинные тонкие пальцы, которым стоило бы освоить музыкальный инструмент. Провёл ими по жилистым, стройным предплечьям, покрутил ими, завёл руки за спину, напрягая их и наблюдая за плавной игрой мышц. Выпрямил спину, расправив широкие плечи, грудь, прогнулся в пояснице, немного сгладив рельефный живот. Шёлковая ткань пижамных брюк обволокла выступающий бугор. Он искушённо прикусил нижнюю губу и кончиками пальцев поддел резинку штанов, медленно стягивая их вниз, обнажая проступающие остроты тазовых костей, округлость мышц, к ним крепящихся, плоскость лобка и центр своего тщеславия. Ткань зашелестела, приземлившись на пол, скрипнула под весом его тела, наступившего на неё. Он встал прямо перед зеркалом и принялся скользить по себе оценивающим взглядом. Смотри…       И в самом деле, было в нём нечто, нечто величественное — в этом стане, в этой позе, которую он принимал, играя мускулами, в этом взгляде, которым награждал себя. Смотри внимательно… Когда-то раб, но ныне — принц. Нет, король. Так твердило ему тело, внушая разуму мысль о собственной исключительности. О непобедимости и полной неуязвимости. Смотри…       Он вгляделся в своё отражение и замер чудесным изваянием. Из зеркала на него взирало прекрасное создание, выточенное из мрамора… полное самовлюблённого высокомерия и циничного равнодушия. Столь же холодное и ужасное, как дыхание смерти. Как сама смерть. С точеными скулами, впалыми щеками, пронзительными глазами и злорадной, надменной усмешкой. Смотри на меня!       — Смотри! На! Меня!!! — проговорили его сухие, обескровленные губы, облекая слова в приказной тон.              Эти же губы дрогнули, зубы щёлкнули в ужасе. Не веря своим глазам, не желая видеть это чудовище, Фишер вцепился в створки трюмо и закрыл центральное зеркало, испуганно таращась вперёд, в лакированный бук. Тело его била мелкая дрожь.       — Не может быть, это был не я… это был… нет-нет-нет… ты растворился во тьме. Я контролирую ситуацию, контролирую! — только и лепетал он, не отпуская створок, словно стоило ему разжать руки, как оттуда непременно выползет исчадие ада.       Кто был с Лоуренсом внизу? Кто касался его? Чьими глазами он смотрел на него? Почему он ликовал? Что он ему говорил? Сделал ли он ему больно? Вопросы посыпались на него словно град. Загривок предательски защипало, холод, что елозил по нему, усиливался, обжигая кожу нарастающей ледяной коркой. Фишер напряг шею, сжался в плечах, пытаясь воспротивиться этому ощущению, и едва он ослабил нажим на створки, как из образовавшегося зазора внезапно вылезла пара окровавленных рук, своими корявыми пальцами вцепившись в полированный бук.       Фишер дрогнул в испуге, но не отпрянул и лишь сильнее надавил на боковины. Трюмо затряслось, зеркала задребезжали, и сквозь этот рокот раздалось звериное рычание. Невозможно было разобрать, исходило ли оно из-за створок или звучало в его голове, однако Фишер отчётливо разобрал произнесённую им угрозу:       — Я сверну тебе шею!       Шею и впрямь свело от пронизывающего мороза. Зубы Фишера застучали. Холод стал расползаться на соседние участки: пространство меж лопаток, плечи, затылок. Гул внешний смешался с нарастающим головным, и к нему присоединилось доселе неизвестное ему чувство, которое он никогда не должен был познать, — боль. Она пронзила его от затылка, разделившись на два потока и двумя стрелами метнувшись в противоположные направления — к центру головы и вдоль хребта. В глазах вспыхнуло, замелькали блики под сжатыми веками, а тело на миг парализовало, ослабив его защиту, словно вырвав из его рук щит. От силы удара створками он отлетел от зеркала, спиной впечатавшись в тумбу, и едва сумел открыть глаза. Картина расплывалась, рябила, смешиваясь с радужными силуэтами, отпечатавшимися на сетчатке, и в этом цветастом хаосе он всё же сумел различить, пусть и не сразу, очертания своего противника.       Землистый труп, именно труп, с повисшей нижней челюстью, из которой пенилась струящаяся кровь, с разной парой рук — одной женской и другой мужской — крепящихся к сгорбленному туловищу, испещрённому ранами различного происхождения, при виде которых к горлу Фишера подступил пресловутый комок из горьких воспоминаний. Он встретился с тварью взглядом. Лишь один зрячий глаз, налитый кровью, безумно взирал на него, пока второй — зияющая глазница — скрывался под тяжестью покрытых грязью и копотью голубых стекловидных волос.       — Голову… — пророкотало существо. — Голову оторву! Моё! Моё тело!!!       Оно протянуло руки вперёд, тщась дотянуться, но рама трюмо не позволяла ему ступить и шагу. Казалось, оно застряло, однако длилось это замешательство недолго, и существо, ухватившись за опорные элементы, принялось выползать.       Превозмогая слабость и оценивая степень опасности, Фишер заозирался в поисках спасения. Затуманенный взгляд его метался с тумб на элементы декора, балки кровати, торшеры, пока не наткнулся на шкаф. Револьвер! — пронеслось у него в голове, и он, рывком подорвавшись с места, перекатился по кровати и приземлился у платяного шкафа.       Открыл верхний выдвижной ящик, перевернул его вверх дном в попытке найти заветный футляр, опрокинул содержимое соседнего, чертыхаясь себе под нос и терпя очередную неудачу, пока не наткнулся на нужный. Деревянная резная шкатулка с глухим стуком рухнула на сваленный ворох белья, пару раз перекатилась и, распахнувшись, вывалила пистолет. Фишер отбросил в сторону пустой ящик и бросился к оружию. Проверил барабан и, к своему счастью, обнаружил его почти полным.       — Моё!!! — взревело существо под щелчок вставленного в паз барабана, вытягивая вторую ногу из зеркала.       Фишер наставил на него револьвер и, взведя курок, нажал на спусковой крючок. Три раскатистых выстрела грянули в спальне, озарив её вспышками огня; свинцовые пули со свистом и влажным хрустом пронзили нерадивое тело чудовища, задев плечо, шею и, наконец, голову. Звучный треск зеркал сменил грохот, завершившись перезвоном опадающих на деревянный настил осколков.       Шею отпустило, холод постепенно сходил на нет, и тело вновь стало обретать былую силу. Лишь сознание по-прежнему пребывало в некоем пограничном состоянии, не выпуская его из объятий кошмара. Он неотрывно взирал на распластанное мёртвое тело на полу, не веря своим глазам, пока его не окликнул мягкий, но встревоженный голос.       Лоуренс стоял в дверном проёме, выставив перед собой ладонь в примирительном жесте, а во второй сжимал кочергу, не очень хорошо припрятанную за спиной.       — Ты в порядке? — робко осведомился он, но Фишер не дал ответа, лишь вновь обратил взор к чудовищу, однако того и след простыл.       — Какого… — только и вымолвил он, по-прежнему сжимая в ладонях рукоять, затем, осмыслив произошедшее, развёл руки и, подняв пистолет на уровень своего лица, приложил длинник ствола ко лбу. — Вот чёрт… Опять новое устанавливать…       — Фишер, опусти, пожалуйста, револьвер, — вкрадчиво попросил Лоуренс, и Фишер, пьяно глянув на оружие, отбросил его в сторону как ненужную игрушку.       Пистолет с шорохом и гулким цоканьем приземлился на матрас. Лоуренс осторожно направился к нему, минуя кучи битого стекла, и, схватив с постели револьвер, принялся разряжать, пока Фишер обречённо смотрел на разбитое трюмо. Покосившееся боковое зеркало отражало его лик, краем уцелевшего осколка рассекая его по диагонали, оставляя лишь левый глаз, нос и нижнюю часть правой щеки. Как символично, подумал Фишер. Забрал себе правый глаз? Бери, он всё равно не зрячий. Отчаянный слепец.       Мягкая тяжесть легла на его плечи, окутав тело теплом. Лоуренс приобнял его и, медленно выведя из комнаты, усадил в ближайшее кресло. Он всё время что-то говорил, что-то утешительное, пока не умолк, по всей видимости, поняв, что Фишер его не слушает. Однако Фишер его слушал, пусть и не слыша. И за это фоновое утешение был безмерно рад. Оно хотя бы давало надежду на то, что он не останется один. По крайней мере сейчас.       — Спасибо, — внезапно подал он голос, нарушив повисшую в воздухе звенящую тишину.       Лоуренс оторвался от книги и встретился с ним взглядом.       — За что? — тихо уточнил он, откладывая рукопись в сторону.       — Что не ушёл, — Фишер робко улыбнулся ему и, вздохнув, вновь уставился вперёд.       — Я попросил тебя остаться. Было бы странно, если бы после этого я ушёл. Как минимум, потому что это действие противоречило бы моим желаниям.       — Как, впрочем, и многие наши поступки…       — О чём ты?       — Так, мысли вслух, — Фишер неважно покачал головой. — Я тебя напугал?       — Немного.       Фишер недоверчиво покосился на него:       — Героя-то из себя не строй. Кочергу я приметил, если что.       — По-твоему, лезть с голыми руками на человека с револьвером — это хорошая идея? — нервно усмехнулся Лоуренс.       — Так это было для меня? Спасибо, — саркастически протянул Фишер.       — Я не знал, что происходит наверху, лишь слышал выстрелы и грохот. Конечно, я испугался.       — И о чём ты подумал? — с улыбкой осведомился Фишер.       — Тебе смешно?       — Нет, просто интересно узнать, о чём подумал мой герой с кочергой.       — О твоей безопасности. А о чём думал ты? Что заставило тебя схватить оружие?       Фишер долго смотрел в эти серьёзные, без намёка на смех, карие глаза и поймал себя на мысли, что он в западне. Отшутиться вряд ли бы получилось, раздувать ссору — стало быть, глупость, да и он от них устал, но и произнести правду означало признать себя сумасшедшим в его глазах. Впрочем, разве не так оно и было? Сколько раз он уже попадался? Сколько раз унижался, лишь бы отсрочить миг признания или победы над главным врагом своей жизни — над самим собой? Сколько ещё раз ему придётся так жалко обороняться, всё глубже вгоняя себя в воронку безумия? Он не знал… и он боялся.       — Я просто посмотрел в зеркало, Ларри. И не увидел там ничего хорошего, — частично признался Фишер, расплывшись в горькой улыбке.       Лоуренс кивнул своим мыслям, словно принимая факт наличия неких обстоятельств, вынуждающих Фишера хранить молчание. По крайней мере Фишеру хотелось в это верить, глядя в его задумчивое лицо с лёгшей поверх него тенью досады. Лоуренс протянул ему руку ладонью кверху, не проронив ни слова, и проникновенно посмотрел ему в глаза. Фишер на миг заколебался, не совсем понимая верность своих истолкований касательно его действий, и, выпустив руку из-под тяжести пухового одеяла, вложил свою ладонь в его. Лоуренс несильно сжал её и накрыл сверху второй ладонью. Тепло его рук нежно обволокло кисть, а мягкий поцелуй обдал холодные пальцы жаром, просочившимся сквозь неплотно сомкнутые губы.       — Знаю, тебе не нравится, когда я так делаю, но, пожалуйста, поверь мне, — прошептал он, стараясь вложить в сказанное как можно больше смысла, — я не оставлю тебя. Я не брошу тебя. Я никуда не уйду, только если ты сам этого не захочешь. Но, пожалуйста, не закрывайся от меня. Я правда хочу тебе помочь. Ты мне небезразличен.       Сердце Фишера сжалось от охватившего его трепета. Одеяло сползло с плеч, и второй рукой он потянулся к лицу Лоуренса, мягко накрыв щеку. Сам приблизился к нему и, закрыв глаза, соприкоснулся лбом с его, чувствуя нежность, мягкость и вместе с тем столь чувственную ауру души, что впервые за долгое время горела за себя и за него.       Ох, Ларри… Мне жаль, что я вынуждаю тебя доверять мне вслепую. Мне жаль, что я не могу быть с тобой честен, как ты со мной. Мне так жаль, что своими действиями я сам пролагаю между нами пропасть… Но поверь мне, пожалуйста. Пожалуйста, поверь, что когда-нибудь…       — …я расскажу тебе всё. Обязательно.